История террора 1792-1794 гг. Том пятый

Как только диктаторы Ратуши узнают об этом шаге, они мечут громы и молнии. Они обвиняют временного мэра в вероломстве, предательстве, более того, в вопиющем нарушении закона. Эти непрестанные хулители законности громко взывают к ней; эти узурпаторы, сосредоточившие в своих руках все финансовые, административные, политические полномочия, внезапно воспламеняются прекрасным рвением к прерогативам департаментского совета, который они сами в течение трех месяцев поносили, освистывали, лишали полномочий, сводили к самой подчиненной роли. Они доносят ему на Буше-Рене и его коллег как на виновных в нарушении всех правил иерархии, непосредственно обратившись со своей петицией к Конвенту[20].

Департамент не успел рассмотреть это мнимое нарушение закона, так как комитет законодательства оказался готов представить свой доклад в срок, установленный Конвентом. На заседании 24-го Пиорри, довольно малоизвестный депутат, явился от имени этого комитета подтвердить во всех пунктах утверждения Буше-Рене: «Муниципальный корпус Парижа, — сказал он, — вместо сорока восьми членов, из которых он должен состоять согласно органическому закону, насчитывает лишь десять-двенадцать; одни перешли в Конвент или в департамент, другие — на должности мировых судей и полицейских комиссаров[21]. Назначение муниципальных должностных лиц — последний акт конституирования муниципалитета. Это конституирование только начинается и будет завершено лишь через два месяца и более. Без сомнения, десять-двенадцать муниципальных должностных лиц, оставшихся на своих постах, исполняют свой долг с таким же разумением, как и усердием, но они не могут удовлетворить потребности сложного управления такого города, как Париж. Как можно пополнить законное число муниципальных должностных лиц Парижа? Следует ли для проведения этих выборов созвать старый совет, который не собирался с 10 августа? Следует ли поручить их формирование повстанческим комиссарам[22]? Но старый совет, возможно, не внушал бы достаточного доверия, а с другой стороны, 288 комиссаров были назначены без протоколов их избрания[23]; редко даже все они собирались вместе, никогда не было постоянного, закрепленного, подлинного списка. Они образуют подвижную картину, отзываемую по усмотрению каждой секции». Из этих посылок докладчик заключает, что, поскольку ни одна из двух предложенных сторон неприемлема, следует прибегнуть к третьему, гораздо более радикальному средству: «Немедленно и полностью обновить совет, который должен избрать муниципальных должностных лиц и из состава которого они должны быть взяты». Выводы петиции Буше-Рене оказываются, таким образом, существенно изменены; для него нужно было лишь пополнить число муниципальных должностных лиц, ведающих деталями городского управления; в докладе Пиорри речь идет не менее как о том, чтобы, так сказать, очистить место; распустить пресловутую повстанческую Коммуну, считать недействительными и не имевшими места, если не ее акты, к сожалению непоправимые, то по крайней мере ее полномочия; признавать законными мандаты лишь тех двенадцати муниципальных должностных лиц, которые являются последними остатками прежней администрации.

Согласно предложенному декрету[24], число членов Генерального совета коммуны устанавливалось в 144 человека; в трехдневный срок должны были быть избраны сто тридцать два гражданина, которые вместе с двенадцатью муниципальными должностными лицами в должности должны были временно образовать Генеральный совет до окончательного обновления, предписанного законом от 19 октября 1792 года. Выборы 132 новых членов должны были производиться по три от каждой секции; те секции, которые уже были представлены одним или двумя муниципальными должностными лицами в должности, должны были просто дополнить число до трех. Ввиду срочности выборы должны были производиться одним туром голосования и относительным большинством голосов. Временный Генеральный совет, составленный таким образом из 132 новых избранников и 12 сохраненных муниципальных должностных лиц, был обязан в трехдневный срок произвести выборы членов муниципального корпуса. Наконец, предусматривался случай, когда некоторые секции пренебрегут проведением выборов в предписанный срок; совет департамента получал поручение назначить комиссаров вместо тех, кого должны были избрать непокорные секции.

