Невеста Тирании

«Иное важнее нашей любви

Так считаешь не ты — так считает Россия»

Невеста, Электрофорез

Пролог

«Госпожа Роса,

Сколько бы вы ни просили меня не обращаться к вам так, я всё равно не могу заставить себя написать “тётушка Марс”. Даже сейчас. Вы были добры ко мне всегда — добрее, чем я заслуживала, — а я отплатила вам бегством. Пусть именно вы советовали мне уехать, я всё равно чувствую себя так, будто бросила вас.

Друзья моего мужа помогли мне организовать путешествие. В один конец.

Прошу вас, не говорите Корбету, где я. Я знаю, как сильно он переживает, и не хочу заставлять его искать меня. Наша дружба значила для меня больше, чем он когда-либо мог понять. Но если я исчезну сейчас, ему будет легче пережить это, чем потом. Передайте ему, что я любила его всем сердцем. И что мне жаль.

Я слишком далеко завела людей за собой. Без меня всё остановится. Так будет лучше. Люди перестанут ждать смуты. Перестанут бояться друг друга. Мне хочется верить, что всё ещё можно исправить, если исчезну только я одна.

Вита не оставляет меня. Иногда мне кажется, будто внутри меня живёт чужая память. Будто кто-то смотрит моими глазами и ждёт, когда я окончательно исчезну.» А я не смогла стать даже достойной оболочкой для неё.

Я пыталась быть той, кем должна была. Но, кажется, заняла место, которое никогда мне не принадлежало.

Не думайте о том, как далеко я готова зайти, чтобы остановить её. Это больше не имеет значения. Если бы не было меня, не было бы и Виты в этом мире. Я знаю это слишком хорошо.

Простите меня, госпожа Роса. Простите за всё.

Я знаю, где должна была быть. Но я туда не пришла.

Там, куда вы идёте, будет лучше без меня.

Навсегда ваша,

Адора Канна»

Предчувствие

Проснулся рано. Я всегда просыпаюсь рано. Но сегодняшнее пробуждение далось мне с трудом. Что-то мешало мне подняться с постели. Предостерегало. Будто стоило не просыпаться вовсе.

За окном шумели деревья. Иногда они стучали ветвями по стеклу. Мне казалось, будто кто-то пытается войти и нарушить наше с ней единение. Предрассветное солнце едва освещало комнату. Я машинально поправил сползший край одеяла и снова посмотрел на пол.

Болит голова. Если бы я не встал, это бы прошло. Обычно это помогало.

Но переборол желание проигнорировать "предчувствие". Раньше я такому не доверял. Поднялся. Увидел. Теперь я верю в предчувствия. В те моменты, когда тело понимает случившееся раньше разума. Я увидел. Но ничего не почувствовал. Это испугало меня сильнее её внезапной смерти.

Её больше не волновало моё присутствие.

Чёрные волнистые пряди аккуратно спадали за её плечи и струились вдоль тела. Только одна непослушная прядь выбилась и легла на лицо, скрыв внешний уголок глаза. Она всегда раздражённо смахивала её назад, не давая мне лишний раз коснуться. Тогда я немного расстраивался. Но старался не показывать это.

Я боялся её разбудить.

Ещё миг созерцания. И я понял. Переживать больше не о чем. Много раз я был рядом с ней. Даже во сне она не выглядела беззащитной. Но мне хотелось представить её нуждающейся в моей помощи. И оттого почувствовать себя важным. Она не придавала этому значения.

Едва слышно шумят деревья.

Сейчас мне бы вновь хотелось встать на стражу её сна. Но не имеет значения, покину ли я пост или буду стоять до конца — ничто не нарушит её покоя.

Я коснулся её руки, ожидая, что холодные пальцы сожмут мою ладонь.

Сегодняшней ночью покончила с собой Адорэбелль. Я не могу понять, как я упустил этот момент. Хотя, я потерял её гораздо раньше. Может, это был лучший исход для неё.

Бедная моя Адора останется для меня живой, пока жив я. Я старался всячески помочь ей. Но значит, есть вещи, над которыми я не властен.

Она же не могла принять, что в чем-то её воля не имеет никакой силы. Всё должно было происходить, как считала нужным она. Мне жаль её. Вот результат её нетерпения — у моих ног лежит её тело. Её лицо потеряло всякое выражение. Я никогда не мог подумать, что она заставит меня чувствовать себя ненужным.

