Кочевиновы

Их было четверо: два брата и две сестры. Жили они в своём деревянном доме, на берегу реки, почти на окраине городка. Дом у них был старинный, дедовский, но ещё крепкий и тёплый.

Старший брат Николай, бритый, сухой, высокий, учитель городского училища, в свободные часы дома всё делал сам, что требовало мужской хозяйской руки: колол и носил дрова, починял мебель не хуже заправского столяра, починял и разные другие деревянные принадлежности домашнего обихода. Кроме того он умел срисовывать карандашом копии с разных иллюстраций. Несколько таких рисунков своих он вставил за стёклами в рамочки своей же работы и украсил ими стены комнат, оклеенные дешёвенькими обоями. Среди этих рисунков на стенах особенно выделялся молящийся коленопреклонённый младенец с толстенькими обнажёнными ручонками и ногами, тщательно вырисованный тушевальным карандашом.

Младший брат Василий, по внешности очень похожий на старшего, только с меньшим количеством морщинок на бритом лице, служил писцом в городской управе за три рубля в месяц. Такое жалованье он получал вот уже лет тридцать подряд и ему не собирались прибавить: бюджет маленького городка постоянно страдал недохватками, а писец Кочевинов был вполне доволен тем, что получал. Под ним переменились уже два. стула; «за ветхостью», а он всё занимал одно и тоже место, на правом конце большого стола, покрытого грубым зелёным сукном. Работавшие за тем же столом двое писцов были молодые люди, явившиеся один за другим на смену старым писцам: одному умершему, другому удалившемуся на покой. Получали молодые люди каждый по десяти рублей в месяц, потому что теперь уже нигде нельзя было подыскать писцов на меньшее жалованье.

В два часа младший Кочевинов являлся из управы домой и становился уже бесполезным членом семьи. Он или читал всегда одну и ту же книгу: Библию, в старинном кожаном переплёте, или прислушивался к тому, что говорили брат и сёстры. Сам он не любил много говорить и своё участие в разговоре предпочитал проявлять междометиями.

Сестра Василиса, уже старуха, считала своим главным занятием по дому – «наводить чистоту». Ежедневно мыла полы, окна и двери; на каждое пятнышко набрасывалась она с остервенением, тёрла тряпкой, мыла, скребла ножом. Она содержала весь дом в чистоте поразительной. Каждое утро она ходила на базар за провизией; на базаре, закупив что нужно, останавливалась поговорить со знакомыми купчихами и мещанками, разузнать от них все городские новости и сплетни и сообщить им то, что она успела узнать раньше, чем они.

По возвращении с базара домой, принималась Василиса стряпать на кухне, занимавшей вместе с кладовыми нижний этаж дома; от стряпни она порой отрывалась, чтобы сбегать «на верх», попить кофейку вместе с младшей сестрой, тридцатилетней Ольгой.

Ольга шила бельё, штопала чулки, шила всем платье: и себе, и сестре, и братьям; кроме того, она вязала грубые кружева и прошивки для домашнего белья, ставила самовар, приготовляла и разливала кофе утром, чай – после обеда и вечером, и поливала цветы, между которыми преобладали: чайная роза, герань и олеандра.

В три часа дня все четверо обедали за круглым столом. После обеда вскоре пили чай. За чаем завязывался разговор о новостях в городке.

– Рожин опять загулял, – сообщает сестра Василиса, – ездит по улицам на извозчиках, а семья без хлеба сидит… Нину Михайловну вчера видели около калитки, что в саду у них, – с любовником шушукалась… Это от мужа-то… И как стыда у людей нет?.. Васька Кошель безобразничал: без всякого костюма по городу гулял, – пропился донага. За ним полиция гналась, а он к реке, вошёл в воду по горло и побрёл посреди реки… Где поглубже – проплывает… Народу на берегах собралось смотреть множество… А взять его никто не может… Так по реке и ушёл из города… И как такого озорника совсем не выселят?..

– Гм-м… – отвечает брат Василий.

– Про Нину Михайловну, может быть, это и неправда?.. – робко спрашивает сестра Ольга, – может быть, понапрасну люди позорят?..

– Ну, ты молода ещё спорить! – строго замечает сестра Василиса, – глас народа – глас Божий… Говорят, значит – правда.

– Удивительную запись в штрафной журнал сегодня сделали: я даже домой принёс журнал… Послушайте-ка.

