Неверный офицер. За гранью чести

Глава 7

Люда

Рома приходит к ужину уже ближе к вечеру.

Я слышу, как хлопает дверь, как он проходит по дому, и мне аж дышать легче стало.

Вот он дома, сейчас станет все хорошо. Сейчас хоть кто-то будет рядом, кроме бесчувственного картона и шабутного сына, то играющего, то просящего очередную вкусняшку.

Я прохожу на кухню, быстро накрываю на стол, пока Рома моет руки.

Мы садимся есть.

Я поставила на стол то, что успела сделать на скорую руку, потому что весь день прошел в коробках, в попытках хоть как-то привести дом в порядок.

Это бесконечный неблагодарный труд.

Отмой дверцы, шкафчики, рассыпь крупы по банкам, холодильник разморозить, морозилка. И все по накатанной, туда сюда, стирка, даже не успела погладить.

Спина отваливается, будто я весь день таскала не посуду, а мешки с бетоном.

Мишка поел первый, как всегда. Ему главное добраться до мармеладок.

Он уже развалился на диване, жует, смотрит мультики, счастливый.

А Рома…

Рома сидит напротив, ковыряет вилкой в салате, уткнувшись в телефон.

Я смотрю на него и не понимаю.

Мы наконец дома, уже без неервотрепки осваиваемся в нашем уютном гнездышке.

Мы должны были быть семьей здесь.

А он будто снова где-то не здесь.

— Что там? — спрашиваю я, надеясь услышать внятный ответ.

Он не отвечает.

Я жду секунду, две. В груди поднимается раздражение, потом сразу обида.

Я смотрю на него, потом на сына, чтобы не сорваться.

— Ром… как у тебя дела на работе? — пробую еще раз. — Расскажи хоть что-нибудь.

— Угу. — только и вырывается с его уст.

Я собираю со стола грязные салфетки, которые он раскидал, даже не замечая, что одна уже упала на пол.

Он пожимает плечами, не отрываясь от экрана.

— Да нормально. День как день. Туда-сюда, пятое-десятое… очередные терпилы сегодня были по тому же делу. Я уже не знаю… вроде понимаешь, что они козлы, а доказательной базы не хватает. Надо бы еще нарыть инфу, поговорить со свидетелями, пресануть может как следует, уже голова кругом.

Сказал и снова ушел в телефон.

Как будто выдал это, только чтобы я отстала.

Хоть бы спросил… а ты как?

И вот тут меня накрывает полным шоком.

Я понимаю, что он даже не смотрит на меня.

Он не видит, что я еле стою на ногах, собирая салфетки им разбросанные. Я весь день одна.

Он разве не видит, что мне тяжело?

Я подхожу ближе. И вижу на экране имя.

Юля.

У меня внутри все сжимается. Он что-то печатает, большой кусок текста.

Я делаю еще шаг.

Рома тут же блокирует телефон.

Сердце пропускает удар.

— Что такое? — я не сдерживаюсь. — Ты со мной вообще не разговариваешь, зато какой-то Юле пишешь?

— Люд, что такое? Ты нарываешься на скандал? — Он поднимает глаза.

Я вскипела моментально, аж щеки от злости загорели.

— Я не понимаю такую реакцию, что у тебя с лицом?

— С кем ты общаешься? Что за Юля? Кто это такая?

Он выдыхает, будто я тупая и это самый последний вопрос, который мне стоит задать моему мужу.

— Соседка наша. мы с ней вчера познакомились, поговорили по поводу дела. Точнее по поводу дела, которое ей надо возбудить. Ее какие-то ребята обманули в интернете. Вот общаюсь.

Я моргаю.

Соседка.

Та самая.

Та, которой он улыбался так, словно кокетничал.

— Ну пусть приходит, пишет заявление, — возмущаюсь я — Зачем вечером с ней общаешься, другого времени не было? Ты дома с семьей. Ты сейчас в отпуск уходишь послезавтра. Почему ты не можешь передать ее кому-то другому?

Он мотает головой.

— Ты в моей работе ничего не понимаешь. Зачем ты лезешь? Если я хочу помочь моей соседке, то япомогу. Помогу, потому что могу.

У меня внутри все кипит.

— Во-первых, не своей, а нашей, — поправляю я. — Во-вторых… Ром, я видела, как ты ей улыбался.