Смерть повиновалась её воле. Что это дало? Я не знаю. Может, это и не её воля вовсе. Чужие мысли слишком долго звучали в её голове как собственные. её голове как собственные.

Последняя запись

Пытался понять, как я должен реагировать. Осмотрелся. На письменном столе остался дневник. На открытой странице, видимо, остались записи, сделанные перед смертью.

Представил её пробуждение. Смятение. Тревогу. Резкий подъем. Поиски записной книжки. Услышал скрип отодвигаемого стула. Представил всё это и не смог понять, почему ничто не заставило меня проснуться. Не заставило хотя бы в полусне приподняться, увидеть это. Успокоить её. Остановить.

Стал перелистывать назад страницы. Знакомые события чужими глазами воспринимаются совсем иначе. Я думал, что понимал её. Но понимал только через самого себя. Я видел всё своими глазами. Но в её дневнике события выглядели иначе. Будто существовала другая версия нашей жизни.

Или только глазами Адоры мир выглядел искаженным?

Я бы поверил во второй вариант. Её восприятие мира было искалечено слишком многим. Нет, тут мы в одном положении. Только я сам довёл себя до этого состояния. Адора же не имела никакой власти над искалеченным сознанием.

Прекратил на время писать. Комнату наполнил едкий дым. Нечем дышать. Сознание помутнело. Время замедлилось. Попытался приблизиться к её состоянию. Но так и не смог понять, что именно она переживала. Я лишь дурманил сознание. Она же жила в этом состоянии. В остальном, всё так. Тревога. Головокружение. Спутанность.

Раньше я просто искал счастья в жизни. Пытался заменить его чем угодно.

Пробовал разные средства. По сути одни и те же. Исход почти не менялся. Теперь мне будто нужно что-то другое. Чего я хочу теперь? Всё того же или уже чего-то иного? Подход не меняется, значит ли это, что цель одна и та же?

Снова представил, как проснулась и села за письменный стол Адора. Руки её дрожали. Она продолжала писать:

«Я ощущаю тревогу даже во сне, мне снятся тревожные сны, я не могу уснуть, мне всё кажется, что-то должно произойти.

Ничто не предвещало такое моё состояние, но мне становится всё хуже. Становится хуже ежедневно, ежечасно, ежеминутно... Секунд я уловить не могу, уж слишком быстро они от меня уходят.

Я чувствую себя оторванной от мира. Я медленно перемещаюсь во времени уже законченной истории и нахожусь в ней на месте читателя. Я ничего не могу изменить. Я созерцаю сложившуюся картину. Если я и делаю выбор, то только тот, что уже написан за меня.

Хор поёт и колокола звенят, я никогда не видела церквей где-то здесь рядом, я уже давно не вспоминала, что они есть, давно не задумывалась, а зачем они стоят где-то, зачем люди там собираются. Ради кого идёт служба? Кого они отпевают? Меня.»

На этом старательно поставлена точка. Оставив последнюю запись, она поверила, что это её конец. И сделала всё, чтобы так и было.

Значит, готовилась заранее.

Воспоминания

Теперь её тело лежит у моих ног. Оставлю её лежать так. Тогда она ещё немного побудет рядом.

Ещё вчера она отвечала на мои прикосновения. Меня переполняли чувства к ней. Я лёг рядом. Почувствовал, как ускоряется биение сердца. А её сердце уже остановилось. Как давно это произошло? Я притянул к себе тело. Приобнял Адору. Кожа ещё не успела окончательно остыть. Её рука безвольно упала с моего плеча. Голова упала на бок, когда я пытался притянуть её ближе. Я резко отстранился. Сердце билось слишком быстро. Меня мутило от себя самого. Меня трясло. Но отстраниться я уже не мог. Руки продолжали удерживать её рядом. Это казалось обычным делом раньше. Я прижимал её к себе также, как прошлым вечером. Будто это утро ещё не наступило. Но раньше она была жива. Отвечала взаимностью. На мгновение мне показалось, что сейчас она вздрогнет от холода и сама прижмется ко мне. Теперь её тело не отвечало, что бы я ни делал. Я всё ещё думал о том, понравилось бы ей это или нет. Хорошо, что она не может осудить меня. Я боюсь когда-нибудь почувствовать её взгляд на себе. Мы никогда не встретимся после.

