История террора 1792-1794 гг. Том седьмой

Предисловие к содержанию седьмого тома

Седьмой том настоящего сочинения охватывает один из самых напряжённых и трагических периодов Французской революции — весну и начало лета 1793 года. В центре повествования находятся: измена генерала Дюмурье и её последствия для внутренней борьбы в Конвенте; учреждение и короткая, но бурная история Комитета общественного спасения и комиссии Двенадцати; процесс Марата и его триумфальное возвращение в Собрание; разработка так называемой жирондистской конституции; нарастание конфликта между Жирондой и Горой, завершившееся государственным переворотом 31 мая — 2 июня, то есть насильственным исключением из Конвента и арестом ведущих жирондистских депутатов. Том также подробно освещает начало Вандейской войны, положение армий Республики, состояние Парижской коммуны и судьбу членов семьи Бурбонов, оказавшихся во Франции.

Автор стремится не только восстановить фактическую канву событий, но и показать их внутреннюю логику, движущие силы и нравственный смысл. При этом он открыто занимает позицию, сочувственную Жиронде, и рассматривает переворот 2 июня как преступное насилие над национальным представительством, как торжество узурпации, прикрытой именем народа. Эта оценка определяет отбор материала, расстановку акцентов и характер многих примечаний, в которых широко цитируются протоколы Конвента, Коммуны, Комитетов, а также частная переписка и мемуары.

Важной особенностью тома является обилие документальных приложений. Автор приводит протесты депутатов против 2 июня, акты об аресте Бурбонов, допросы герцога Орлеанского и его сыновей, переписку генералов и комиссаров, материалы по началу Вандейской войны, документы о процессе Марата, о временной Коммуне и о судьбе муниципальных чиновников, обвинённых в сочувствии к узникам Тампля. Эти материалы придают повествованию характер не только исторического рассказа, но и своего рода документального свода, предназначенного для проверки и углублённого изучения эпохи.

Освещение событий у других авторов

Автор сознательно полемизирует с рядом историографических традиций. Он отвергает как ультрареволюционную школу, оправдывающую переворот 2 июня соображениями «спасения отечества», так и фаталистическую школу, принимающую свершившийся факт как исторически законный. По его мнению, обе эти позиции — при всём их различии — ведут к нравственной капитуляции перед насилием и к оправданию террора.

В примечаниях он прямо называет имена своих оппонентов. Так, Луи Блан в «Истории Революции» (том VIII) упрекается в том, что слишком снисходительно относится к событиям 31 мая — 2 июня, преуменьшает давление, оказанное на Конвент, и неверно оценивает поведение жирондистов. Автор указывает, что Блан, следуя апокрифическим мемуарам Левассёра (из Сарты), ошибочно утверждает, будто жирондисты без сопротивления приняли адрес Барера 1 июня, тогда как подлинные протоколы и речи Ласурса, Верньо и других свидетельствуют об обратном.

Особое место отводится полемике с наполеоновской традицией, выраженной уже в раннем памфлете Бонапарта «Ужин в Бокере», где падение Жиронды трактуется как доказательство её политической неправоты. Автор видит в этом зародыш культа «свершившегося факта», который позже приведёт к брюмеру и империи, и настойчиво противопоставляет ему защиту права, законности и представительного начала.

Вместе с тем автор не закрывает глаза на ошибки самих жирондистов. Он признаёт их нерешительность, внутренние разногласия, склонность к риторике вместо последовательных действий, неспособность организовать сопротивление и опереться на департаменты. Однако эти упрёки не снимают главного вывода: большинство в Конвенте до последнего момента принадлежало Жиронде, и переворот 2 июня был совершён меньшинством, опиравшимся на вооружённую силу, уличное давление и запугивание. Поэтому автор квалифицирует его как «настоящий государственный переворот, направленный против национального представительства», и считает своим долгом напомнить об этом перед судом истории.

Том строится таким образом, чтобы читатель мог сам сопоставить слова и дела обеих сторон. Речи Робеспьера, Марата, Дантона, Кутона приводятся рядом с речами Верньо, Гаде, Ланжюине, Фонфреда; петиции Коммуны и секций — рядом с протестами депутатов; официальные прокламации — рядом с частными письмами, вскрытыми полицией. Этот контраст должен, по замыслу автора, обнажить механизм захвата власти и показать, как законное большинство было сломлено организованным меньшинством.