После чтения этого проекта декрета никто не осмеливается взять слово. Предложение комитета законодательства принимается, таким образом, без возражений.

Но Коммуна не проявляет такой робости, как ее друзья в Собрании. Уже на следующий день, ссылаясь на разницу между числом муниципальных должностных лиц, еще находящихся в должности, и цифрой, названной временным мэром, она издает новое постановление с анафемой против Буше-Рене и муниципального корпуса[25].

Конвент весьма мало тронут жалобами Коммуны и ограничивается исправлением ошибки в цифрах, на которую ему указывают с таким шумным гневом. 29-го подтверждающий и поясняющий декрет к декрету от 24-го устанавливает в сто двадцать два число советников, подлежащих избранию, и в двадцать шесть число муниципальных должностных лиц, которых следует взять из этих новых избранников, чтобы вместе с двадцатью двумя, находящимися тогда в должности, образовать корпус, ведающий управлением городскими делами. Этот второй декрет, заполняя пробел, существовавший в первом, уполномочивает новый Генеральный совет назначить самому из своей среды, вопреки органическому закону от 21 мая — 27 июня 1790 года, трех граждан для временного исполнения функций прокурора-синдика и его заместителей[26].

Декреты от 24 и 29 ноября не содержали никакого постановления относительно назначения мэра, потому что можно было надеяться, что после стольких безрезультатных голосований наконец удастся прийти к правильным выборам.

Из-за категорического отказа д'Ормессона борьба сосредоточилась между Люилье, кандидатом якобинцев, и Шамбоном, кандидатом умеренных. Из 10 223 голосовавших[27] шестой тур дал 3 632 голоса Шамбону и только 2 491 Люилье; при перебаллотировке из 11 365 голосовавших[28] якобинцам удалось получить лишь 3 906 голосов для Люилье; 8 358 были отданы Шамбону, который оказался, таким образом, окончательно избранным мэром Парижа 30 ноября. Это назначение, сделанное столь блестящим большинством, должно было быть и было сочтено свободно данным одобрением жителями Парижа декретов от 24-го и 29-го, осуждением без возможной апелляции Коммуны 10 августа.

V

Эта узурпаторская власть, не имея более возможности обманываться относительно своего скорого исчезновения, использует свои последние мгновения, чтобы увековечить память о своих революционных подвигах и обрушить на своих главных врагов последние доносы.

26 ноября, сообщая секциям декрет от 24-го, она приказывает составить список всех граждан, входивших в Генеральный совет со времени последней революции, с указанием тех, кто поклялся умереть на своем посту[29]. Кредит в 400 000 ливров был открыт декретом Коммуне для раздачи пособий раненым и сиротам 10 августа; была назначена комиссия для сбора имен имеющих на то право[30]. Совет, чтобы обессмертить имена основателей Республики, постановляет, что таблица с именами граждан, погибших или раненых в день 10 августа, будет выставлена в зале его заседаний, увенчанная гражданским венком[31].

Прославившись, таким образом, в тех, кто погиб за нее, и в каждом из тех, кто составлял ее в дни ее торжества, повстанческая Коммуна поручает четырем своим членам[32] составить обращение к сорока восьми секциям и восьмидесяти трем департаментам, чтобы сообщить им о хитрых и лживых маневрах, посредством которых муниципальный корпус добился от Конвента двух декретов, предписавших временное переизбрание Генерального совета[33]. Она предписывает Буше-Рене положить на стол петицию, которую он представил для получения этого переизбрания, а также письмо о созыве нового Совета — документы, которые должны быть переданы в секретариат после того, как будут парафированы председателем, заместителем прокурора-синдика и секретарем-письмоводителем Коммуны.

Но был человек, на которого бывшие диктаторы Ратуши злились еще больше, чем на временного мэра. Это был Ролан, который своим докладом от 29 октября о состоянии Парижа разоблачил все гнусности, в которых они провинились. 22 ноября секция Пик — секция Робеспьера — объявила в постановлении, переданном сорока семи другим секциям, что министр внутренних дел утратил ее доверие[34]. Дав этому постановлению свою высшую санкцию, Генеральный совет поспешил поручить семи своим членам рассмотреть поведение министра, объявленного подозрительным, и пригласить всех граждан предоставить сведения против него[35]. 29-го обвинительный акт окончательно составлен. Он тотчас одобряется и отправляется в Конвент под названием «Обращение с доносом на преступное поведение министра Ролана».