Я взял её тело.

Даже сейчас я пытался убедить себя, что не причиняю ей вреда.

В нашу первую встречу я совсем не понял, какие чувства она испытывает ко мне. И испытывает ли вовсе. До неё никто не интересовался мной. А её я понять не мог. Она интересовалась мной. Она избегала меня. Так продолжалось долго. Не только в первую встречу.

Даже теперь я не могу понять, любила ли она меня. Перечитывая её дневники, я заново переживал нашу жизнь её глазами. Я как будто пытаюсь залезть в её сознание. Я мог попытаться понять её раньше. Просто поговорить с ней. Расспросить. Трудно ей было бы подобрать слова и рассказать мне всё?

Я посмотрел на неё, — и понял, что ничего во мне не изменилось. Теперь я не попытаюсь заглянуть в душу через эти серые глаза. Теперь они не посмотрят на меня и губы не поднимут свои уголки.

Я старался смотреть куда угодно, только не на неё. Мне становилось страшно каждый раз, когда взгляд снова цеплялся за её лицо.

Я всё ещё терзаем теми же чувствами. Чтобы я не сделал, выражение лица её останется неизменно. Совсем скоро её заберут у меня окончательно.

Я помню каждое слово, что она говорила. Помню её жесты. Её идеи. Мысли, которыми она делилась со мной. Её тревоги и волнения. Она делилась этим со мной и боялась признаться в собственной слабости другим.

Я помню, как первый раз встретил Адору. Тогда я сопровождал мать на каком-то вечере. Там была и Адора с отцом и братом. Клетес Адан и моя мать ненавидели друг друга. На то были причины. Меня он тоже презирал. Никто не заявлял открыто, что я сын Марселин Роса, но всем было это понятно.

Сейчас это не важно.

В тот вечер я ходил за матерью. Молча принимал участие в её беседах. Сестра тогда с нами не пошла. Было скучно.

Адора тоже скучала. Не могла ни на шаг отойти от отца и брата. Перед уходом Клетес и Эме оставили Адору одну. Она подошла к дверям. Собиралась уходить. Мы тоже близились к уходу, стояли у дверей. Адора сказала пару слов моей матери. Я не слышал, что она тогда ей сказала. Может, узнаю, вычитав в её дневнике. Помню, что она не находила слов, чтоб заговорить со мной. Времени было мало. Она пару мгновений смотрела в мои глаза. Затем тихо сказала:

— У вас очень красивые волосы. Длинные и прямые...

Она растерялась. Возможно, испугалась, что сказала что-то не так. Она хотела продолжить, но я перебил её:

— Знаете, говорят, волосы хранят воспоминания. Забавно, но с моими длинными волосами мне совсем нечего помнить.

Она прикрыла губы руками. Тихо рассмеялась. И мне захотелось услышать это снова.

— Меня зовут Адорэбелль Адан. Теперь вы можете помнить моё имя. — она грустно улыбнулась на прощание.

Я перевёл взгляд на мать. Потом захотел ещё раз взглянуть в глаза Адоре. Она пропала среди толпы. Потом нашёл её. Она уходила с отцом. Я проводил её взглядом.

Следующие дни этот маленький разговор не давал мне покоя. Я вспоминал его каждую свободную минуту. Свободного времени у меня было много. Я повторял его. Не мог понять, почему она не спросила моего имени. А я даже и не подумал, что мне нужно представиться. Только я вспомнил об этом, она пропала.

Перестал писать. Посмотрел в зеркало. Увидел в нем свои растрепанные волосы. Пришлось расчесать их. Времени на это уходит много. Был момент, когда я хотел избавиться от них. Оставил ради Адоры.

У Адоры был кулон для фотографий. Она никогда его не носила. Достался от матери. Не знаю, что в нем носила её мать. Я нашёл его. Не думал, что она его хранит. Он был пустой. Я отрезал маленькую прядь собственных волос и вложил её внутрь. Застегнул кулон на её шее.

Волосы хранят воспоминания.

Сохранить

Сегодня придётся заняться формальностями по поводу смерти.

Я повторил эту мысль несколько раз. Она казалась правильной. Взрослой. Разумной.

Ничего не изменилось.

Адора лежала там же, где я оставил её ночью.

