Невеста Тирании

Отголосок

Женщина в белом. Вита Аваро. Даже меня её смутный силуэт вгоняет в тревогу. Каково было Адоре, если эта женщина постоянно находилась подле неё? Впервые я встаю между ними. Зачем пришла Вита? Забрать Адору?

Забрать у меня Адору. Она никогда не давала Адоре покоя. И теперь не даёт его нам.

Её первое появление было пугающим. Это произошло, когда Адора пропала. Избегала всех. Стала замкнутой и отстраненной. Она осталась наедине со своей тревогой и тогда столкнулась с ней.

Марселин умела убеждать. Внушила Адоре мысль, что только она в силах осуществить спланированое оппозицией. А Адоре только это услышать и надо было. И сама она хотела этого, только не знала, что ей делать. А матери моей такие непонятные и нужны. Уверить, что она-то их понимает. Приведёт к тем, кто поймёт.

Ещё Марселин хорошо убеждала скучающих. Таких в нашем обществе праздной жизни много. Завлекла красивой историей всех аристократов без ярой правой позиции в общество против их же самих. Для них это ощущалось как очередное праздное убийство времени. Бал-маскарад.

Мать моя мастерица к отчужденным душам ключи искать. Использовала бедную девочку в своих целей. А та даже жизни не видела. Прожила всю взаперти. А только выбралась, тут же растерялась.

Скоро я с ней попрощаюсь. Подлое сознание вновь достаёт из глубин памяти её образы. Они предстают передо мной. Я вновь говорю ей те же слова. Я помню каждое слово, что сказал ей. Помню каждый её ответ.

Помню, как впервые, смотря в её глаза, почувствовал, как дрожь проходит внутри моего тела. Снаружи я спокоен. Вижу, как она улыбается мне. Иглы пронзают меня изнутри. Это чувство ласково называют бабочками. Бабочки жестоко рассекают лёгкие хрупкими крыльями. Что чувствовала она, когда смотрела в мои глаза?

Я посмотрел на неё. Сейчас она вызывает во мне в точности то же чувство, что возникало, когда я смотрел в её глаза в пустой комнате. Сейчас мы одни. Только Вита устремила на меня свои глаза в пелене. Она есть только пока я добровольно искажаю реальность. В отличие от Адоры у меня есть воля в общении в Витой.

Вита стояла неподвижно. Белое пятно у стены. Нечёткое. Словно зрение отказывалось собирать её в человека.

Я долго смотрел на неё. Хотел убедиться, что она существует только потому, что я позволяю ей существовать. Стоит отвернуться — исчезнет. Стоит закрыть глаза — растворится в темноте, из которой пришла.

Я закрыл глаза.

Когда открыл, она всё ещё была там.

— Уходи, — сказал я.

Голос прозвучал тихо. Почти равнодушно.

Вита не шелохнулась.

— Она устала от тебя, — продолжил я. — При жизни устала. После смерти тоже должна устать.

Она смотрела не на меня.

На Адору.

Это злило сильнее, чем если бы она смеялась.

— Не смотри на неё.

Вита медленно повернула голову.

Лица почти не было. Только бледность. Только тёмные провалы глаз. Но я всё равно почувствовал взгляд. Чужой. Старый. Терпеливый.

— Ты говоришь так, будто она твоя.

Я усмехнулся.

Наверное.

— А ты говоришь так, будто она твоя.

— Нет.

— Тогда зачем пришла?

Вита молчала.

Я поднялся на локте. Пол был холодный. От холода ломило плечо. Адора лежала рядом, неподвижная, как всегда. Слишком красивая для правды.

— Зачем ты пришла? — повторил я. — Забрать её? Вернуть себе? Снова сделать из неё оболочку?

Вита чуть склонила голову.

— Ты сам сделал из неё оболочку.

Я резко сел.

— Не произноси этого.

— Чего?

— Её.

Вита посмотрела на Адору. Потом снова на меня.

— Ты боишься не меня.

— Я тебя не боюсь.

— Тогда почему не можешь оставить её одну?

Я хотел ответить сразу.

Не смог.

В комнате стало тесно. Стены будто приблизились. Потолок давил серым небом без звёзд.

— Она не одна.

— Нет, — сказала Вита. — Не одна. Она с твоими руками. С твоими цветами. С твоими волосами в её кулоне. С твоим дыханием рядом с её лицом. С твоей волей над тем, что от неё осталось.

Я медленно выдохнул.

