История террора 1792-1794 гг. Том шестой

Предисловие к шестому тому

Шестой том монументального труда Луи Мортимера-Терно «История террора» открывает перед читателем один из самых мрачных и решающих периодов Французской революции — эпоху крушения надежд, краха либеральных идеалов и становления системы государственного террора. Если предыдущие тома повествовали о революционном порыве, падении монархии и первых победах, то этот том с беспощадной ясностью показывает, как революция пожирает своих детей, как идеалы свободы и братства уступают место ненависти, подозрительности и взаимному истреблению политических фракций.

Центральное место в этом томе занимает фундаментальное противостояние между двумя главными силами Конвента — жирондистами и монтаньярами. Мортимер-Терно с присущей ему скрупулёзностью, основанной на анализе первоисточников, протоколов заседаний и мемуаров современников, рисует картину стремительного падения жирондистов. Они, ещё недавно бывшие лидерами революции, оказываются в меньшинстве, теряя одну позицию за другой. Ключевым моментом этого процесса становится обновление Комитета общественной безопасности, где монтаньяры, воспользовавшись тактической ошибкой своих оппонентов и атмосферой страха после убийства Лепелетье, захватывают контроль над этим важнейшим органом. Автор подчёркивает, что гибель жирондистов была не только следствием их политической близорукости, но и результатом хорошо организованного давления уличных толп, управляемых якобинцами, что стало страшным предвестником будущих событий 31 мая.

Смерть короля, описанная в самом начале тома, становится той чертой, после которой партии отбрасывают последние остатки сдержанности. Мортимер-Терно блестяще показывает, как казнь Людовика XVI развязала руки не только революционному террору, но и внешней агрессии. С этого момента война с коалицией становится священной войной, а само существование Республики — главной целью, оправдывающей любые средства. В этом контексте особое значение приобретает фигура генерала Дюмурье. Наш автор не просто рассказывает историю его измены; он проводит глубокий анализ, показывая, как амбиции и личная ненависть к Конвенту превратили блистательного победителя при Вальми и Жемаппе в предателя, готового вступить в сговор с врагами Франции. Эпизод с арестом комиссаров Конвента становится кульминацией этого падения. Мортимер-Терно, опираясь на уникальные документы из австрийских архивов, с потрясающей достоверностью воссоздаёт переговоры Дюмурье с принцем Кобургским, обнажая циничную механику его предательства.

Одновременно том раскрывает перед нами трагическую картину распада государства. Две крупнейшие проблемы — продовольственный кризис и военный хаос — автор рассматривает не просто как следствия войны, но как инструменты политической борьбы. Парижский муниципалитет, используя хлеб как рычаг давления на народ, искусственно поддерживал напряжённость, которая выливалась в бунты, грабежи и требования «твёрдой руки». В этих условиях рождается идея Революционного трибунала — орудия, которое должно было заменить стихийный уличный террор «сентябрьских дней» на легализованный государственный террор. Мортимер-Терно с особым вниманием останавливается на дебатах вокруг его создания, показывая, как оба лагеря — и жирондисты, и монтаньяры — по-разному подходят к этой идее. Жирондисты пытаются ограничить его рамками закона, а монтаньяры (во главе с Дантоном, Робеспьером и их союзниками) открыто говорят о необходимости «революционных мер», не скованных обычными формальностями. Эта борьба становится агонией законности.

Нельзя не отметить, что автор не ограничивается только парижскими событиями. Он мастерски вплетает в повествование два других фронта, где разыгрывалась трагедия революции. Первый — это гражданская война в Вандее. Мортимер-Терно, чьи либеральные взгляды не позволяют ему занять чью-либо сторону, с величайшей объективностью описывает причины, движущие крестьянами Запада. Это не просто «роялистский мятеж»; это религиозная война, вызванная насильственной дехристианизацией и преследованием священников. Автор с горечью показывает, что репрессивные меры Конвента, принятые в ответ на первые выступления, лишь разожгли пожар, превратив локальный бунт в затяжную и кровопролитную войну, навсегда оставившую незаживающую рану на теле Франции.