За окном уже давно рассвело. Солнечный свет проникал в комнату через занавески и ложился на её лицо. В какой-то момент мне показалось, что она морщится от яркого света. Я уже хотел подойти и задвинуть занавески плотнее, чтобы не мешать ей спать.

Потом вспомнил.

Подходить всё равно пришлось.

Я остановился возле неё и долго смотрел сверху вниз.

Как странно.

Вчера я ещё боялся смотреть на неё. Теперь не мог заставить себя отвести взгляд.

Я сел рядом.

Провёл пальцами по её волосам.

За ночь ничего не изменилось. Те же чёрные пряди. Та же бледная кожа. Те же длинные ресницы.

Если не присматриваться слишком внимательно, можно было представить, что она просто уснула.

Я поймал себя на этой мысли и невольно улыбнулся.

Глупость.

Конечно же, она умерла.

Я повторил это про себя несколько раз.

Не помогло.

Умерла. Мертва. Покончила с собой.

Слова не вызывали никаких чувств.

Я понимал их смысл. Но не верил в него. Слишком знакомым было её лицо. Слишком привычным. Я осторожно заправил выбившуюся прядь ей за ухо.

Через несколько дней её заберут.

Через несколько месяцев это лицо начнёт меняться.

Через несколько лет я уже не смогу вспомнить его целиком.

Эта мысль пришла внезапно.

Я резко убрал руку.

Нет.

Почему-то именно это показалось мне невыносимым.

Не смерть.

Не одиночество.

Не похороны.

А то, что однажды мне придётся восстанавливать её по памяти.

Я снова посмотрел на неё.

На изгиб губ.

На тонкую линию носа.

На ресницы, отбрасывающие тень на щёки.

Нет.

Сейчас я помнил всё.

Но память ненадёжна.

Я видел это на примере других людей.

Сначала исчезает голос.

Потом улыбка.

Потом взгляд.

Потом остаются только отдельные черты.

А потом ничего.

Только имя.

Мне вдруг стало страшно.

По-настоящему страшно.

Я поднялся и начал ходить по комнате.

Нужно было что-то делать.

Заняться похоронами.

Найти людей.

Подготовить документы.

Я сделал несколько шагов к двери. Остановился. Обернулся. Посмотрел на Адору.

Мне показалось, что стоит выйти из комнаты — и я предам её.

Смешно.

Она ничего уже не чувствовала.

Но мысль не отпускала.

Я снова подошёл к ней.

Опустился на колени.

— Я не хочу забывать тебя.

Голос прозвучал непривычно хрипло.

Наверное, впервые за всё это время я сказал что-то вслух.

Она не ответила.

Конечно же.

Я осторожно взял её руку.

Она становилась холоднее.

Время продолжало делать своё дело.

Именно тогда мне пришла мысль. Простая. Нелепая.

Спасительная.

Её можно сохранить. Не живой.

Но такой. Такой, какой она была сейчас.

Чтобы ничего не менялось. Чтобы через год её лицо оставалось тем же. Чтобы через десять лет её волосы лежали на плечах так же. Чтобы она продолжала спать.

Я долго сидел молча.

Мысль казалась неправильной. Почти кощунственной.

Но чем дольше я думал о ней, тем меньше хотел от неё отказываться.

В конце концов, я уже не смог представить иной исход.

Пусть все остальные считают это безумием.

Пусть говорят, что мёртвых нужно отпускать.

Я не хотел отпускать.

Не её.

Я долго сидел рядом с ней. Слишком долго.

Солнце уже успело пересечь половину комнаты. Свет медленно полз по полу, по краю ковра, по подолу её платья. Он добрался до её лица. Я тут же поднялся и задвинул шторы. Незачем светить ей в глаза.

Лишь вернувшись к ней, я понял, насколько нелепа эта мысль.

Её больше ничто не беспокоило. Но мне стало легче.

Я снова сел рядом.

Провёл ладонью по её волосам.

За ночь они спутались. Совсем немного. Несколько тонких прядей легли поперёк щеки. Я аккуратно убрал их назад. Потом ещё раз поправил. Потом ещё.

Мне всё казалось, что они лежат не так. Я принёс расчёску. Медленно провёл ею по волосам. Чёрные пряди легко скользили между зубцами.

Я помнил, как Адора морщилась каждый раз, когда я случайно задевал слишком чувствительное место. Теперь она оставалась неподвижной.

Мне вдруг захотелось услышать её недовольство. Хотя бы один раз.