Брат Николай открывает большую тетрадь в переплёте с кожаным корешком, надевает очки на самый кончик остренького носа и торжественно читает:

– «Ученик Максимов, во время урока арифметики, попросившись выйти из класса, поймал на дворе поросёнка, которого, забравшись на крышу, опустил в печную трубу»…

– Эге!.. – прерывает чтение брат Василий.

– «В трубу»… – продолжает брат Николай, – «отчего во время урока поднялся в печке визг неимоверный, заставивший прекратить урок»…

– Мерзавцы этакие!.. Озорники! – негодует сестра Василиса. – Что ж, его выгонят?

– Попробуй, выгони… – говорит брат Николай, сердито захлопывая журнал и снимая очки, – отец его – попечитель… Ко всему станет придираться… В карцер посадили.

Николай Никифорович преподавал арифметику и чистописание; не любили его ученики: он был и строг, и не ко всем справедлив, и всегда стоял за то, что лучше «озорников» выгонять из школы, чем заботиться об их исправлении, ибо «ложка дёгтя кадку мёда спортит».

Сестра Ольга замечает:

– Хорошо, что летом случилось, – печи не топятся, а то живым сгорел бы поросёнок… И так ушибся, должно быть… Откуда такая жестокость у мальчика?

– Схожу сегодня к Нине Михайловне, – говорит сестра Василиса, – посидим вечерок, поговорим… Как-то она людям в глаза смотрит?.. Неужли мужу ничего неизвестно?..

Вечером сестра Василиса сидит у богатой купчихи Нины Михайловны за чаем и заискивающе-подобострастно передаёт ей все сплетни, которые знает о всех заметных обывателях городка и только не касается тех сплетен, которые относятся к самой Нине Михайловне. Или же Василиса Никифоровна раскладывает карты, гадает по просьбе купчихи, на червонного короля или на трефовую даму. Василиса Никифоровна слывёт наилучшей гадалкой.

В то же время брат Николай на токарном станке вытачивает какую-нибудь замысловатую балясину, взамен состарившейся, для крыльца. Брат Василий читает свою Библию, а сестра. Ольга сидит с рукоделием.

Когда наступает вечер под праздник, – все четверо в церкви, у всенощной. Дом остаётся пустым. В просторных комнатах, в каждой, тихо мерцает лампада у образов, в углу. Слабый свет лампады ложится красноватыми бликами на белом выскобленном сосновом полу, на чистенькой старинной мебели, фантастичный оттенок придаёт возле окон растениям в глиняных банках и блестит на стёклах рамочек, за которыми вставлены рисунки старого учителя.

Однажды Василиса Никифоровна Кочевинова, закупив на базаре провизию, остановилась поговорить с благочестивой мещанской старушкой Анной Александровной Буриной и сообщила той новость:

– Сестру Ольгу мы вон из дому выгнали.

Анна Александровна руками всплеснула:

– Да что вы, Василиса Никифоровна. Чего же сестрица ваша могла такого сделать?.. Ведь, должно быть, лет под тридцать ей, – тихая она всегда была, смиренная.

– В тихом омуте, мать вы моя, – слыхали, что водится?.. Неведомо с кем сестрица наша согрешила. Быть у ней ребёночку.

– А-а-а-ах, грех какой!.. С кем же это она? – притаив дыхание, полюбопытствовала благочестивая старушка.

– Не призналась, подлая. Замечали мы только, что раза два она от всенощной, не дождавшись конца, уходила. Да ещё за последнее время что-то уж очень часто в наш сад под вечер ходила, – якобы груш набрать. Принесёт груш два десятка, а сама их целый час собирает. Больше ничего не замечала.

– Ну и грех… – соболезновала Анна Александровна.

– Грех, – уж что и говорить… – охала Василиса Никифоровна, – выгнали мы её, гадину.

Быстро, очень быстро слух о «грехе» младшей Кочевиновой разнёсся по городку. Но так и не мог никто назвать того, с кем согрешила тридцатилетняя девушка. Вскоре после того, как «выгнали» Кочевиновы из дому сестру свою и как исчезла она «невесть куда», – отказался от места «безо всяких причин» живший в доме, соседнем с Кочевиновским, в работниках красивый парень Макарка и ушёл из городка, тоже «невесть куда». Это обстоятельство дало повод некоторым злым языкам называть Макарку виновником «грехопадения» младшей Кочевиновой.