Таким образом, седьмой том — не просто хроника событий, но и нравственно-политический акт: восстановление чести побеждённых, документирование насилия и предостережение против любых форм оправдания переворота «именем народа».

КНИГА XXXIII. — СОЗДАНИЕ КОМИТЕТА ОБЩЕСТВЕННОГО СПАСЕНИЯ.

I. Дантон обвинен в связях с Дюмурье (30 марта). — II. Комитет общей обороны доводит до сведения Конвента меры, принятые им против генерала и его приверженцев (1 апреля). — III. Жиронда возобновляет свои нападки на Дантона. — IV. Дантон защищается и выступает со встречными обвинениями против Жиронды. — V. Незаконное собрание комиссаров секций в Епископстве, разоблаченное Барером. — VI. Конвент узнает об аресте своих комиссаров. — VII. Робеспьер обвиняет Жиронду в пособничестве Дюмурье. Бриссо защищает ее. — VIII. Секции направляют депутации с требованием преследования сообщников Дюмурье. — IX. Конвент заменяет Комитет общей обороны Комитетом общественного спасения. — X. Постановляется декрет об аресте всех Бурбонов, проживающих во Франции.

I

В то время как на северной границе совершалась измена Дюмурье, что происходило в Париже?

Мы оставили Конвент в тот момент, когда он вызывал генерала к своей решётке (заседание 30 марта). Можно было предположить, что различные партии, молчаливо согласившись на перемирие в несколько дней, будут ожидать результата миссии, порученной Камю и трём его коллегам. Но завсегдатаи кружка госпожи Ролан, вдохновляемые этой Эгерией с непрестанными подозрениями и неумолимой ненавистью, занимались поисками мнимых заговоров, вместо того чтобы сосредоточить всё своё внимание на слишком реальных опасностях, которые их окружали. Последняя миссия, которую Дантон и Лакруа только что согласились принять при Дюмурье, молчание, которое первый хранил по возвращении, казались им доказательством сговора этих двух людей с мятежным генералом; поэтому они выжидали случая, чтобы дать выход всей ярости, которой они были охвачены против бывшего министра юстиции и его наперсника. Этот случай не замедлил представиться. Комиссары Конвента ещё не уехали, как случайное происшествие внезапно вновь разожгло едва потухший пожар.

Один из секретарей только что зачитал письмо, в котором два монтаньяра, Антуан и Левассёр (из Сарты), находившиеся с миссией в департаментах Мёрт и Мозель, обвиняли жирондиста Салля в ведении контрреволюционной переписки с некоторыми из его земляков. Дантон требует передать инкриминируемую переписку на стол председателя. Весьма резкие протесты раздаются на некоторых скамьях правой:

— Требуйте сразу инквизицию!

— Пусть прежде всего Дантон отчитается; пусть он скажет нам, на что он употребил четыре миллиона секретных расходов!

— Что касается меня, — восклицает один из депутатов, — я требую исполнения декрета, в силу которого Дантон должен отчитаться перед нами о положении в Бельгии. Важно, чтобы мы знали все действия наших комиссаров.

Задетый за живое этими перекрёстными требованиями, Дантон бросается на трибуну.

— Вы постановили декретом, — восклицает он, — чтобы Камю и я, единственные из комиссаров при Северной армии, находящиеся сейчас в Париже, отчитались о том, что мы видели и сделали в Бельгии. Письма, недавно поступившие в ваш Комитет общей обороны, сделали этот отчёт менее важным в том, что касается положения армий, поскольку это положение изменилось. Эти письма потребовали временных мер, которые вы декретировали. Я был готов и готов до сих пор подробно объясниться — и об истории войны в Бельгии, и о генералах, и об армии, и о поведении комиссаров. Пора, чтобы всё стало известно.

— Да! да! — кричат из разных частей зала.