Второй фронт — это попытки экспорта революции и масштабные военные авантюры, такие как катастрофическая экспедиция в Сардинию. Мортимер-Терно с иронией и горькой насмешкой описывает полную некомпетентность и трусость, проявленную марсельской фалангой, и срывает покров с пропагандистских мифов. Эта неудача, как и неудачи на других театрах военных действий, становится прямым следствием всеобщего разложения армии, вызванного чехардой с назначениями, нехваткой снаряжения и, что самое важное, падением дисциплины.

Наконец, в этом томе мы наблюдаем закат парламентской демократии. Дни заседаний Конвента всё чаще похожи на балаган, где голос разума заглушается криками галерей, а ораторы правой стороны подвергаются самым диким оскорблениям и даже угрозам расправы. В этом хаосе кристаллизуются будущие лидеры якобинского террора: Робеспьер, требующий смерти для неугодных; Дантон, с его громогласным популизмом и готовностью называть себя кровопийцей; и Барер, виртуоз политической акробатики, чьи пламенные речи всегда приспосабливаются к обстоятельствам.

Шестой том Мортимера-Терно — это не просто история Франции 1792–1794 годов. Это универсальный трактат о том, как любая революция, лишённая моральных основ и правовых рамок, неизбежно превращается в террор. Автор показывает, как борьба за власть, прикрытая лозунгами о спасении отечества, приводит к уничтожению не только врагов, но и самых лучших, самых честных её сынов. Эта книга — бесстрашный взгляд в бездну, глубочайшее исследование природы политического безумия, актуальное во все времена.

КНИГА XXVI. — КОМИТЕТ ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

I. Обновление состава Комитета общественной безопасности. — II. Отставка Керсена и Ролана. — III. Смещённый с министерского поста, Паш избран мэром Парижа. — IV. Комитет общественной безопасности нарушает свободу личности, свободу печати, парламентскую неприкосновенность. — V. Вопрос о продовольствии. — VI. Цена на хлеб удерживается в Париже на более низком уровне, чем в департаментах. — VII. Бунт 25 февраля. Разграбление бакалейных лавок. — VIII. Преследования, предписанные против грабителей и против Марата. — IX. Финансовые затруднения.

I

Королевская власть только что была обезглавлена в лице её последнего представителя. Те, кто предал её палачу, теперь будут оспаривать друг у друга лоскутья её окровавленного одеяния и взывать к игре силы и случая. В этой страшной партии, где десять раз в год будет решаться судьба Франции, горе побеждённым! Они заплатят головой за малейшую ошибку. Нетерпение или уныние приведут их к одинаково роковому исходу.

Сначала борьба разворачивается среди криков, воплей и проклятий публичной площади. Несколько фракций принимают в ней участие; они истребляют друг друга. Но вскоре зал Конвента становится слишком обширным театром для оставшихся в живых; борьба сосредоточивается в недрах одного или двух комитетов. Самые ожесточённые противники заседают там бок о бок; они меряют друг друга взглядами, касаются локтями, могут видеть, так сказать, игру друг друга. Самые ловкие, посредством фокуса, избавляются от самых беспечных. С этих пор речь пойдёт лишь о том, кто одержит верх из двух групп, между которыми разделяются децемвиры Комитета общественного спасения. По странной насмешке судьбы, победа останется за самыми подлыми и самыми жалкими; им выпадет высший жребий избежать гильотины и влачить долгие годы в изгнании и проскрипции сокрушительное бремя общественного презрения.

Но в ту эпоху, до которой дошёл наш рассказ, эти люди, роковым образом обречённые на участь, ожидающую игроков всякого рода — насильственную смерть или бесчестие, — ещё полны жизни, ненависти и страсти. Они помышляют лишь о новых перспективах, которые открывает перед ними смерть короля; они думают лишь о том, как обратить на пользу своим злобам происшествия, могущие возникнуть из внутренних волнений и европейских осложнений.

В тот самый момент, когда Людовик XVI принимал в башне Тампля последние утешения религии, один из его судей, Лепелетье де Сен-Фаржо, смертельно поражённый убийцей, предстал перед судом Божьим раньше праведника, которого он осудил.

