История террора 1792-1794 гг. Том пятый

Декрет от 29 ноября предоставил новой Коммуне право выбрать из своей среды трех своих членов для временного исполнения функций прокурора-синдика и его заместителей. Но законодатели забыли установить различие между выборами первой степени, производимыми секциями, и выборами второй степени, производимыми Советом. Желая закончить скорее, чем лучше, опасаясь затянуть голосование, как это только что произошло с назначением мэра, они предписали в общей форме, что все выборы, предназначенные для обновления муниципалитета, будут производиться одним голосованием и относительным большинством, каково бы ни было число голосующих.

Этот ускоренный способ понятен для срочных и чрезвычайных назначений, производимых 48 секциями, но он перестает быть понятным, когда речь идет о выборах в среде относительно немногочисленного совета. Это полное уподобление двух столь различных видов выборов доказывает лишний раз плачевное легкомыслие вождей конвентского большинства, то есть жирондистов, которые не умели предвидеть самые простые последствия декретов, которые они предлагали, и которые очертя голову бросались в опасности, которых им помогло бы избежать малейшее знание людей и вещей.

Выборы второй степени были произведены так же, как и выборы первой степени, меньшинством, голосующим в отсутствие большинства. Из 144 членов Совета было лишь 59 голосующих: Шометт получил 31 голос на должность прокурора-синдика; Эбер — 34 и Лебуа — 31 на должности первого и второго заместителей. Ни один из трех избранных не получил четверти голосов, которые должны были быть поданы, и, однако, Эбер и Шометт были героями дня. С тех пор как Дантоны, Робеспьеры, Бийо-Варенны покинули Ратушу, чтобы войти в Конвент, все постановления Генерального совета вдохновлялись и направлялись Шометтом и Эбером. Временно облеченные с сентября функциями прокуратуры, эти два человека непрестанно требовали принятия самых революционных мер. Их имена читались под всеми постановлениями, всеми прокламациями Коммуны. На торжественных приемах, на общественных празднествах именно их видели во главе всех депутаций; именно их слышали ежедневно и повсюду, когда они брали слово от имени 48 секций, от имени Коммуны, от имени народа. Неизвестный до 10 августа, Шометт завоевал восхищение трибун Ратуши своим напыщенным красноречием, высокопарными сравнениями и странными сближениями, которыми были усыпаны его речи. Знаменитый в предместьях уже несколько лет благодаря своему грязному листку «Отец Дюшен», Эбер без труда стал оракулом простонародья, язык которого никто лучше него не умел писать и на котором не умел говорить. Лебуа был лишь статистом, который появился лишь на мгновение на политической сцене [53].

Когда все выборы были произведены, приступили к водворению различных властей, ими созданных. Именно в этом торжественном случае, вступая во владение креслом, предназначенным для прокурора-синдика, Шометт дал председателю, спросившему его имя и фамилию, тот знаменитый ответ: «При старом режиме меня звали Пьер-Гаспар Шометт, потому что мой крестный верил в святых; но после Революции я принял имя святого, который был повешен за свои республиканские принципы; поэтому теперь меня зовут Анаксагор Шометт» [54].

IX

Уходя, Коммуна 10 августа пустила парфянскую стрелу в своего самого высокопоставленного врага — министра внутренних дел. Впрочем, её донос был лишь сводкой тех обличительных речей, что ежедневно произносились у якобинцев против Ролана, добродетельного, вечно добродетельного Ролана[55]; лишь копией длинного обвинительного акта, незадолго до того выпущенного братьями и друзьями против их прежнего единоверца под заглавием «Обращение к восьмидесяти четырём департаментам»[56]. Но все эти последовательные выпады мясников ни к чему не привели. Министр внутренних дел оставался на своём месте, и огромное большинство Конвента, казалось, было твёрдо намерено его там удержать. Следовательно, нужно было во что бы то ни стало лишить его доверия и уважения Национального собрания; для этого не было лучшего средства, чем показать, что он злоумышляет не против якобинства вместе с жирондистами, а против Республики вместе с эмигрантами.

И вот самый неугомонный из демагогов, Шабо, только что наложил руку на некоего дипломатического шпика по имени Ахилл Виар. Этот субъект, как и все ему подобные, был весьма расположен доносить на тех, кто отказывался пользоваться его услугами согласно тем заслугам, которые он себе приписывал, или платить ему ту цену, которую он себе назначал. 7 декабря бывший капуцин привёл его в небольшой кружок монтаньяров — Энграна, Ровера, Ла Виконтери, Руампа, Тальена, Монтана и Базира, — все они состояли в Комитете общественной безопасности, но составляли там лишь меньшинство.

В форме протокола записываются все небылицы, продиктованные этим низкопробным интриганом, который хвастается, что получил от министра иностранных дел Лебрена через посредство Фоше поручение отправиться шпионить за эмигрантами, проживающими в Лондоне. Он, по его словам, видел д'Эгийона, Талейрана[57] и прочих. Он был представлен нескольким епископам и нескольким вельможам старого режима. Он также беседовал с Нарбонном, и этот бывший министр Людовика XVI сделал ему признания, компрометирующие Ролана. Наконец, по возвращении он получил записку от госпожи Ролан, назначавшую ему свидание, на которое он, впрочем, не явился.