И вообще… она сегодня икру выбирала. Не мое дело в чужой кошелек лезть, но… я думала жертвы мошенников выглядят явно не так.

— Почему она не обратилась напрямую в органы?

Он резко смотрит на меня.

— Люда…

— Что Люда? У тебя соседка твоя… Этот дом наш, — продолжаю я, потому что остановиться уже не могу, завелась. . — Не только твой, Рома. Наш. По документам он тоже наш. Если ты считаешь, что только ты один на него заработал, то прошу вспомнить…

Он меня прерывает.

Встает.

Швыряет вилку на стол так, что Мишка на диване вздрагивает и оборачивается.

Боже…

— Люда, ты последний месяц вообще меня вымораживаешь, — рычит он, нахмурившись. — Тебе лишь бы до чего-то докопаться. Я тебе говорю, блять, что я помогаю человеку. Нашей соседке. Почему я не могу сделать доброе дело? Почему я должен показывать тебе каждое смс и вообще…

Я опираяюь на спинку стулу и сомтрю ему в глаза.

Какой добродетель…

— Ты вместо того чтобы мнимые сцены ревности устраивать к девятнадцатилетней девчонке, лучше бы за собой…

Он оглядывает дом. показывает рукой на оставшиеся коробки для его гаража и еще по мелочи.

— Ты целый день дома. Могла бы уже и закончить расхламляться. Чем ты тут занимаешься столько времени? Я не знаю… может, тоже с кем-то переписываешься? Поэтому так охладела ко мне?

Дорогие читатели, приглашаю в новинку литмоба от Иры Орловой

" Бывшая офицера Кравцова"

ССЫЛКА НА КНИГУ: https://litnet.com/shrt/8_bj

– Чей это пацан?! – орёт не своим от злости голосом мужчина, сжимая в огромном кулаке футболку моего сына.

«Твой», — хочется выплюнуть ему в лицо.

Но я молчу.

Потому что мужик в бешенстве — мой бывший, Илья Кравцов.

Тот самый, кто много лет назад сказал по телефону, что полюбил другую и бросил меня беременную.

А теперь жизнь свела нас снова.

Что с лицом, милый? Не ожидал, что буду лучше и краше с годами?

Так что теперь не ходи за мной. Не смотри волком.

И не пытайся вернуть то, что сам уничтожил.

Я не простила.

И не собираюсь.

Вот только прошлое возвращается именно тогда, когда ты уже научилась жить без него.

Глава 8

Людмила

Я смотрю на Мишку, который все еще сидит на диване, поедая мармеладки, и понимаю, что нельзя при нем ругаться.

Нельзя, чтобы он это слышал как мама и папа ссоряться.

— Сынок… поднимись, пожалуйста, в свою комнату.

Он послушно кивает, ухватывает с собой пачку вкусняшек и уходит вверх по лестнице, тихо, без вопросов.

И вот когда слышу, как закрывается наверху дверь в его спальню, выдыхаю.

Остаемся только мы.

Я забираю у Ромы тарелку. Руки дрожат, хотя я стараюсь делать вид, что просто убираю со стола.

Хотела бы этой тарелкой после его реплики, заехать ему по мордашине.

— Я не доела, — останавливает меня Рома.

— А мне уже… Мн кажется, что ты уже сыт по горло, так же как и я сыта твоим постоянным недовольством и придирками ко мне. Сыта.

Он смотрит на меня с ненавистью, вижу это в каждой его морщинке, вижу это в его злобном прищуре.

Мой же муж смотрит на меня так, будто я не жена, а человек, который мешает ему жить.

Я пытаюсь не повышать тон, да и он тоже, но это напряжение ощущается каждой клеточкой тела.

— Я работаю, — цедит он. — А ты мне голову выносишь. То не так, туда не приехал, не доехал проконтролировать… Ты реально… ты реально не взрослая?

Я сглатываю.

В груди поднимается ком, и мне хочется сказать, что я просто устала, я просто хочу, чтобы ты был рядом. Хочу быть за мужчиной как за каменной стеной, а не как за разваливающимся палисадником.

Но он не дает и слова вымолвить.

— Ты не самостоятельная, Люд, от слова совсем. Ты с этим декретом забыла, что сама уже не ребенок. Люда, очнись, приди ты себя уже, сколько можно быть такой инфантильной?