— Ты ничего не знаешь о нас.

— Я знаю достаточно.

— Ты знала её?

— Лучше, чем хотела бы.

— Ложь.

— Возможно.

Она сказала это спокойно. Слишком спокойно. Мне захотелось ударить её. Но нельзя ударить то, что стоит на границе света и безумия.

— Ты мучила её.

— Да.

Ответ прозвучал так просто, что я не сразу понял.

— Что?

— Да, — повторила Вита. — Мучила.

Я замолчал.

Впервые она не спорила. Не уходила. Не пряталась за мёртвым молчанием. И от этого стало хуже.

— Тогда ты признаёшь.

— Признаю.

— Ты довела её до смерти.

— Нет.

— Нет?

— Ты хочешь, чтобы виноватой была я. Так проще. Чужая мёртвая женщина. Чужой голос в её голове. Чужая память. Очень удобно. Можно положить всю боль в один гроб и закрыть крышку.

Я поднялся на ноги.

— Замолчи.

— Но она была жива до меня, Корбет. И страдала до меня. И молчала до меня. И её учили исчезать задолго до того, как она услышала моё имя.

Я подошёл ближе.

Вита не отступила.

— Ты пришла оправдываться?

— Нет.

— Тогда зачем?

Она впервые посмотрела прямо на меня.

— Увидеть, что ты с ней сделал.

Мне стало холодно.

— Я сохранил её.

— Нет.

— Сохранил.

— Ты сохранил лицо.

— Это больше, чем сделали остальные.

— Остальные хотя бы не называли это любовью.

Я схватил воздух пальцами, будто мог сжать её горло. Пальцы сомкнулись на пустоте.

Вита не улыбнулась.

— Вот так.

Я опустил руку.

— Что?

— Вот так вы все и начинаете. Сначала хотите удержать. Потом — защитить. Потом — спасти. Потом — наказать тех, кто не дал спасти. А потом стоите над мёртвой женщиной и уверяете себя, что всё это было ради неё.

Я посмотрел на Адору. На выбившуюся прядь у виска. Она всегда не давала мне трогать её волосы слишком долго. Морщилась. Отстранялась. Иногда смеялась. Иногда просила оставить её в покое. Сейчас не просила.

Я сел рядом и аккуратно убрал прядь ей за ухо.

— Она больше не страдает.

— Ты в этом уверен?

Рука застыла.

— Что ты сказала?

Вита молчала.

Я медленно повернулся.

— Ты знаешь, где она?

— Нет.

— Лжёшь.

— Я не знаю, где Адора.

— Но ты пришла оттуда.

— Нет.

— Откуда же?

Вита посмотрела в сторону окна. За стеклом не было ничего, кроме темноты и отражения комнаты.

— Я не уходила.

Эти слова прозвучали тихо. Почти без выражения. Но впервые в её голосе было что-то похожее на усталость.

— Что значит — не уходила?

— То и значит.

— Ты мертва.

— Да.

— Тогда ты должна быть там.

— Где?

Я не ответил.

Вита усмехнулась. Не зло. Горько.

— Живые всегда уверены, что у мёртвых есть место. Комната. Дверь. Свет. Суд. Любимый человек у порога. Очень удобно думать, что смерть устроена лучше жизни.

Я смотрел на неё.

— Анж.

Её лицо изменилось. Едва заметно. Но изменилось. Я понял, что попал.

— Ты должна быть с ним.

Вита молчала.

— Если бы ты ушла, ты встретила бы его. Разве нет?

— Не произноси его имя.

Теперь я улыбнулся. Впервые.

— Вот оно.

Она смотрела на меня уже иначе. Не как на безумца. Как на человека, который взял в руки нож и ещё не понял, что держит его остриём к себе.

— Ты сама не можешь уйти, — сказал я. — Поэтому держишься за Адору. За её тело. За её память. За всё, что ещё может дать тебе форму.

— Осторожнее, Корбет.

— Почему?

— Потому что ты начинаешь говорить как человек, которому понравилось объяснять чужую боль.

Я не услышал. Или не захотел.

— Ты застряла здесь.

— Нет.

— Застряла.

— Ты ничего не знаешь.

— Но могу узнать.

Она долго смотрела на меня.

Потом тихо спросила:

— Что ты собираешься делать?

Я снова посмотрел на Адору. Её лицо было спокойно. Так спокойно, что в нём хотелось искать согласие.

— Освободить тебя.

Вита не сразу ответила.