Василиса Никифоровна, после изгнания Ольги, прожила лет пятнадцать и умерла, не простив сестры и не зная, где она. Пока жива была Василиса Никифоровна, от Ольги не было никаких вестей. А затем вскоре братья Кочевиновы получили письмо издалека. Сестра Ольга извещала, что она всё время честно зарабатывала свой хлеб, – сначала рукоделием, а потом стала сельской учительницей, и на этом деле находится посейчас. При ней живёт её дочь. Просит братьев сестра Ольга не о том, чтобы вернули её в свой дом, – она не желает расстаться со школой, которой служит, – она только просит прощенья у братьев за то, что причинила им огорчение.

Получивши такое письмо, брат Николай сказал брату Василию:

– Какова сестричка-то?.. Сестру Василису в гроб свела, нашу жизнь отравила… А теперь вздумала письма писать нам…

Брат Василий отвечал:

– Простить бы? А может и приехала бы?..

Николай сказал:

– Никогда.

Сестре Ольге братья ничего не ответили.

Вскоре после того брат Николай умер. Перед смертью он сказал брату Василию, что прощает сестру Ольгу.

Похоронив старшего брата, Василий Кочевинов отыскал письмо сестры Ольги, списал оттуда адрес и написал такое письмо:

«Сестра Ольга. Брат Николай, волею Божией, скончался, простивши тебя. А мне одному в доме смертельно скучно, – ты бы приехала с дочкой. Ребятишек учить и здесь можешь, а мне, кроме тебя, не кому закрыть глаза, как помру. Я тебя и раньше простил, а теперь зову: приезжай».

За сочинением и перепиской этого письма набело Василий Никифорович сидел три вечера. Старушка-кухарка, которую наняла ещё сестра Василиса, когда самой не под силу стало возиться с кухней, – отнесла «заказное» письмо на почту.

Старый дом Кочевиновых ожил, когда в нём снова поселилась Ольга Никифоровна. Теперь жила в этом доме и её дочь Софья, шестнадцатилетняя красавица, с тяжёлой косой, добрая и скромная девушка.

Василий Никифорович продолжал служить и получать свои три рубля ежемесячно в городской управе. Он уже совсем не мог работать, ему и давали только «для вида» переписать какую-нибудь коротенькую и ненужную бумажонку, и не лишали его удовольствия сидеть на том же самом месте, на котором просидел он десятки лет, не лишали старика удовольствия думать, что он служит.

– Он потому только и не помирает, что ему некогда: завтра обязательно требуется на службу идти… – грубо острили молодые писцы, которым надоело видеть неизменно торчащую на своём месте, согбенную над смехотворной, ненужной работой фигуру с серьёзным лицом, их старого трёхрублёвого сослуживца.

Возвращаясь из управы домой, Василий Никифорович целовал в лоб сестру и племянницу, обедал, читал Библию и спал. Иногда Василий Никифорович заставал у себя дома детвору: сестра и племянница учили бесплатно детей бедняков и не только учили, а иногда и кормили, и одевали. Мало-помалу некоторые детишки-сироты совсем у них прижились.

Вечером, за столом садилась пить чай большая семья. Дети зовут Василия Никифоровича дедушкой, а Софью – зовут они тётей.

– Софьюшка, – сказала однажды Ольга Никифоровна, – вместе с дядей Василием служит в управе Иванов, писец… Молодой ещё человек, – сирота он… Доучиться не на что было, – писцом поступил… Порядочное жалованье получает: пятнадцать рублей в месяц… Так вот дядя Василий уже целую неделю всё хочет сообщить… По три, по четыре слова в день передаёт, – а сам конфузится, никак докончить не может… Я поняла, что Иванов ему нравится, и что Иванову ты нравишься, Софьюшка…

– Мама, я не знаю Иванова… Я никого не люблю, только тебя, мама, да ещё доброго нашего дядю Василия, да ещё вот этих бедных детишек… И я очень, очень счастлива… Я знаю, что мы с тобой, мама, недаром живём, нужны мы этим сироткам… Поживём для них, мама…

Ольга Никифоровна обняла дочь и обе они заплакали радостными, хорошими слезами.

– А когда я полюблю кого-нибудь, – шутливо сказала девушка, – тогда… может быть, «он» меня не полюбит…

Мать воскликнула:

– Пошлёт тебе Бог счастье за доброту твою, Софьюшка, пошлёт!..

– Да ведь я уже счастлива!.. Вполне счастлива, – искренно ответила Софья.

Она понимала счастье по своему.