— Пора; тем более что я замечаю, что в Собрании внушали, будто несчастья Бельгии могли быть в большей или меньшей степени вызваны влиянием, ошибками или даже преступлениями ваших комиссаров. Так вот! Я беру на себя с этой трибуны торжественное обязательство всё сказать, всё раскрыть, ответить на всё; я прошу, чтобы завтрашнее заседание было посвящено предварительному отчёту, ибо нужно будет выслушать многих лиц, допросить многих начальников. Увидят, испытывали ли мы недостаток любви к народу, когда не захотели внезапно лишить армию военных талантов, в которых она нуждалась, и отстранить людей, чьи политические взгляды мы, однако, оспаривали; и не спасли ли мы, напротив, армию. Увидят, например, что если бы мы придали этому знаменитому письму, которое читали повсюду, кроме этой залы (письму от 12 марта), те последствия, которые мы могли бы ему придать, как только оно стало нам известно; увидят, что если бы мы в этом случае не проявили в нашем поведении осторожности, которую нам диктовали события, армия, лишённая командиров, отступила бы к нашим границам в таком беспорядке, что враг вошёл бы вместе с ней в наши крепости. Я не прошу ни пощады, ни снисхождения. Я исполнил свой долг в тот момент, как исполнил его 10 августа. Я призываю сегодня на себя все объяснения, все виды обвинений, ибо я решился всё сказать.

Я представлю вам свои отчёты. Эти отчёты, предмет стольких клевет, надеюсь, окажутся достаточными, чтобы устранить преграду, которая нас ещё разделяет.

Наши беды проистекают из наших раздоров. Так узнаем же друг друга. Как получается, что одна часть представителей народа называет другую заговорщиками; что эти обвиняют первых в намерении устроить их избиение? Было время для страстей. Они, к несчастью, в порядке природы. Но нужно наконец, чтобы всё объяснилось, чтобы все судили друг друга и узнали друг друга. Что касается меня, я отвечу категорически на обвинения, которые мне были или будут предъявлены здесь, в этом собрании, у которого вся вселенная служит галереей. Если есть среди вас хоть один, кто испытывает малейшее сомнение в моём управлении как министра, если есть хоть один, кто желает повторных отчётов, хотя все документы уже переданы в ваши комитеты; если есть хоть один, у кого есть подозрения относительно моего управления в части секретных расходов Революции, пусть он завтра поднимется на трибуну, и пусть всё откроется, пусть всё будет обнажено. Я призываю того, кто мог бы предположить у меня замыслы честолюбия, растрат, какого-либо должностного преступления, объясниться завтра откровенно по поводу этих подозрений, под страхом быть признанным клеветником. Я никогда в жизни не написал ни строчки для своего оправдания. Однако, свидетельствую перед всеми вами, с самого начала Революции меня изображали в самых отвратительных красках. Разве не требовали не раз моей головы? Она всё ещё здесь. Она здесь и останется. Пусть каждый употребит ту голову, которую получил от природы, не для служения мелким страстям, но для спасения Республики. Объяснимся откровенно, категорически; затем, освободившись от недоверия, мы перейдём к рассмотрению нашего политического положения. Неужели это недоверие, когда хотят сблизиться, так трудно устранить? Я говорю: далеко не так, чтобы в недрах этого собрания существовали те заговоры, которые друг другу приписывают. Слишком долго взаимная жажда мести, внушённая предубеждениями, замедляла движение Конвента и уменьшала его энергию, разделяя его. Объединимся по общему согласию для суровых и твёрдых мер, которых требует народ, возмущённый изменами, жертвой которых он так долго был. Нет, Франция не будет вновь порабощена; она может быть потрясена; но народ, как Юпитер Олимпийский, одним мановением обратит в ничто всех своих врагов.

Этот призыв к примирению не имел никакого результата, да и не мог его иметь. Рука, которую Дантон, казалось, хотел протянуть своим противникам, была обагрена сентябрьской кровью. Жирондисты не могли её принять. Их отказ отбросил трибуна, быть может, раскаявшегося, в ряды их самых ожесточённых врагов.

Ласурс, у которого был уже готовый обвинительный акт против Дантона, понял, что сейчас не время его представлять, и потребовал отсрочки обсуждения до тех пор, пока Дюмурье не предстанет перед решёткой Конвента. Ибо, сказал он, не желая в данный момент обвинять кого бы то ни было, я считаю дезорганизацию бельгийской армии следствием заговорщического плана; всё, что мы слышали до сих пор, может дать нам лишь предположения; нам необходимо получить достоверные сведения.