Сначала в комнате стало совсем тихо. Даже деревья за окном перестали стучать ветвями по стеклу.

— От чего?

— От этого мира.

— Ты даже себя от него освободить не можешь.

— Я не о себе.

— Конечно. Ты никогда не о себе. Только о мёртвых женщинах, которым почему-то всё время нужна твоя помощь.

Я сжал зубы.

— Ты встретишься с Анжем.

Вита будто перестала дышать. Хотя ей и нечем было.

— Там, куда ты должна была уйти, он ждёт тебя.

— Ты не знаешь.

— Зато знаю, что здесь ты не должна быть.

Она посмотрела на Адору.

— И кто решил?

— Я.

Слово сорвалось слишком быстро. Слишком честно. Я сам услышал это. Вита тоже.

— Вот теперь, — сказала она, — ты наконец заговорил своим голосом.

Я отвернулся.

— Я помогу тебе.

— Нет.

— Помогу.

— Ты хочешь не помочь мне. Ты хочешь убрать свидетеля.

— Свидетеля чего?

— Того, что она не вернётся.

Я резко повернулся.

— Она вернётся.

— Нет.

— Вернётся.

— Нет, Корбет.

Её голос стал почти мягким. И от этого захотелось кричать.

— Адора не вернётся. Ни через молитву. Ни через кровь. Ни через моё исчезновение. Ни через твою любовь, какой бы красивой ты её ни называл.

Я поднял руку. Не помню зачем. Может быть, хотел заставить её замолчать. Может быть, хотел проверить, пройдет ли ладонь сквозь её лицо. Может быть, хотел убедиться, что она всё ещё здесь.

Вита не шелохнулась.

— Уходи, — сказал я.

— Не могу.

— Тогда я найду способ.

— Найдёшь.

— И ты обретёшь покой.

Она посмотрела на меня долго. Очень долго.

Потом сказала:

— Покой, который дают насильно, обычно называется смертью.

— Ты уже мертва.

— Значит, ты придумаешь для меня что-нибудь хуже.

Я хотел возразить. Не нашёл слов.

Вита снова стала бледным пятном у стены. Свет проходил сквозь неё, как сквозь старую занавесь.

— Корбет.

Я не ответил.

— Если однажды ты услышишь голоса мёртвых, не спеши думать, что они зовут тебя.

— А что они делают?

— Предупреждают живых.

Я усмехнулся.

— От кого?

Вита посмотрела на Адору. Потом на меня.

— От тех, кто слишком любит.

Её силуэт дрогнул. На миг мне показалось, что она исчезнет. Я почти обрадовался. Но она осталась. Тоньше. Дальше. Тише.

— Ты не заберёшь её, — сказал я.

— Нет.

— И меня не остановишь.

— Нет.

— Тогда зачем ты здесь?

Вита ответила не сразу.

— Чтобы ты однажды понял: между тобой и Адорой давно уже никто не стоит.

Она исчезла. Или мне показалось, что исчезла.

Комната осталась прежней. Пол. Потолок. Запах дыма.

Мёртвая Адора рядом. Я долго смотрел в пустой угол. Потом лёг на пол. Рядом с ней.

Впервые я подумал не о том, как вернуть Адору.

А о том, как изгнать Виту.

Встал из-за стола. Опустился на пол. Лёг рядом. Мелькнула мысль, что Адора любила смотреть в небо. Звезды сияли через вершины деревьев. Тусклый проглядывал через хвою. Я лежал рядом с ней на холодной земле.

Я рядом с ней на холодном полу. Взгляд упирается в грязный потолок. Лес такой просторный. Комната такая тесная. Адора мечтательно разглядывала звёзды. Смотрела на меня. Широко улыбалась. Я невольно улыбался ей в ответ. Моя неумелая улыбка заставляла её смеяться. Адора не смотрит в мою сторону. Я пытаюсь заглянуть в её глаза и улыбнуться. Её это не радует. Сквозь потолок не видно неба.

Я заправил ей за ухо выбившуюся прядь. Я так уже делал. В собственной спальне. После того, как играл в героя. Адора потеряла сознание в вечер помолвки. Её тут же подменили, а я нёс её на руках домой к Марселин. Что чувствовала Аврора, выдавая себя за чужую невесту? Я не знаю. Я в это время чужую невесту похищал.

Я принёс её домой. Положил в свою постель. Сел на пол у её ног. Смотрел на неё беспрерывно. Через время невольно заснул.