Каждое слово как пощечина.

Я стою посреди кухни, держу в руках сраную губку для посуды.

Смотрю на него.

Вот оно. Вот как он меня видит. Не женщину. Не жену. А какую-то обузу.

Капризную, слабую, как маленькое дитя, свесившиеся на его шее ножки.

Я весь день держалась… чтобы не высказать ему и слова, чтобы не ругаться с ним в очередной раз.

И слышать сейчас, что я не взрослая… это просто точка кипения.

— Это ты, видимо, забыл, — чеканю я, оставляя губку в раковине,— что ты не только отец, когда с работы приходишь. Ты еще и мой муж.

Он усмехается.

— Да ты…

Он поднимает вилку со стола и убирает ее в раковину , за моей спиной, резким движением.

Металл звякает, и я вздрагиваю.

Мне страшно, что он снова что-то швырнет. Мне страшно, что он сейчас сорвется окончательно.

Он стал другим. Резким. Колючим. И в нем нет того Ромы за которого я замуж выходила.

Нет больше того ласкового, заботливого мужа…

— Сама забыла, — вдруг выдает он, — что не обязательно бревном быть рядом со мной.

ЧЕГОО?

У него как вообще язык повернулся?

И я чувствую, как лицо заливает жаром, как стыд и боль смешиваются в самый взрывной коктейль.

— Вчера я еще раз убедился, — он облокачивается на спинку стула.— что не жена у меня, а … так. Ты настолько молчаливая и безэмоциональна, что мне порой кажется, что я тебя блять насилую. Хоть бы разочек простанала, да показала, что тебе со мной не противно. Ну либо лицо попроще бы делала, а не так… женушка моя та еще…

Он не договаривает, но мне и не надо.

Предостаточно я уже услышала.

Больно. Так больно, что я на секунду перестаю дышать.

Вот это он козел… слов нет.

Я ведь… до этих слов думала, что хочу, чтобы он подошел. Чтобы обнял. Чтобы сказал мне так ласково на ушко.

— Люда, я устал, прости, я сорвался, я люблю тебя. Ты у меня единственная, никто мне кроме тебя не нужен.

Но он стоит напротив самый холодный и чужой человек на белом свете.

Я понимаю. н не собирается меня жалеть, понимать, успокаивать. Он не собирается беречь наши отношения.

Ему наверное, важнее Юленьке ответить.

— Ты ничего не сделал, — вырывается у меня. — Ничего, чтобы мне было хорошо с тобой. Ничего.

Он только ухмыляется.

— Ничего, — повторяю я уже тише. — Вообще ничего.

Внезапно снова вижу ярость.

— Да? — резко бросает он. — Совсем по-твоему ничего?

Рома показательно обводит дом взглядом, как будто ищет доказательства своей правоты, как будто сейчас скажет, ну вот, я же все для тебя сделал.

А я стою и думаю только одно… мне не дом был нужен. Мне нужен был ты, Рома. И была на все готова только чтобы мы были счастливыми. ЧТобы мы снова стали нормальной семьей…

Я думала, что этот дом нас спасет.

Как глупо.

Бетонный каркас навряд ли лечит ненависть к друг другу.

Дом не спасает, если муж смотрит в телефон чаще, чем в лицо жене.

И я стою сейчас и понимаю, что мы не новую жизнь начали. Мы просто привезли старую боль в новые комнаты.

Рома появился только на готовое. Только чтобы буркнуть, только чтобы закурить, разбросав свои сраные окурки по дому, где бегает наш маленький сын, он здесь, чтобы открыть пивко и только чтобы улыбнуться молоденькой грудастой соседке.

Юле…

Это имя теперь звенит в голове.

Я не знаю, что она ему пишет. Я не знаю, что он ей отвечает. Но я знаю одно, что он блокирует телефон, когда я подхожу.

Значит, там есть что-то, что мне видеть не надо. И от этой мысли меня будто обдает изнутри. Я смотрю на него и думаю, а может, это уже все?

Конец можно тут ставить. Точка. Оп и готово.

Давай же разорвем все, сведетельство о браке, выкинем кольца, сожжем валентинки, которые дарили друг другу на каждый праздник, чтобы напомнить о наших чувствах.

Может, пока я отстирывала всех, готовила, растила сына.