Отсрочка обсуждения была проголосована, и сам Дантон не возражал против неё. Он заплатил дерзостью, сам выйдя навстречу обвинениям своих противников. Удовлетворённый тем, что заставил их отступить перед своей мнимой откровенностью, он стал ждать.

II

Если письмо Дюмурье вызвало сильное волнение в недрах Конвента, оно должно было, естественно, привести в ярость Коммуну, секции, народные общества.

Уже 27 марта секция Прав человека выступила инициатором движения; она заявила, что спасение общественного дела может быть осуществлено лишь энергией самого суверенного народа; что она, со своей стороны, стоит на ногах, готовая защищать свободу; что братьям из сорока семи секций будет предложено направить комиссаров в центральный пункт, и эти комиссары должны будут неустанно заниматься средствами спасения Республики от пропасти, в которую клеветническая и свободубийственная фракция и вероломные генералы хотели низвергнуть общественное дело и свободу.

На следующий день двадцать семь секций присоединились к этому постановлению и направили своих комиссаров в Епископство. Собравшись в капитульном зале, эти комиссары избрали своим председателем Трюшона, человека сентябрьских убийств, и учредили себя в качестве центрального собрания общественного спасения и переписки с департаментами, под покровительством народа.

Об этом немедленно сообщается Генеральному совету Коммуны, который по требованию Шометта санкционирует учреждение центрального собрания, выделяя ему канцелярские расходы[1]. Совет одновременно постановляет, что на следующий день, в воскресенье, в день, когда петиционеры обычно принимаются у решётки Собрания, он явится туда в полном составе, чтобы потребовать от Конвента применить к Дюмурье закон, карающий смертной казнью всякого, кто будет домогаться короля, диктатора, какого бы то ни было тирана.

Адрес Коммуны с большой помпой приносится в Конвент вице-председателем Генерального совета; Паш пожелал на этот раз воздержаться, из-за своих прежних столкновений с Дюмурье. Новое доказательство, говорил муниципальный оратор, деликатности его прекрасной души[2].

Собрание молча выслушивает этот адрес, в котором Дюмурье сравнивался с новым Бренном, кладущим жизнь своих сограждан на весы своего честолюбия. Оно голосует за его напечатание, но ничего не решает, потому что хочет прежде всего заслушать доклад, который его Комитет общей обороны обещал на завтра, 1 апреля.

В этот день, действительно, при открытии заседания, Камбасерес зачитывает три документа, послуживших основанием для решений, которые Камю[3] заставил принять позавчера: 1) письмо Дюмурье от 12 марта, письмо, которое все знали, но которое ещё не было официально оглашено с трибуны; 2) другое письмо того же генерала военному министру от 28 марта; 3) протокол, составленный тремя комиссарами исполнительной власти — Проли, Перейрой и Дюбюиссоном — о беседе, которую они имели в Турне с Дюмурье[4].

Эти документы, добавляет Камбасерес, доказывают, что главнокомандующий Северной армией стоит во главе обширного заговора, цель которого — восстановить королевскую власть во Франции. Ваш Комитет принял ряд решений, о которых он считает нужным пока умолчать, если только вы не прикажете нам говорить. Но мне поручено сказать вам: 1) что мы распорядились подвергнуть домашнему аресту трёх лиц, подписавших протокол, который я вам только что зачитал; не потому, что мы сомневаемся в его правдивости, но мы сочли нужным принять эту меру для их личной безопасности и для сохранения столь ценных свидетелей; 2) что мы приняли меры, чтобы обезопасить себя от всех тех, кто в силу своего происхождения, интересов, привычек, связей и положения может быть заподозрен в желании восстановления королевской власти[5].

Указанный мною мотив побудил бы нас включить в число лиц, которых было бы целесообразно задержать, граждан Эгалите и Сийери; но наше уважение к национальному представительству остановило нас, и мы сочли нужным пригласить их в нашу среду. На вопросы, заданные ему председателем, гражданин Эгалите ответил, что он с удовольствием смотрит на все принятые меры, что он сам просит применить к нему все те меры, которые Комитет сочтёт уместным принять; что он желает, чтобы его поведение предстало перед всеми и чтобы хорошо известная истина заставила замолчать его клеветников.