Когда она встала, не стала будить меня. Я проснулся сам. Она смотрела на меня. Я растерялся. Она улыбнулась. С её позволения я сел рядом.

— Вы очнулись? — Это был глупый вопрос. Я попытался подобрать слова, которые не будут звучать глупо. Решил объяснить, где мы. — Не пугайтесь, мы в доме Клеменс. — Я посмотрел на неё. Она улыбнулась шире. Я понял, что ничего её не напугало. Она была на удивление спокойна. Чувствовала себя комфортно? — Из окна спальни вашей матери был виден лес. Высокие сосны. Помните? Мы в его глубинке. Он недалеко от Старого Дворца. Мы оттуда пришли. Сейчас в этом доме живёт Марселин, живёт Эеридис. Я здесь живу. Мы сейчас в моей спальне. Ещё здесь жили родители Эеридис, но... — Я отвлекся. Заменил, что она смотрит в мои глаза. Не оглядывает комнату. Не рассматривает лес в окне. Завораженно смотрит в мои глаза. — Вы так внимательно слушаете, Адора.

От этого замечания улыбка пропала с её лица. Она растерялась. Меня это позабавило.

— Как мило вы теряетесь от безобидных замечаний.

Ещё мгновение она молчала. Затем звонкий смех прервал тишину. Адора опрокинулась на подушки. Обхватила мое запястье. Резко потянула меня. Я упал рядом. Смутился. Она продолжала смеяться.

— Понял.

— Что поняли?

— Понял вас. - Я усмехнулся, когда заметил её недоумение. Эта манера досталась мне от матери. Иногда мне кажется это неуместным. Правда, Адоре эта привычка нравилась.

— Думаете это возможно? - Она усмехнулась в ответ. Не знаю, было это сделано специально или случайно. За Адорой я привычки усмехаться не замечал.

— Возможно что?

— Вот так за несколько минут понять незнакомого человека.

— Мы с вами знакомы, Адора.

— Вы совсем меня не знаете.

— Вы так судите, только потому что мы мало общались?

— Разве этого недостаточно?

— Я с вами не согласен. Мне будто бы и не надо общаться с вами. Я просто понимаю вас. Без всякого основания. Просто вы знакомы мне заранее, Адора.

Она посмотрела на меня в недоумении. Я рассмеялся.

— Не воспринимайте мои слова всерьёз. Ни в коем случае. Я просто чувствую, что вы очень уж близка мне, Адора.

Я до сих пор чувствую, как она близка мне. Уже стемнело. Тогда я также случайно отвёл глаза от Адоры и увидел чёрное небо в сыпи из едва мерцающих звезд.

— Уже совсем темно?

— Переживаете о том, что вас потеряют дома? Не стоит. Ваш отец совсем скоро придёт за всеми нами.

В ответ промолчали.

— Завтра вновь соберётся культ Разгневанной Матери. Эери достаточно повзрослела. До этого он собирался только при её отце. Тогда она была совсем маленькая. Теперь венчают её. Вас же отец — ярый противник инакомыслия. Всех считает своими личными врагами. Он убил родителей Эеридис. Теперь не побрезгует ни ей, ни даже вами, Адора.

— В таком случае, я буду рада остаться с вами.

— Остаться с нами?

— Остаться с тобой, Корбет.

Она приподнялась. Её лицо оказалось над моим. Она смотрела на меня сверху вниз. Сверху вниз, но так нежно. Её волосы, ниспадая, щекотали мою кожу. Я старался убрать их за ее уши. А они предательски ловко выбрались. И вновь щекотали моё лицо.

— Давайте я помогу вам собрать волосы? Представьте, ваш отец придёт сюда. Увидит, что вы ходите без причёски. - я усмехался собственным словам. Она собрала волосы руками и принялась сама убирать их в причёску. Я внимательно наблюдал за ней. Вышло небрежно. Но она справилась.

Я приподнял её тело. Не отдавая себе отчёта, я умудрился посадить её перед собой. Начал аккуратно заплетать её волосы.

Что со мной? Конечно, она до сих пор волнует меня так, как раньше. Но почему я начинаю делать с ней то, что не сумел позволить себе сделать с живой?

Не знаю. Но мне нравится. Я восполняю то, чего мне так не хватало. Не хватало этих простых действий. Не хватало её близости. Я все время боялся перейти грань. Она сама позволяла мне. Но некое предубеждение всегда пыталось остановить меня. И не всегда это получалось. Иногда я делал то, что не должен был.