Национальное собрание получает это обращение в воскресенье 2 декабря вечером[36]. Оно передает его в один из своих комитетов, который хоронит его в своих архивах. Мы нашли его там и, несмотря на его длину, приводим целиком. История, по нашему мнению, не может пренебречь столь характерным документом.

«Граждане законодатели, момент нашего вступления в должность комиссаров муниципалитета был моментом силы, и вы прославили мужество людей 10 августа; момент нашего возвращения в наши секции не будет отмечен слабостью. Мы приходим в последние мгновения существования, которое уже давно тяготило наши сердца, представить вам важные истины, говорить с вами как свободные люди.

Мы приходим донести вам на министра Ролана как на недостойного нашего доверия, недостойного доверия граждан, которых мы имели мужество представлять в бурные времена образования Республики.

Поджигательские писания против города Парижа циркулируют в других департаментах. Кто — может быть, не автор этих писаний, но кто их оплачивает, кто их распространяет, кто задерживает распространение патриотических газет? Это Ролан.

Был представлен нравственный отчет, и этот отчет также особенно направлен против города Парижа; кто его автор или оплачиватель? Это Ролан.

Уже одна его печатная работа вызвала против этого агента исполнительной власти, столь же честолюбивого, сколь и неверного, постановления нескольких секций, и вы знаете их мотивы.

Но это еще не все; слушайте, законодатели, и судите нас. Мы доносим вам на Ролана как на презревшего конституированные власти, нарушившего закон, велевшего сорвать печати, не дав их признать теми, кто их наложил; как на произведшего во дворце наших бывших тиранов открытия, не приняв никаких законных предосторожностей, как будто человек, стоящий ближе всех к закону, не должен был первым подчиниться ему. Мы доносим вам на него как на имевшего возможность — поскольку он представил вам аналитическую сводку документов, которые он вам привез, согласно его открытию в Тюильри — как на имевшего возможность, говорим мы, изъять часть этих документов[37]. Мы доносим вам на него, наконец, как на осмелившегося представить вам позавчера смуту и мятеж в Париже, оклеветать народ Парижа, который он окружает множеством тайных и злонамеренных соглядатаев, тогда как мир и спокойствие царствуют, несмотря на вероломные усилия агитаторов и, возможно, самого Ролана. Таковы, граждане законодатели, мотивы, которые призывают нас в вашу среду перед нашим расставанием. Зависть и клевета не продиктовали их. Эти две прискорбные страсти никогда не имели доступа в наши души. Люди, спасшие отечество 10 августа, не имеют иной цели, как открыть вам глаза и вырвать Париж у власти, которой ему угрожают интриги нескольких крамольников. Исходя из этих замечаний, очевидно, что Ролан виновен. Скажут ли, что он заблуждается? Скажут ли, что он ниже своего места? В том и в другом случае — пусть он уйдет! Он обязан это сделать ради безопасности Республики; он обязан это сделать ради самого себя; он должен передать людям более достойным, более просвещенным, наконец, истинным республиканцам бремя, которое он не может более нести»[38].

Коммуна 10 августа не совершила бы полного прощания, если бы, напав таким образом на короля дня, она забыла напасть на короля вчерашнего; если бы, попытавшись добиться отставки Ролана, она не потребовала смерти Людовика XVI. Только вместо того, чтобы непосредственно предпринять этот второй шаг, она использует привычный для нее прием. Она поручает своим комиссарам сопроводить к барьеру Собрания депутацию, которая выдает себя за орган сорока восьми секций и которая в лучшем случае делегирована лишь одной из них — секцией Французского Пантеона. Но Конвент не обманывается, и речь его председателя Барера обращена гораздо более непосредственно к комиссарам-представителям, чем к самим петиционерам. Вот, впрочем, требование и ответ.