Я отложил расчёску. Посмотрел на её руки.

Пальцы стали совсем холодными.

Я осторожно растёр их между своих ладоней. Бесполезно.

Никакое тепло уже не могло остаться с ней.

Я опустил взгляд.

Мне показалось, будто смерть уже начала забирать её у меня.

Пока незаметно.

Пока совсем понемногу.

Но я видел.

Или думал, что видел.

Слишком бледная кожа.

Слишком неподвижное лицо.

Слишком тихая комната.

Меня охватила паника.

Я не хотел, чтобы что-то менялось. Не хотел однажды проснуться и увидеть чужое лицо. Не хотел смотреть, как время стирает её черты. Я поднялся. Снова сел рядом. Поправил воротник её платья. Расправил складки ткани. Уложил руки на груди так, как они лежали бы во сне. Потом долго смотрел на результат своей работы.

Теперь она выглядела спокойнее.

Будто отдыхала после тяжёлого дня.

Мне понравилась эта мысль.

Слишком сильно понравилась.

Я поймал себя на том, что пытаюсь сделать её красивой.

Не для похорон.

Для себя.

Чтобы смотреть.

Чтобы помнить.

Чтобы завтра она выглядела так же.

Чтобы через месяц она выглядела так же.

Чтобы никогда не пришлось признать, что она исчезает.

Я наклонился и коснулся губами её лба.

— Я не позволю тебе измениться.

Сказал это почти шёпотом.

И только после понял, насколько страшно прозвучало собственное обещание.

Я дошёл до двери. Положил руку на ручку. И не смог открыть. Стоило представить, что кто-то войдёт сюда, как меня охватывала паника. Будто вместе с посторонними людьми в комнату войдёт время.

Я вернулся обратно.

Снова сел рядом с Адорой.

Не знаю, сколько прошло часов.

Я почти не замечал их.

В какой-то момент начал вспоминать книги из храмовой библиотеки.

Старые записи. Заметки Марселин.

Какие-то способы сохранять тела знатных людей после смерти.

Сначала это казалось бессмысленным.

Потом необходимым.

А затем я уже не мог думать ни о чём другом.

К вечеру комната пропиталась резким запахом трав, масел и каких-то веществ, названия которых я не запоминал.

На столе громоздились склянки. Вода в тазу давно остыла. Мои руки дрожали от усталости.

Я не помнил, сколько часов прошло.

Иногда мне казалось, что я делаю всё это напрасно.

Тогда я снова смотрел на Адору.

На её лицо.

На ресницы.

На пряди волос, разложенные по плечам.

И продолжал.

Мне нужно было сохранить её.

Не тело.

Её саму.

Я понимал, что это невозможно. Но продолжал убеждать себя в обратном. В какой-то момент я отступил на шаг. Адора лежала неподвижно. Словно спала. Так же спокойно, как прошлой ночью. Так же красиво. Я почувствовал облегчение. Такое сильное, что мне стало страшно.

Потому что впервые с момента её смерти мне показалось, будто я победил.

Хотя бы ненадолго.

Медея

Я и Эери работали в казино моей матери. Так она финансировала оппозицию. Забавно было наблюдать, как за игорным столом обсуждают злых и глупых вольнодумцев и отдают им же свои деньги.

Там я снова встретился с Адорой после того короткого разговора. Посещала она это место вместе с братом. Потом я узнал, что он часто ездит к нам, чтобы увидеть Эеридис.

Он не решался поговорить с Эери. Поэтому рассказал всё мне.

Когда сбежала Мариенна Адан — мать Эме и Адоры — тогда заново разгорелся конфликт между Марселин Роса и Клетесом Адан.

Тогда к нам в дом пришла Марселин. Высокая, пугающая женщина — такой я её запомнил. Отец обвинял её в смерти матушки. При мне называл убийцей и безумной.

Она привела с собой маленькую рыжую девочку. Я совсем не знал её. Но мне показалось, будто знаю всю жизнь — всю свою короткую детскую жизнь. Мне чудилось, что между нами есть какая-то особая связь. Тогда я не смог бы объяснить какая. Я и сейчас не уверен, что могу. Меня тянуло к этой маленькой девочке. Я даже не решался заговорить с ней. Только смотрел издалека. Иногда подходил ближе, будто это могло помочь понять, почему она кажется такой знакомой.