III

Как только Камбасерес спускается с трибуны, Сийери спешит подняться на неё, чтобы заявить о своём республиканизме и объяснить отношения, которые он мог иметь с Дюмурье. Фонфред, который, как и большинство жирондистов, преследовал герцога Орлеанского совершенно особой ненавистью, восклицает: Сийери только что объяснился; пусть Эгалите объяснится в свою очередь, это его право. Но когда оба обвиняемых будут выслушаны, я требую, чтобы обсуждение было отложено до того момента, когда Дюмурье будет доставлен к решётке. Сегодня оно не может быть полезным.

Робеспьер, который никогда не имел сношений с Дюмурье и не боится быть скомпрометированным в объяснениях, вызванных докладом Камбасереса, настаивает на немедленном обсуждении. Конвент принимает его мнение, и жирондист Пеньер начинает атаку. Именно, говорит он, два депутата, Дантон и Лакруа, помешали публичному оглашению письма от 12 марта; они обещали добиться от Дюмурье отказа от этого письма, а в случае отказа генерала — самим предложить декрет об обвинении. Что же произошло, однако? Дантон, вернувшись из Бельгии, не явился ни в Собрание, ни в Комитет общей обороны. Я внёс предложение вызвать его. Он пришёл; я спросил его тогда и спрашиваю ещё сегодня, почему, пообещав добиться от Дюмурье отказа от письма и не сделав этого, он не потребовал против него декрета об обвинении.

— Как! — отвечает Дантон, — это тех, кто постоянно находился в оппозиции к Дюмурье, обвиняют сегодня в том, что они его сообщники! Чего хотел Дюмурье? Установить в Бельгии систему на свой лад, делать там займы, настраивать умы так, чтобы помешать всякому объединению, и обеспечить себе средства вести переговоры с аристократами этой страны. Так вот! Это ваши комиссары расстроили его замыслы и добились голосования бельгийских провинций за присоединение.

Дюмурье восстаёт против присоединения Эно, которое, говорит он, было произведено сабельными ударами. Это ваши комиссары его осуществили.

Во время моего последнего свидания с генералом я понял, что от него больше не следует ожидать ничего, кроме гибельного для Республики. Прибыв в Париж в девять часов вечера, устав с дороги, не зная, заседает ли Комитет общей обороны, я туда не пошёл; я явился туда на следующий день; и там я заявил, что Дюмурье говорил нам, Лакруа и мне, самые чудовищные вещи; что он осмелился сказать, будто Конвент состоит из трёхсот глупцов и четырёхсот негодяев. Я предложил против него суровые меры. Мои коллеги по Комитету сочли меня человеком крайним.

Сегодня утверждают, что мы проявили слишком много снисходительности к главнокомандующему Северной армией; нас упрекают, что мы не приказали его арестовать. Но могли ли мы это сделать, одни посреди армии? Какой генерал взялся бы арестовать Дюмурье по нашему требованию? Мы исполнили свой долг. Я призываю на свою голову самую суровую ответственность, убеждённый, что моя голова, далёкая от того, чтобы пасть, будет головой Медузы, которая заставит трепетать всех аристократов.

Сквозь эти довольно бессвязные объяснения Дантон, чувствовавший себя уязвимым, позволял, как видно, пробиваться желанию держаться в обороне. Поэтому он ограничился предложением учредить чрезвычайную комиссию, которой поручалось бы рассмотреть поведение членов Конвента, посланных в Бельгию. Чтобы вынудить его к явному и окончательному разрыву с Жирондой, понадобилось, чтобы он был доведён до крайности одним из самых неистовых ораторов этой партии.

Ласурс сам требовал позавчера, чтобы всякое обсуждение бельгийских дел состоялось лишь после явки Дюмурье к решётке. Но его нетерпение и нетерпение его друзей не позволили ему ждать так долго. Уже несколько дней его филиппика была готова; он выжидал благоприятного момента, чтобы её произнести. Едва бывший министр юстиции покинул трибуну, как жирондистский оратор завладевает ею; он начинает с заявления, что не намерен предъявлять формальное обвинение Дантону и Лакруа; что у него есть лишь предположения, которые он должен представить Собранию. Тщетные ораторские предосторожности! Чувствуется, что он хочет поразить своих противников в самое сердце, уже по тому, как он ставит вопрос: Дюмурье замыслил план контрреволюции; замыслил ли он его один? Дантон утверждает, что он не мог, не осмелился приказать арестовать Дюмурье, а между тем он заявлял нам за некоторое время до того в Комитете, что армия настолько республиканская, что если бы её командующий был объявлен вне закона, она сама привела бы его к решётке Собрания.