«Представители французского народа, — говорит оратор депутации, — чего вы медлите совершить национальное мщение? Чудовище, хотевшее уничтожить свободу и равенство, заковано. Скоро оно будет предано вашему правосудию. Зачем давать время фракциям возродиться?.. Разве смерть не может похитить у вас вашу жертву? Тогда к чему послужат все ваши клятвы? Невежество и клевета безнаказанно распространяли бы слух, что французы не осмелились судить своего короля и что они трусливо предпочли отравить его. Устраните даже возможность этого оскорбления; медлить — значит соглашаться на продолжение наших бедствий. Народ, как ни терпелив он, может устать... Итак, секции требуют от вас:

1° Поставить вопрос так, как он должен быть поставлен: Людовик, бывший король французов, достоин ли смерти? Выгодно ли Республике предать его смерти на эшафоте?

2° Удвоить усердие и деятельность, пока будет длиться это дело».

«Граждане, — отвечает Барер, — Конвент не дожидался, чтобы секции Парижа выразили ему свою заботу о суде над последним королем французов. Он всегда будет с интересом выслушивать петиции граждан — это долг; но никакая секция народа никогда не опередит его в вопросах общественного спасения. У него нет ни оцепенения, ни малодушия. У него хватит мужества задушить все фракции, окружающие колыбель Республики, даже нечестивую фракцию унизителей национальной власти... Республика единая и неделимая доверила своим представителям право готовить ее законы и избавить ее как от роялизма, так и от анархии, как от коронованных предателей, так и от продажных крамольников. Национальный Конвент отвечает за это перед отечеством... Национальный Конвент должен дать отчет в своих трудах, мыслях и в суде над Людовиком Предателем лишь всей Республике в целом».

VI

Большинство секций имело в том или ином случае основания жаловаться на невыносимую тиранию тех, кому Барер только что произнес столь странную надгробную речь. Впрочем, многие заурядные вожаки суетились в этих мелких центрах местного влияния и стремились занять место комиссаров, которые уже четыре месяца восседали в Ратуше. Каждый считал себя способным исполнять муниципальные функции с тех пор, как можно было судить о неспособности тех, кого восстание облекло ими. Поэтому многие секции не стали дожидаться результата протестов повстанческой Коммуны против декрета от 24-го; некоторые начали свои избирательные операции уже 27-го, большинство — 28-го; те, кто дольше всех не мог решиться, проголосовали 30-го. Но число избирателей оказалось еще меньше для выбора новых членов Генерального совета, чем для назначения мэра. Средний показатель — один голосующий из десяти — опустился до одного из двадцати. Урны некоторых секций не получили и ста бюллетеней; урны большинства не получили и двухсот. Поскольку назначения происходили относительным большинством, многие избранники получили свои полномочия от поистине смехотворного числа избирателей.

Некоторые комиссары секций Фонтен-де-Гренель, Елисейских Полей, Мон-Блана, Понсо оказались избранными двадцатью и даже шестнадцатью голосами[39]!

При равнодушии огромного большинства парижских избирателей самые известные кандидаты испытали ту же участь, что и самые безвестные; два человека, игравшие в Ратуше в течение трех месяцев и которым предстояло играть важнейшие роли до марта 1794 года, — Эбер и Шометт, были переизбраны: первый пятьюдесятью шестью голосами в секции Бонн-Нувель, второй пятьюдесятью тремя голосами в секции Театр-Франсе[40].

Голосов примерно полусотни демагогов оказалось достаточно, чтобы удержать на курульном кресле этих двух будущих великих жрецов богини Разума и уполномочить их говорить от имени народа Парижа!

Мелкие квартальные агитаторы, которые, устав работать на других, стремились к чести заседать во временном Генеральном совете, в целом преуспели в своих расчетах и маневрах. С другой стороны, несколько секций, воодушевленных несколько реакционным духом, назначили лиц, давно пользовавшихся их доверием, но далеко не одобрявших то, что было сделано за последние четыре месяца. Из ста двадцати двух избранных лишь двадцать восемь входили более или менее долго в состав повстанческой Коммуны. Некоторые другие приобрели известность в различных обстоятельствах. Большинство еще не имело никакой известности.