Тогда я решился беречь это странное чувство всю жизнь — очень смелое обещание, и через много лет я почти забыл о нём, но теперь увидел её, взрослую, не такую взрослую, как я, но всё же старше, чем ребёнок.

Отец готовил меня к тому, что я должен как он бороться с вольнодумцами. В кабинете отец держал человеческий череп. Он принадлежал казнённому вольнодумцу. Отец называл его символом торжества правды и иногда заставлял меня смотреть на него.

Я был равнодушен ко всему и нехотя перенимал его идеи. Со временем я был готов убивать тех, на кого укажут власти. Отец считал это честью, для него это был долг, благородный поступок — для меня это было бремя. Всё, что отец мне навязал, было для меня бременем.

Когда я вновь увидел Эеридис, я вдруг понял: отец всю жизнь готовил меня убить ту самую маленькую девочку.

Девочку, которую я когда-то любил сильнее, чем мог понять.

Я был в ярости на отца, тогда я понял, что нельзя слепо соглашаться с тем, что тебе навязывают. Тогда я перестал быть равнодушным к жизни.”

Я помню, как Адора скучающе следила за действиями Эме. Она делала вид, что наблюдает за игрой, но взгляд её постоянно ускользал куда-то в сторону. Он часто искал глазами Эеридис. Ход игры никого из них не интересовал.

Потом Адора привыкла к атмосфере казино. Иногда стала отходить от брата. Один раз ушла с Эери на перерыв. В нашей маленькой комнате сидел я. Сидел на полу. Гладил кошку. Эеридис села на маленький диван. Адора осталась стоять.

— Бэлль, не стойте. Присядьте рядом. — я обратился к ней и посмотрел в сторону Эеридис. Рядом с ней можно было сесть.

Адора посмотрела на Эери. Потом на меня. И неожиданно опустилась рядом на пол. Будто это было самым естественным решением.

— Меня ждут, - вздохнула Эеридис. Вышла.

Не знаю, что она поняла из поступка Адоры, что решила нас оставить. Адора проводила её взглядом. Опустила голову. Мы оба гладили Медею. Иногда наши пальцы соприкасались среди чёрной шерсти. Каждый раз Адора будто замирала на мгновение. В один такой момент она заглянула в мои глаза, но я не смотрел на неё. Она огорчилась. Но не подала виду. Мы некоторое время молчали.

Медея растянулась между нами и требовательно ткнулась головой в мою руку.

— Она вас любит, — вдруг сказала Адора.

— Почему вы так решили?

— Кошки редко подходят к людям просто так.

— Тогда она любит и вас.

Адора осторожно погладила Медею между ушами.

— Нет. Она относится ко мне терпимо.

— Это почти любовь, если речь идёт о кошке.

Адора тихо рассмеялась.

— Вы хорошо разбираетесь в кошках?

— Нет. В людях тоже не очень.

— Это заметно.

— Не думал, что успел произвести настолько плохое впечатление.

— Напротив.

Она замолчала.

— Именно поэтому заметно.

Несколько минут мы молчали. Я решил разрушить эту тишину.

— Вы часто бываете здесь? — спросил я.

— В казино?

— Да.

— Настолько часто, насколько это необходимо Эме.

— Значит, сами вы не любите азартные игры?

— Не понимаю их.

— Почему?

— Люди добровольно отдают деньги за возможность испытать разочарование.

— Иногда они получают выигрыш.

— Иногда.

Она задумалась.

— Мне кажется, большинство приходит не за выигрышем.

— А за чем?

— Не знаю. Может быть, за надеждой.

— Очень грустная причина.

— Разве надежда — это грустно?

— Когда её приходится покупать — да.

Я посмотрел на неё.

Она всё ещё гладила кошку.

Тогда мне показалось, что она говорит о картах.

Сейчас я думаю, что вовсе не о них.

— Вы часто разговариваете с госпожой Роса? — спросила Адора.

— Нет. Мне сложно найти общий язык с матерью. Предпочитаю избегать контакт с ней.

Адору явно смутил мой резкий ответ. Её тонкие брови поднялись к маленькому лбу, взгляд потупился. Она нервно усмехнулась. После помотала головой, пытаясь сбросить с себя это выражение лица. И продолжила свою мысль:

— Она меня пугает.

— Вас?

— Всех пугает. Просто некоторые этого не признают.