Может пока я экономила на себе, чтобы купить этот дом, он уже где-то там… за пределами нашего брака.

— Что молчишь? — резко вырывает он из мыслей.

И я тяжело выдыхаю.

Дорогие читатели, приглашаю в эмоциональную новинку нашего литмоба от Маши Деминой

"Жестокое сердце офицера"

ССЫЛКА НА КНИГУ: https://litnet.com/shrt/eCje

— Рядовой Красивая! Принимай бойца на ЭКГ!

Как тебя занесло сюда, Красивая? И какое мне ЭКГ, если мое сердце сейчас вырвется из груди. Это залет, Ярцев. Конкретный такой залет. Главное теперь распетлять все с наименьшими потерями, если такое возможно…

____

Молодой офицер Денис Ярцев по распределению попадает служить на Север. Гарнизон «Белый Яр» — место, оторванное от мира. Черные вулканические острова Заполярья, тундра с суровыми ураганными ветрами и трехметровыми сугробами. Место, где он ожидал встретить белого медведя, но никак не хрупкую девушку, с которой провел ночь перед отлетом из столицы, оставил мирно спать в постели и ушел, даже не узнав ее имени.

Глава 9

Людмила

— Давай спать пойдем, а? — говорю я наконец, потому что сил уже нет. — Утро вечера мудренее, не будем скандалить. Пойдем… хватит ругаться. Мишка услышит.

Наверху лежит мой сын. Он слушает, впитывает, потом будет думать, что это нормально, что родители как кошка с собакой.

Рома вдыхает, будто тоже устал от всего этого, кивает, достает сигареты из кармана и идет в сторону выхода из дома.

— Посуду сам помою, — бросает он через плечо. — Жди в спальне.

Я киваю. Даже не спорю. Мне уже не хочется ничего доказывать и мыть эти три тарелки тоже.

Я просто хочу, чтобы этот вечер закончился.

Чтобы я смогла закрыть глаза и хотя бы на пару часов перестать думать.

А вообще… выспаться бы.

Оставляю все как есть и иду умываться, но сначала надо поцеловать Мишку.

Он точно ни в чем не виноват. Сынок не должен засыпать с ощущением, что он не нужен.

Поднимаюсь наверх, открываю дверь в его комнату.

Он лежит в кровати, мармеладки уже где-то рядом на тумбочке, доел.

— Мам… ты как?

Вздыхаю и только.

— Все хорошо, сынок.

Я вру.

Я даже сама слышу, как это звучит фальшиво. Но что я должна сказать? Что мне больно? Что я устала? Что я не знаю, что происходит с папой?

Точно нет.

Он молчит секунду, потом тихо спрашивает.

— Папа опять что-то не так сделал?

И мне аж не по себе от этого вопроса.

Опять…

То есть он уже привык. Он уже знает, что у папы бывает постоянно что-то не так.

Пятилетний ребенок. А говорит так, будто он давно все понимает.

А скорее всего и понимает.

— Все так, сынок. Все так, — шепчу я, и голос дрожит. — Просто такое у взрослых бывает.

Мишка смотрит на меня пристально.

— Бывает, когда они друг друга ненавидят?

Шок такой, что я на секунду забываю, как дышать.

Я смотрю на своего мальчика и не понимаю, откуда у него это слово? Откуда эта мысль?

Ненавидят…

Мне становится страшно по-настоящему.

Неужели это так со стороны?

Наш сын уже складывает картинку семьи не из сказок и праздников, а из наших ссор.

Я хочу вырвать у него это слово из головы.

Хочу, чтобы он никогда не думал о нас так.

— Нет, — выдыхаю я. — Нет, Миш… когда они ругаются. Они не ненавидят.

Я сажусь рядом, ближе, будто могу заслонить его от всего.

— Я твоего папу люблю.

Слова даются тяжело. Потому что я сама в этот момент не знаю, что именно я чувствую.

Любовь? Боль? Обида? Привычка? Усталость?

— И он тебя? — спрашивает он сразу.

И вот тут меня будто прижимает к полу.

Потому что я понимаю, вот он… главный вопрос.

Любит ли он меня?

Любит ли папа маму?

Я открываю рот и понимаю, что должна ответить.

— И он меня любит, — глажу одеяло рукой. — Просто так бывает. Взрослые иногда ругаются.