Дерзость, с которой убийство было совершено в Пале-Рояле, у Феврье, в час, когда толпа наполняла залы этого прославленного ресторатора; безнаказанность, которую преступник обрёл в бегстве, вероятно, облегчённом несколькими сообщниками; звание бывшего королевского гвардейца, открыто присвоенное убийцей, — всё должно было усилить впечатление, произведённое подобным событием[1].

Уже утром 21 января весть о покушении на Лепелетье становится известна всему Парижу. В зале Конвента, до открытия заседания, она служит предметом всех разговоров. Демагоги громко провозглашают Лепелетье своим и требуют, чтобы ему были возданы почести Пантеона; они с горечью напоминают, что последняя речь прославленного покойного была резко атакована несколькими ораторами правой; они дают понять полусловами, что депутаты, не голосовавшие за смерть Людовика XVI, быть может, находятся в сговоре с тем, кто хотел отомстить за него; они внушают членам Равнины, голосовавшим вместе с ними в последних баллотировках, что все они отмечены кинжалом убийц и что спасение их — лишь в неразрывном союзе с Горой.

Верньо занимает президентское кресло в тот самый час, когда Людовик XVI восходит на эшафот. Все присутствующие думают о кровавой драме, совершающейся в нескольких шагах отсюда, но никто не упоминает о ней; единственным событием дня, кажется, является убийство Лепелетье. Едва Мор, его коллега по депутации, заканчивает официальный рассказ, как самые яростные монтаньяры осаждают трибуну, чтобы использовать это преступление в пользу своих личных злоб. Жан-Бон-Сент-Андре доносит на Валади за то, что тот напечатал и расклеил на стенах Парижа речь, произнесённую им в защиту короля. Ровер доносит на Шамбона за то, что тот в зале Комитета общественной безопасности обнажил саблю против патриота Сент-Юрюжа. Каррье доносит на Тибо, епископа и депутата от Канталя, за то, что тот написал своим избирателям письмо, в котором осмелился сказать, что Гора состоит из злодеев. Бреар требует немедленно назначить домашние обыски; Осслен и Бурботт поддерживают это предложение.

— Да, — восклицает Барер, — пусть в течение двух суток тот же эшафот, что послужил для тирана, послужит и для его сообщников. Республика была декретирована 21 сентября, но лишь сегодня утром она упрочилась. Не дадим нашим противникам времени опомниться; примем новые меры против наёмников Кобленца; воздадим почести Пантеона Лепелетье, ибо в его лице была поражена вся нация, была осквернена национальная суверенность.

Робеспьер произносит пышный панегирик Лепелетье и охотно напоминает, что, прежде чем пасть под ударами убийцы, мученик свободы подвергался клеветам Жиронды; он пользуется этим намёком, чтобы настоятельно потребовать немедленной проверки счетов Ролана.

Петион хочет ответить Робеспьеру, но его встречают эпитетами труса и клеветника всякий раз, когда он пытается взять слово. Перед лицом ярости Горы и страха Равнины он уже не помышляет о нападении, а лишь о защите; он взывает к опасностям отечества, призывает к союзу и согласию. Голос с крайней левой отвечает ему; этот голос — голос Дантона.

Более, чем кто-либо из его друзей с Горы, он умел скрывать свои замыслы под личиной великодушия и добиваться их успеха с ловкостью, которой его пылкая натура не позволяла бы предположить. Комитет общественной безопасности, важнейший, поскольку в его ведении находилась вся полиция Республики, уже двенадцать дней находился в руках Жиронды[2]; Гора не могла иметь ничего более неотложного, чем вырвать его у своей соперницы. Несколько раз с начала заседания демагоги пытались поставить на голосование обновление Комитета; сам Робеспьер в только что произнесённой речи коснулся этого двумя словами, но Собрание, казалось, пропустило это мимо ушей.