VII

2 декабря утром Буше-Рене является во главе новых избранников в большой зал Ратуши. Члены повстанческой Коммуны занимают там свои обычные места. Как только они видят, что временный мэр направляется к столу, чтобы занять председательское кресло, они поднимаются в смятении и испускают ужасающие вопли: «Это предатель, это обманщик, люди 10 августа не могут быть под председательством фальсификатора!» Буше-Рене не удостаивает вниманием эти крики и садится в стороне.

Но умирающей власти суждено было получить смертельный удар от того самого, кто был ее послушным слугой, ее слепым орудием, — от Сантерра. Свирепый республиканец, который домогался милостей министров Людовика XVI и которому предстояло однажды броситься к ногам Наполеона[41], прекрасно умел ставить грубость своей мнимой откровенности на службу своим интересам. Всякий раз, когда нужно было приветствовать появление новой власти, он оказывался из первых.

Повстанческие комиссары сопротивлялись первому требованию, сделанному им временным мэром; казалось, они ждали, чтобы от имени народа зрители с трибун пригласили их сохранить свои места. Тем временем они принимали адреса, выслушивали речи и вовсе не помышляли закрывать заседание. Является батальон ветеранов и легко получает разрешение продефилировать по залу; сопровождающий их Сантерр остается у барьера и после их ухода просит слова. Собирается ли он дать сигнал к новому восстанию, предложит ли он своим прежним сообщникам помощь своей шпаги? Нет. Он и не думает поддерживать власть, которая падает; напротив, он заявляет, что среди членов новой Коммуны много граждан, достойных общественного доверия, и что сам он, как республиканец, подал бы в отставку, если бы было возможно, чтобы Коммуна Парижа хоть на мгновение отклонилась от принципов, столь счастливо исповедуемых людьми 10 августа.

Перед этой речью, лишающей их последней надежды, бывшие диктаторы Ратуши склоняют голову, смиряются и расходятся. В половине второго Буше-Рене может наконец занять председательское кресло и объявить о роспуске повстанческой Коммуны[42].

Сантерр сказал правду: многие члены нового Совета были достойны своих предшественников. Это были другие имена, другие лица, но тот же дух. Коммуна 2 декабря не замедлила унаследовать всю злобу, подражать всем беззакониям и всем насилиям Коммуны 10 августа[43]. Новый Совет начинает свое правление вопиющим нарушением Муниципального кодекса. Закон от 21 мая — 27 июня 1790 года, который все еще оставался в силе, установил своего рода право остракизма, осуществляемое каждой секцией в отношении выбора сорока семи других[44]. Своей частной властью новая Коммуна отнимает у них это право и присваивает его себе; она объявляет, что будет окончательно конституирована лишь после того, как удостоверится в гражданских качествах каждого из составляющих ее лиц. Затем, нагромождая беззаконие на беззаконие, она изменяет присягу, которую согласно декрету от 11 августа каждый публичный служащий должен принести при вступлении в должность. К официальной формуле она делает добавления, являющиеся формальным отрицанием закона о примирении и успокоении, принятого Законодательным собранием. Каждый член, вызываемый секретарем-письмоводителем, обязан заявить, что он не только не был отстранен Коммуной 10 августа от публичных функций, которые он ранее исполнял, но и что он не подписывал никакой антигражданской петиции и не состоял ни в каком реакционном клубе[45].

Несколько новых членов оказываются подпадающими под эти категории, изобретенные мнительной инквизицией, в частности двое избранных от секции Братства, бывшего острова Сен-Луи. Эта секция, которая всегда отличалась своими умеренными выборами, осталась верна своим прецедентам. Один из ее комиссаров, Домманже, был довольно малоизвестным адвокатом; но другой, Руайе-Коллар, помощник секретаря-письмоводителя Коммуны до 10 августа, имел в тот день мужество составить акт о насилии, которое самозванцы повстанческой Коммуны и их сообщники учинили над его коллегами и им самим, изгнав их из Ратуши; утром 2 сентября он имел еще большее мужество явиться к барьеру Законодательного собрания, чтобы донести от имени своей секции о слухах-предвестниках готовящихся убийств. При вызове его имени, при его появлении перед столом председателя в собрании разражается страшная буря. Со всех сторон на него обрушиваются с самыми тяжкими обвинениями, с самыми яростными упреками. После долгого обсуждения Совет откладывает его допущение и допущение Домманже[46].