Тень

Адора жила в обычной для своего положения семье.

Свою мать она не знала. Та исчезла ещё в её детстве. Для большинства людей — сбежала и пропала без вести. На самом деле судьба её сложилась иначе, но знают об этом немногие.

С отцом её невозможно было иметь хорошие отношения. Я ни разу не видел, чтобы он называл её по имени. Только «дочь». Иногда — «ты». За всё время нашего знакомства я так и не услышал, чтобы он обратился к ней иначе.

Было время, когда её брат будто очнулся от долгого сна. Начал спорить с отцом. Пытался защищать её. Потом что-то произошло. Не знаю что. После этого я его больше не видел.

Впрочем, в их доме всё было так же, как и во многих других семьях высокого положения. Эти люди никого не считают близкими.

На семейных ужинах брачные договоры обсуждали так же легко и непринуждённо, как поездку на охоту или новый сорт вина.

Когда Адоре было шестнадцать, за одним из таких ужинов обсуждали её будущий брак. Она даже не сидела за столом. Стояла за спиной отца. Словно служанка. Словно вещь.

Один из гостей поинтересовался, умеет ли она играть на фортепиано.

— Разумеется, — ответил отец раньше неё.

Другой спросил о её характере.

— Спокойная и воспитанная девочка.

Адора молчала.

Третий поинтересовался, любит ли она охоту.

Она подняла голову.

— Я...

— Любит, — ответил отец.

Она снова опустила взгляд. Тогда я не придал этому значения. Сейчас думаю об этом слишком часто.

Никто даже не заметил, что за весь вечер она не произнесла ни слова. Будто её присутствие уже являлось достаточным участием в разговоре. А может и присутствие её было излишеством.

Эти мужчины больше уважают человека с запуганной женой и оставленными на нянек детьми, чем мужа, который любит свою семью. Они готовы часами рассуждать о чести, долге и достоинстве. А потом возвращаются домой и разговаривают с собственными дочерьми как с прислугой.

Иногда мне кажется, что мужчины вроде отца Адоры не любят никого. Кроме самих себя.

Они настолько заняты борьбой за собственную значимость, что забывают быть людьми.

Потому дочери и жёны в их мире носят двойные фамилии. Каждый мужчина должен оставить на женщине свой след. Пусть не любовь. Пусть хотя бы имя.

Адорэбелль Канна-Адан.

Даже её имя принадлежало другим людям.

Иногда я думаю, что сама Адора никогда не принадлежала себе.

Время идёт. Привычки не меняются.

До сих пор в местах, где собирается привилегированный сброд, я слышу, как молодые господа отчитывают служанок за то, что те обращаются к своим госпожам по фамилии отцов, а не мужей.

Словно женщины — это имущество, которое просто передают из рук в руки.

Первое время Адора вздрагивала всякий раз, когда я повышал голос. Даже не на неё.

Однажды я слишком резко поставил чашку на стол. Просто поставил чашку. Она вздрогнула так, будто я ударил её. Тогда я решил, что она просто нервничает. Сейчас думаю иначе.

Человек не учится так бояться за один день. Потом она перестала вздрагивать. Я считал это признаком доверия. Теперь понимаю, что просто слишком поздно заметил, насколько сильно она была напугана задолго до нашей встречи.

Долгое время я принимал её молчание за гордость. Потом — за мудрость. Потом — за доверие. Мне всегда было проще придумать красивое объяснение, чем признать очевидное.

Адора молчала потому, что никто никогда её не слушал. Она никогда не перебивала меня. Мне нравилось это. Я считал её внимательной. Теперь понимаю, что она не перебивала вообще никого. Её просто отучили верить, что её слова имеют значение.

Иногда мне кажется, что Адора умерла задолго до того дня.Постепенно. За каждым семейным ужином. После каждого ответа, который произносили за неё. После каждого решения, принятого без неё. После каждого раза, когда её называли дочерью, не называя по имени. И самое страшное — это видели все. Отец. Брат. Муж. Любовник. Мы просто не считали это смертью.

Искушение

Это ли есть любовь? Или это чувство собственничества?

Я не могу позволить этому чувству контролировать мои желания, пока отдаю себе отчёт.

Мне нравится дружить с помутнением рассудка.

Слюна медленно скользнула по сухому горлу. Через ком в горле.

Я ещё не проветривал комнату. Но дым снова растворился в остатках воздуха. Я закашлялся. И вздохнул снова. И снова.