Дантон более ловок и более удачлив: «Граждане, — говорит он, — теперь, когда тирана больше нет, обратим всю нашу энергию, все наши волнения к войне. Будем сражаться с Европой, но реорганизуем Комитет общественной безопасности, дабы он мог быть на высоте своей миссии. Отбросим эту непрестанную систему взаимных обвинений, ибо Франция скоро не будет знать, кому ей оказывать доверие. Что до меня, я чужд всяких страстей; я заклинаю всех, кто меня знает, сказать, кровожаден ли я. Чего только я не сделал для поддержания духа мира и согласия в исполнительном совете! У меня лишь одно желание — умереть за свою страну. Я хотел бы ценой своей крови вернуть отечеству слугу, которого оно потеряло. Я завидую его смерти, я требую для него почестей Пантеона, но говорю вам: лучший способ почтить его память — это поклясться, что мы не разойдёмся, пока не дадим Республике Конституцию».

Речь эту живо аплодируют; самый близкий наперсник бывшего министра юстиции, Фабр д'Эглантин, поддерживает её практический вывод — тот, о котором Дантон лишь вскользь упомянул, но который надлежит вырвать у воодушевления Собрания. «Комитет общественной безопасности, — говорит Фабр, — состоит ныне из слишком значительного числа членов; в таком виде он ничего не может сделать. К тому же он не пользуется доверием нации». Оратор завершает свою речь афоризмом, который кажется глубоким, но пуст по смыслу: «Я знаю лишь одного бдительного и неподкупного часового — это народ; всегда доносы народа расстраивали заговоры. Народ никогда не ошибается»[3].

Собрание, убеждённое этой демагогической фразеологией, тотчас декретирует, что Комитет общественной безопасности будет полностью обновлён и что отныне он будет состоять лишь из двенадцати членов. Тюрио, ободрённый успехом Фабра, возвращается тогда к предложению, уже сделанному Робеспьером. Он требует упразднить бюро, предназначенное для формирования общественного духа, и обязать министра внутренних дел немедленно отчитаться в средствах, предоставленных в его распоряжение для этой цели.

Второе предложение Горы проходит с не меньшей лёгкостью, чем первое. После рокового приговора, вынесенного тремя днями ранее, Жиронда понимает, что стала подозрительной для республиканцев из-за своих колебаний и отлагательных предложений, что она навсегда потеряла поддержку прежних конституционалистов, приложив руку к осуждению Людовика XVI. Она отдаётся на волю течения, не смея более сопротивляться потоку, увлекающему большинство влево. Некоторые из её корифеев, кажется, озабочены лишь одним — изгнать из недр Национального собрания Филиппа-Эгалите, особый предмет её ненависти и страхов. Но тщетно Луве напоминает Конвенту, что он торжественно обещал заняться этим вопросом тотчас после того, как решит участь короля; тщетно он несколько раз восклицает: «Изгоним Бурбонов!» Это delenda Carthago сотрапезника госпожи Ролан остаётся без отклика. Кажется, будто Собрание хочет отстранить всё, что прямо или косвенно могло бы вернуть его мысль к роковой драме, только что совершившейся на площади Революции. Поэтому, когда председатель Верньо объявляет, что получил протокол казни Людовика Капета, оно спешит перейти к порядку дня и прервать заседание.

Депутаты, остававшиеся с утра в зале Манежа, могли тогда сами убедиться в впечатлении, произведённом на парижское население казнью Людовика XVI. Весь день лавки были закрыты, мастерские пусты; торговки рынка, в знак почтительного сочувствия, отказались занять свои обычные места. Сам Марат признавал в своём листке, обычно столь неистовом, что 21 января Париж, казалось, присутствовал на религиозном празднике. Друг народа говорил слишком верно. Разве в тот день не свершилось мученичество невинной жертвы наших гражданских раздоров?

Уныние было всеобщим, тревога повсеместной. Каждый понимал, что Революция вступает в новую фазу, что партии, которые, казалось, согласились на временное перемирие, чтобы судить Людовика XVI, теперь на его трупе вступят в смертельный поединок. Уже утром это перемирие было нарушено монтаньярами. Они воспользовались ужасом, вызванным убийством Лепелетье, чтобы добиться принятия в принципе нескольких важных мер; вечером они властно требуют их применения.