Дантон утверждает, что он сообщил Комитету, что Республике больше нечего надеяться от Дюмурье. Вот что он сказал: Дюмурье потерял голову в политике; но он сохранил все свои военные таланты, и нужно остерегаться вырывать его из армии. Робеспьер требовал, чтобы серьёзно рассмотрели поведение Дюмурье и немедленно приняли решение. Дантон воспротивился этому и заявил, что не следует принимать никаких мер против главнокомандующего Северной армией, пока отступление из Бельгии не будет полностью завершено.

Вот факты; вот как я рассуждаю: я говорю, что существовал план, составленный для восстановления королевской власти, и что Дюмурье стоял во главе этого плана. Что было нужно для его успеха? Нужно было сохранить Дюмурье во главе его армии. Дантон поднялся на трибуну и произнёс величайшую похвалу Дюмурье. Нужно было сделать популярным самого себя; что сделал Лакруа? По прибытии из Бельгии он напускает на себя преувеличенный патриотизм, примеров которого до сих пор не подавал. Он объявляет себя монтаньяром, он гремит против депутатов, голосовавших за обращение к народу, против тех, кого обозначают именем государственных людей. Делал ли он это до сих пор? Нет. Для успеха, наконец, нужно было держать оба конца нити. Лакруа остаётся в Бельгии; Дантон приезжает сюда; он присутствует в Комитете общей безопасности и молчит...

Дантон, сдерживавшийся до сих пор, восклицает своим громовым голосом: Это ложь! — и все его друзья повторяют хором: ложь!

Но Ласурс не смущается этими отрицаниями и продолжает так:

Дантон, которому было предложено отчитаться о причинах, заставивших его покинуть Бельгию, говорит нам лишь незначительные вещи. Как получается, что, отчитавшись о положении дел в Бельгии, Дантон остаётся в Париже? Подал ли он в отставку? Нет. Если его намерением было не возвращаться на свой пост, он должен был сказать об этом, чтобы Собрание заменило его; а в противном случае он должен был немедленно туда отправиться. Для успеха заговора Дюмурье нужно было лишить Конвент общественного доверия. Что делает Дантон? Он появляется на трибуне и там упрекает Собрание в том, что оно не на высоте своих обязанностей; он возвещает новое восстание; он возвещает, что народ готов подняться, а между тем народ остаётся спокойным[6].

Чтобы защитить заговор, нужно было преувеличить опасности отечества; Лакруа и Дантон раздувают масштабы наших поражений. Они надеются таким образом достичь двойного результата: робкие души испугаются, трусы спрячутся; народ, считая себя преданным, будет угрожать головам государственных людей. Так стремились возбудить движение, распустить национальный Конвент, в то время как Дюмурье двинулся бы во главе своей армии, чтобы дать нам короля. Граждане, вот тучи, которые я увидел в поведении ваших комиссаров. Как и Дантон, я требую, чтобы вы назначили специальную Комиссию для выяснения фактов и обнаружения виновных. Народ хочет правосудия. Он достаточно долго видел Капитолий и трон; он хочет видеть Тарпейскую скалу и эшафот. Трибунал, который вы создали, ещё не действует. Я требую, чтобы он отчитывался каждые три дня о делах, которые он рассмотрел, и о тех, которые он расследует. Я требую, чтобы граждане Эгалите и Сийери, которые находятся под подозрением, но которых я далёк от того, чтобы считать виновными, были подвергнуты домашнему аресту. Я требую, наконец, чтобы письма и протоколы, которые вам были зачитаны, были разосланы в департаменты и армии, и чтобы вы сопроводили эти документы обращением. Наконец, чтобы доказать нации, что мы никогда не пойдём на сделку с тираном, я требую, чтобы каждый из нас взял на себя обязательство предать смерти того, кто попытается сделаться королём или диктатором.