Я произношу это и чувствую, как внутри поднимается вина.

А если я вру?

А если я говорю это только потому, что так надо?

Он кивает.

— Хорошо, мам.

Я целую его в лоб, поправляю одеяло, задерживаюсь на секунду, потому что не хочу уходить.

Здесь, рядом с ним, хоть на минуту легче.

А потом выхожу и иду в ванную в полном осадке.

Вот это вопросы у сына.

Я закрываю дверь.

И внутри только одна мысль, которая грызет:

Я соврала ему или нет?

Любит ли меня Рома?

Или мы просто рядом, потому что так привыкли, потому что пятнадцать лет, потому что ребенок, потому что дом?

Привычка, самое стремное чувство.

Я-то его люблю. Я точно знаю. Даже сейчас, даже после этих слов, после этой злости, мы ведь все равно семья и будем ей и дальше.

Но любовь ли это… или привычка держаться за то, что прошло?

Умываюсь долго, будто водой можно смыть не только усталость, но и эти слова, которые он бросил мне в лицо.

Больно и тошно.

Прям… словно по мне танком проехались.

Бревно….

Бревно, мать его, просто бревно.

Я стою перед зеркалом и смотрю на себя, и в голове снова и снова прокручивается…

Неужели я правда такая?

Неужели я стала… деревянной, пустой, чужой женщиной для него?

Просто так лежащее мешок сс кровью, который спит рядом с ним по ночам?

Да нет.

Я не бревно. И не вещь.

Я просто устала.

Просто на меня навалилось все сразу.

Наша близость ушла куда-то на второй план не потому, что я не хочу, а потому что я не могу все время быть сильной, собранной, готовой быть с ним такой растакой.

Я тоже человек.

Я тоже женщина.

Я включаю душ, вода льется по плечам, по спине, и я стою, закрыв глаза, пытаюсь понять, где мы свернули не туда.

Где?

И где у людей этот чертов встроенный навигатор, который показывает куда нужно двигаться.

Когда мы перестали быть парой, которая держится друг за друга, и стали двумя людьми, которые только и делают, что цепляются за все, за что только можно зацепиться.

Я думаю о Мишке. О его вопросе про ненависть.

И от этого внутри снова все сжимается.

Черт. черт. Черт.

Ну так правда не должно быть. Абсурд полный.

Я вытираюсь, надеваю ночнушку, ложусь в кровать.

Слышу, как внизу шумит вода, видимо Рома моет посуду.

Потом шаги слышу.

Дверь открывается.

Он заходит, ложится рядом.

Мне кажется, сейчас он снова скажет что-то резкое, снова отвернется, снова уйдет в себя. Но он только молча проходит и ложиться на кровать рядом со мной.

Поправляет одеяло.

Но вместо этого его рука ложится мне на запястье, гладит медленно, осторожно.

Ведет вверх до плеча и обратно.

— Прости, Люд… не хотел я.

От этих слов становится совсем не по себе. Рома редко извиняется.

Для него это вровень подвигу.

— Я… знаю…

Он прижимает меня к себе, обнимает крепко.

Очень крепко.

И я почти готова раствориться в этом.

Потому что вот оно… Вот этого мне и не хватало.

Этого простого ощущения: я не одна, что у меня есть муж, моя поддержка и опора, которая может просто подставить мне свое крепкое плечо.

И тут меня прорывает.

Я рыдаю уже как в истерике. Не могу остановится, боль накрывает с головой.

Как в тумане. Плачу и плачу, а он молчит и просто гладит не знаю сколько времени.

— Я не ребенок, — всхлипываю я, утыкаясь ему в грудь. — Я просто… я просто задолбалась, Ром…

Слова вылетают кусками, потому что я больше не могу держать внутри.

Не могу.

Хватит с меня.

Я не могу терпеть больше!!!

Я не хочу его правда ненавидеть!

Мы не должны такое допустить!

— Я думала, мы это все в отпуск будем делать… вместе… чтобы ты был с нами. Я просто хотела почувствовать себя нужной женщиной, понимаешь? Не грузчиком, не домработницей, не той, которая все тянет… а твоей… любимой женщиной.

Я захлебываюсь.

— Прости, если так трудно это для меня сделать… если я слишком много хочу…

Он гладит меня по спине, утешает, целует в лоб так нежно, что от этого только больнее.