Некоторые другие члены подвергаются той же участи. Этот обвиняется в том, что был другом Лафайета и Байи, их сообщником в деле Марсова поля; тот — в том, что однажды присутствовал на заседании клуба фельянов. Одним ставят в упрек недостаток гражданственности, другим — недостаток честности. Более того, новая Коммуна доходит до того, что подвергает тому же очистительному голосованию двадцать два муниципальных должностных лица, которым не было нужды быть переизбранными своими соответствующими секциями, поскольку они были сохранены формальным постановлением декретов от 24 и 29 ноября. Среди этих двадцати двух находились Кузен и Бидерман. Кузен, ученый профессор Коллеж де Франс, председательствовал в законном Совете в ночь с 9 на 10 августа; он проявил величайшую слабость перед одержимыми с трибун в начале вечера 9-го, а позднее перед самыми наглыми депутациями повстанческих секций[47]. Банкир Бидерман присоединился к Руайе-Коллару в его протесте против насильственной узурпации мнимых комиссаров секций; с тех пор он вступил в открытую борьбу с повстанческой Коммуной и донес на нее Конвенту[48]. Кузен и Бидерман были специально уполномочены в муниципальной администрации всеми вопросами, связанными с продовольствием. Как только их имена произносятся, оба они обвиняются в неспособности и даже в злоупотреблениях; требуют их немедленного ареста. После бурных прений Совет постановляет, что шесть комиссаров будут уполномочены отправиться к ним, проследить происхождение всех договоров, которые они подписали, рассмотреть их поведение во всех деталях[49].

Однако некоторые секции не признавали законности этого очистительного голосования и настойчиво требовали простого и беспрепятственного допущения своих избранников. Депутациям, приходящим выразить свое недовольство, Генеральный совет отвечает объяснительным обращением[50]; затем, сохраняя за собой узурпированное им право остракизма, он признает за каждой секцией право отозвать назначенных ею комиссаров, если они утратили ее доверие.

Это было полным возвращением к методам Коммуны 10 августа, возобновлением приема, который та столь искусно применяла в течение четырех месяцев своего существования, чтобы последовательно устранять членов, которые, по ее мнению, не были на высоте своей миссии.

VIII

Незаконная чистка новой Коммуны приняла бы очень большие размеры, если бы 5 декабря она не была осуждена перед Конвентом Рабо Сент-Этьеном по жалобе секции Братства (остров Сен-Луи). Напрасно Тюрио утверждает, что Генеральный совет лишь воспользовался правом остракизма, созданным законодательством 1790 года. Не желая вступать в обсуждение, Собрание объявляет недействительным и посягающим на суверенитет народа всякое голосование, которое было бы или будет произведено каким-либо административным, муниципальным, избирательным или судебным органом для исключения членов из своей среды.

Но то, что этот декрет мешал вожакам Ратуши делать самим, они попытались осуществить с помощью секций. По печальной превратности всего земного Кузен, чья плачевная инертность и преступное попустительство столь мощно способствовали революции 10 августа, был в декабре уже не более чем жалким реакционером. От его секции, Пантеона, добились двух постановлений, объявлявших всему Парижу, что он утратил доверие своих избирателей[51]. Тот же прием был применен и против других граждан, менее известных, но не менее подозреваемых в модерантизме, чем ученый профессор. Однако, поскольку эти частичные отрешения шли недостаточно быстро, уже 22 декабря, то есть через двадцать дней после вступления нового Совета в должность, было придумано заставить муниципальный корпус[52] объявить, что, поскольку выборы, предписанные декретами от 24 и 29 ноября, являются лишь временными, следует приступить к окончательным выборам. Мы расскажем позднее об этой новой фазе истории парижского муниципалитета, которую историки, наши предшественники, ни описали, ни даже упомянули.