Комом в горле стоит рассудок. Я всё ещё отдаю перед собой отчёт за свои действия.

Мне это мешает.

Ревность и собственничество.

Я никогда не смел посягнуть на то, на что право имеют только мужья.

Не смел, потому что верил в ответственность. Перед кем? Перед обществом?

Глупость.

Мы оба оторваны от мира. Какой ценой.

Могу ли я теперь не отчитываться за свои поступки? Перед кем я понесу ответвенность?

Эти вопросы бессмысленны.

Бессмысленны. Лишены смысла.

Как и всё.

Как и то, что мне хочется.

Это мирское. И это чувственное.

Мы вдвоём оторваны от мира. Мы бесчувственны.

Только меня гложет ревность.

Я завистник.

Я действую против чужой воли.

Это не должно быть так. Это вынуждено.

Скоро эйфория пройдёт.

Вернётся смысл.

Здравый смысл. Встанет комом в горле.

Это явно не любовь.

Что есть настоящая любовь?

Любовь невозможна в насилии.

Это насилие.

Это насилие?

Первая любовь всегда несчастна. Я это знаю.

От матери? Наверное.

Я не знал, что судьба окажется так жестока в этом плане.

С каких пор я верю в судьбу?

Её тело такое холодное. Я весь трясусь.

Гроза. Гром сотрясает тишину нашего одиночества.

Серое небо потолка давит.

Как скоро я разлюблю её? Тогда же, когда стану таким же холодным?

Завещаю похоронить себя рядом.

Скоро мы навсегда будем вместе. Скоро?

Пара месяцев или несколько десятков лет — всё одно. Меня всё это время будут ждать на том же месте.

Даже нет смысла приближать эту встречу.

А есть ли вообще смысл распоряжаться собственной смертью?

Бедная Адора. Она всего лишь жертва. Мечтая вырваться из крепкой хватки чужих рук она задушила себя собственными руками.

Куда бежать?

Открыл окно. Воздух. Свежий. Дышать легче. Я снова прокашлялся. Вдохнул полной грудью. Тревога начала проходить. Сознание просветлело. Пришло осознание. Я ужасен.

Язвы

Прошлые страницы как язвы на языке исповедующего. Но я не в праве избавиться от них. Это значило бы отказаться от себя.

Надо рассказать Эме о смерти Адоры.

Он в обиде на нас всех. Не стоит вести себя с ним так, чтобы заставить его обижаться ещё больше. Буду молчать.

Ничего. Ничего значимого.

Адора убила себя сама.

Память о бедной Эери не даёт Эме спать по ночам. После её смерти он медленно сходит с ума. Или всё же остаётся в здравом рассудке? Он стал другим. Стал тем, кого презирал.

Мать и меня переживёт. Поражаюсь. Как ей удаётся?

Эме так и не понял. Такова была судьба Эеридис. Пусть мы это слово не признаем, он его очень любит.

Кто воздаст за саму Месть?

С венчания их пути разошлись. Сколько бы они не хотели быть вместе, разное понимание одной и той же идеи разделяет их навсегда.

Матерь Скорбящая и Матерь Разгневанная. Старая вера и отошедший от неё культ. Сострадание и Месть. Тихий плач и истошный крик. Могут ли сочетаться прощение и месть? Эме считал Эери своею судьбой. Эеридис никогда не верила в судьбу. Эме пытался ограничить Эеридис в участии в наших делах. Эеридис считала это собственным долгом. Эме не хотел признавать, что это было важно для Эеридис.

Никто так не дорожил культом, как Эеридис. Во многом культ был лишь представлением для знати. Его разыгрывали, чтобы донести немного наших идей. Статус этих людей изменился, но привычки остались теми же. Они бы никогда не стали слушать о проблемах напрямую. Тёмный бал сектантов скрывал в себе довольно простую агитацию.

Эеридис знала, что “венчание Мести” и “гнев Матери” — это простенькая сценка. Она дорожила самой идеей. Оккультные мотивы связывали её с отцом. Идея же мести действительно откликалась в душе Эери. Она не могла принять мир, где общество подавляет в человеке "Я", где государство борется с личностью.

Культ являлся для неё смыслом жизни. Однако Эери совсем не верила в судьбу. Разделимы ли понятия смысла жизни и судьбы? Судьба, верить в неё, как бы определяет предназначение. Ради своего предназначения существует человек. Предназначение — смысл существования. Смысл — нечто внешнее, навязанное человеку. Судьба не спрашивает человека, чего хочет.