Потому что я вспоминаю, каким он может быть. И как редко он таким становится. Просто нежным, просто… перестает быть сухарем.

— Я понимаю, — только шепчет Рома. — Все понимаю.

Он вздыхает, прижимает меня крепче.

— Я тоже заработался. Сорвался. Прости.

Его голос уже другой. Он остыл и подумал.

Другой совсем, не тот, что на кухне.

— Не хотел, чтобы ты плакала, — добавляет он. — Знаю, что ты устала. Знаю.

Я рыдаю в его руках, и во мне все взрывается сразу.

Обида, любовь, страх, усталость, надежда на наше счастливое будущее.

Потому что я так хочу верить, что это не конец. Что это не крах нашей семьи.

Я хочу верить…

Что мы еще можем.

Что он правда слышит меня.

Я хочу знать и чувствовать, что я ему нужна.

И я цепляюсь за это объятие, как за последнюю ниточку, потому что без нее мне страшно представить, что будет дальше.

Дорогие читатели, приглашаю в эмоциональную историю нашего лимтоба от Евы Стоун

" Брошенная жена для офицера"

ССЫЛКА НА КНИГУ: https://litnet.com/shrt/MKon

— Мне б-больно, — из глаз прыскают слёзы. — Отпусти!

— Ты моя жена. Потерпишь. И отпущу я тебя только когда захочу. Усекла? Я тебя ещё на колени сегодня поставлю, Светик, будешь у меня за своё поведение отрабатывать, — после своего сального высказывания муж-изменник усмехается и переводит взгляд на своего сослуживца. — Бабы. Что с них возьмёшь?

— Светлана? — рокочущий голос офицера, который пришел мне на помощь, проникает под кожу. — Вас забрать?

— Д-да.

— Тогда собирайтесь.

Глава 10

Людмила

Мы лежим рядом, и я вдруг понимаю, как давно у нас не было вот так.

Без уколов, без колких фраз, без этого вечного ощущения, что я должна угадать его настроение и подстроиться под его настрой, чтобы ненароком не разбудить зверя.

Его ладонь медленно ходит по моей руке, от запястья к локтю, будто он успокаивает меня этим движением.

Всегда так делал и сейчас снова.

Меня и правда убаюкивает.

— Ты молодец, Люд, —вдруг выдает он полушепотом. — Я правда горжусь тобой. Ты занималась переездом считай одна. Я видел все и видел как ты устала. Я просто… сорвался. Нервы на пределе из-за всего.

Я слушаю и не сразу верю., что он правда это признал.

Внутри еще сидит остаток боли от того, что он наговорил, и эта боль не уходит по щелчку, как бы я ее не умоляла.

Я прижимаюсь к нему щекой, и меня накрывает облегчением, почти стыдом за то, как я ему кричала внутри весь день, как я представляла, что это ошибка, что мы зря сюда приехали.

Мне стыдно за то, что я срываюсь на него так же, как он срывается на меня. Мне тоже следовало быть спокойнее.

Если честно, легче стало, даже просто от того, что он признал, что видел мои труды.

Самое обидное было остаться пустым местом, совершенно незамеченной.

— Я правда устала, — шепчу я, шмыгнув носом — Я так хотела, чтобы мы делали это вместе.

Рома же целует меня в висок.

Приятно…

— Я понимаю, — соглашается мой муж.— Я просто тоже на срыве сегодня. На работе крышу сносит, честно слово, Люд, очень тяжелые дни.

Он выдыхает, и я чувствую, как его грудь поднимается и опускается под моей щекой.

Рома начинает говорить про работу, и это звучит так, будто он наконец вспомнил, что со мной можно делиться, ведь я не чужая, а та, с кем можно делиться.

— В отпуске, походу, все равно придется выйти, — недовольно выдает и тяжело вздыхает. — Там дело мутное. И так душит, что я даже когда домой еду, голова все равно там. Не дают покоя. Я понимаю, что я должен это оставлять на работе, но не всегда получается. Не могу не нести в дом, то от чего голова пухнет.

Я слушаю. И мне становится понятнее не все, но хоть что-то. Почему он все время в телефоне. Почему взгляд куда-то мимо. Я знаю, что он делает важное дело и помогает людям. Я знаю, что он арестовывает преступников и не дает спуску никому. Я знаю, что он важный человек для многих.