Заседание, прерванное в четыре часа, возобновляется в шесть. Едва Верньо поднимается в кресло, как крайняя левая требует немедленно приступить к голосованию по обновлению Комитета общественной безопасности. Тщетно некоторые депутаты замечают, что по условиям декрета это назначение должно состояться лишь на следующий день. Ничто не может унять нетерпение Горы, ряды которой плотны, тогда как ряды её противников сильно поредели. «Всегда есть время спасти отечество, — говорит Шудьё, — те, кто хочет отложить назначение нового комитета, — лишь заговорщики». — «Да, да!» — хором восклицают все приспешники демагогии. Луве протестует против тиранического давления, которое, кажется, хотят оказать; вопли монтаньяров становятся всё более неистовыми. Верньо вынужден поставить на голосование предложение Шудьё. Оно принимается; затем декрет постановляет: 1) каждый голосующий опустит в урну список, в который впишет двенадцать имён и который будет им подписан; 2) всякий неподписанный бюллетень будет считаться недействительным.

Поимённое голосование начинается с департамента Жиронды. Верньо и Гранженёв заявляют, что, не будучи подготовлены к столь поспешным выборам, они не в состоянии импровизировать список. Другие члены с равной горячностью протестуют против неожиданности, жертвой которой меньшинство хочет сделать большинство. Но исступлённые с крайней левой настойчивостью добиваются того, чтобы все возражения были отклонены.

294 члена из 749, составляющих Конвент, принимают участие в голосовании[4]. Естественно, список, заранее составленный Горой, проходит целиком. Новые избранники — в большинстве своём те самые знаменитые сотрапезники банкета, на котором Виару было дозволено сделать свои разоблачения, подписавшие незаконные приказы об аресте, те самые, кого очистительное голосование 9 января вывело из состава Комитета[5].

II

Заседание следующего дня отмечено двумя происшествиями, показывающими, сколь быстрым и сколь глубоким было падение партии жирондистов.

20 января Керсен, один из депутатов правой, наиболее энергично высказывавшихся против осуждения короля, подал в отставку в письме, которое по праву можно считать одним из самых мужественных поступков той эпохи[6].

Гора потребовала, чтобы депутат, осмелившийся так бросить вызов злобам демагогии, был вызван к барьеру. Керсен является трижды в течение дня 21-го, но не может быть принят; наконец он допущен в начале заседания 22-го. Он не пытается укрыться за законом, запрещающим преследовать представителей за их мнения. Он ничего не хочет брать назад из написанного: «Да, признаюсь, — говорит он, — величайшей жертвой, какую я мог принести отечеству, было сидеть на одних скамьях с Маратом, этим человеком, который осмелился напечатать, что надобно вырезать двести пятьдесят тысяч граждан, и который с трибуны не отрёкся от этой ужасной мысли. Вы уважили в нём свободу мнений — уважайте её и во мне».

Правая требует для Керсена почестей заседания, и даже некоторые депутаты предлагают пригласить его вернуться к своим обязанностям. Но левая напоминает, что закон объявляет бесчестными и изменниками отечества должностных лиц, покидающих свой пост, и, чтобы показать, как она ценит урок, который отставник, кажется, хотел преподать, требует немедленно поставить на голосование порядок дня. Керсен удаляется, аплодируемый несколькими друзьями, освистанный Горой и трибунами[7].

Час спустя разражается другой театральный эффект, подготовленный Жирондой и от которого она ожидала величайшего впечатления. Это отставка Ролана, министра, столько раз клявшегося умереть на своём посту. «Я прихожу, — пишет он, — предложить Конвенту мои счета и мою особу; я полагаю, что исполнил свои обязанности в качестве члена Исполнительного совета, и не намерен уклоняться от ответственности за решения, в которых действительно участвовал; но заявляю, что не подпишу общего отчёта, который должен быть представлен к 1 февраля. Этот отчёт содержит части, относительно которых я никогда не мог получить разъяснений и удовлетворения, особенно в том, что касается поставок для армий и численности их состава»[8].

После этого торжественного заявления Ролан предаётся пространному панегирику собственному управлению:

«Обязанный состоять в переписке со всеми департаментами, я проявил великую деятельность, пылкое усердие, ибо и то и другое присущи моему характеру и моим принципам; преданный свободе даже под деспотизмом, слишком простой в нравах, чтобы нуждаться в деньгах, слишком старый, чтобы желать чего-либо иного, кроме славы, страстно приверженный общественному благу, которое я сделал своим кумиром, я трудился над его осуществлением с той энергией и твёрдостью, которые не страшатся никаких препятствий. Клевета обрушилась на меня; её нелепость может сравниться лишь с её дерзостью. Я всё презрел, я должен был так поступить; нет таких отвращений, преследований, даже опасностей, которых не должен был бы переносить тот, кто посвящает себя свершению добра. Его самоотверженность должна иметь пределом лишь бесполезность, в которую оно обращается, когда сам он более не внушает доверия. Этот момент настал для меня; я обещал оставаться, пока Конвент не объявит о моей отставке, но наше политическое положение таково, что всё, способное поддерживать раздор и недоверие в Законодательном корпусе, может повлечь величайшие бедствия. Быть может, маловажно, что ко мне несправедливы, и моя гибель или гибель моей славы не была бы гибелью Государства. Всё, что может возбуждать тревоги, разжигать страсти, должно быть строго изгнано. Недостаточно, чтобы человек на посту был чист, — нужно, чтобы он не был подозреваем. Я призываю на моё управление всю строгость Конвента, я не страшусь её последствий. Я остаюсь, чтобы ждать их и претерпеть их в стенах Парижа. Я предстаю перед современниками, как и перед потомством, с моими деяниями; они говорят за меня»[9].

Правая встретила аплодисментами самые яркие места письма министра внутренних дел. Она требует его напечатания и рассылки в департаменты. «Нет, нет!» — кричит левая. «Ролан — злодей, — говорит Робеспьер-младший, — у меня в руках документы, которые это доказывают». «Он ввёл Собрание в заблуждение в деле о железном шкафе», — добавляет Тюрио. «Так пусть же его судят», — отвечает Бюзо. После получасового смятения и двух проверок, признанных сомнительными, Конвент в конце концов приказывает напечатать и разослать письмо в департаменты, но одновременно принимает отставку и временно поручает портфель министра внутренних дел министру юстиции Гара.

Жирондисты ожидали совсем иного эффекта от шага Ролана. Они полагали, что подавляющее большинство Собрания откажется лишиться услуг человека, который для них олицетворял добродетель и свободу; что оно отправит депутацию, чтобы умолять его отказаться от отставки; что по меньшей мере оно объявит, как это сделала Законодательная ассамблея несколькими месяцами ранее, что министр, удаляясь, уносит с собой сожаления нации. Ничего подобного не случилось. Пяти месяцев власти оказалось достаточно, чтобы обесценить этого старика с посредственным умом, с короткими и узкими взглядами, который доводил упрямство до нелепости, а гордость до безумия.

III

Однако несколько дней спустя члены Равнины захотели утешить Жиронду за последовательные поражения, которые их равнодушие только что заставило её потерпеть. Речь шла о том, чтобы дать преемника Верньо, чьё председательство подходило к концу. Левая выдвигала Дантона, правая — Рабо Сент-Этьена. Контраст не мог быть более резким; поведение обоих соперников в суде над королём было настолько различным, насколько это возможно. Дантон вернулся из Бельгии специально, чтобы голосовать за смерть; Рабо Сент-Этьен высказался за обращение к народу, затем за простое задержание; по этому случаю он произнёс слова, полные мужества и человечности. Из 355 голосовавших Рабо получил 179 голосов, Дантон — лишь 150.

Как только результат голосования был объявлен, Гора яростно обвинила секретарей в том, что они неправильно собрали голоса; она утверждала, что избрание недействительно, поскольку в урне оказалось лишь 355 бюллетеней. 21-го числа она без всяких угрызений совести захватила важнейший из комитетов Конвента посредством голосования, в котором приняли участие менее трёхсот членов; 24-го она хочет объявить недействительным избрание председателя, хотя новое голосование собрало на 60 голосов больше, чем предыдущее. На этот раз большинство проявляет непреклонность и тремя последовательными голосованиями отвергает требования неистовых из крайней левой[10].