- -
- 100%
- +
Марина
— Бокал просекко, Марина Николаевна? — администратор в белой форме склоняется с улыбкой.
Киваю: пусть будет.
Сегодня можно позволить и пузырьки, и лишние раздумья. Выпускные не каждый день бывают.
В зеркале дорогого салона — женщина сорока шести.
Волосы накручены мастером, из динамиков тихо льются саксофон и море английских слов, которые я всё равно не распознаю.
Пытаюсь сосредоточиться на прическе, но вместо этого вижу перед собой дочь — круглолицую трехлетку, которая с криком «Ещё!» каталась на карусели до полного головокружения.
Пять минут назад, кажется, я застегивала ей на спине школьный фартук и вкручивала в тугие косы белые банты, которые она ненавидела.
А сегодня моей дочери двадцать три, и она в красном платье уверенным шагом выйдет на сцену за дипломом.
Двадцать три года я пыталась быть и мамой, и папой, и швейцарским ножом на все случаи жизни.
После того как мой бывший муж марш-броском ушёл к юной восемнадцатилетней «любви до гроба», в доме стало непривычно пусто, а в холодильнике — неоправданно много молока.
Он растворился как файлик из облака: алименты — да, редкие СМС от банка — да.
Поздравление с днём рождения дочери — ни разу.
Помню так же словно пять минут назад, Катя тогда сказала: «Не буду ждать, если он не пришёл».
Упрямая, как я.
Но каждые её школьные линейки, каждая простуда, любой день защиты курсовой — я заполняла собой.
Разрывалась между поставщиками, чизкейками, кредитами и родительскими собраниями, где все приходили парами.
Сама шила ей выпускное платье в девятом — чистая органза, чтобы блестела на солнце; сама учила её водить машину; сама вытирала ей слезы, когда ей впервые разбили сердце.
Иногда, по ночам, слушая, как в квартире скрипит паркета меньше, чем должно, я всё равно представляла двоих — руки Бориса на плечах дочки, его смех где-то на кухне.
Пусть даже раз в год.
Пусть даже на двадцать минут.
— Потрясающая структура волос, — слышу над собой профессиональное одобрение, — Сделаем еще вот тут мягкую волну без лишней фиксации.
— Чтобы выглядело так, будто задумано, — улыбаюсь.
Задумано, да. Смех да и только.
Снова возвращаюсь в свои мысли, не могу осознать, как из малышки под столом выросла взрослая женщина.
Телефон гудит в сумке. Дмитрий:
«Завтра привезу рикотту и творог. Может, пломбир? У вас плечи устали держать мир, пора чем-то себя баловать».
Мой знакомый фермер со смущённой улыбкой и запахом свежего сена не был свидетелем моих войн и побед, но глядит так, будто всё знает заранее. Я непроизвольно улыбаюсь.
Хотя бы кто-то на горизонте не исчезает так же резко, как появляется.
Мастер фиксирует последний локон, подаёт зеркало: отражение одновременно чужое и знакомое.
Красная помада, блеск в глазах, отполированная уверенность — броня, под которой тихо дрожит вопрос: «А справилась ли я?»
Плащ, клатч, тонкая шпилька.
Просекко чуть кружит голову, но это приятнее, чем воспоминания о том, сколько ночей я разбирала взрослые Катины слёзы, сидя на полу её комнаты, потому что кровать уже занята её взрослыми решениями.
Сегодня я зайду в актовый зал, сяду в третий ряд и буду аплодировать громче всех.
Улыбаться, пока не сведёт скулы.
Потому что моя девочка получила всё, что могла получить.
Не от двоих родителей, а от одной, но сразу за двоих.
Двадцать три года — и я держу в кулаке непрошеное сожаление: что она растила себя без отца.
Но, чёрт возьми, какая она выросла!
За это можно поднять не один бокал.
Я делаю вдох. И выхожу из салона.
Университет, как всегда, встречает тяжёлым фасадом, равнодушным к переживаниям.
Гул голосов, хлопки каблуков по ступеням, букеты и шелест нарядных платьев — всё перемешалось в одной кипящей кастрюле под названием «выпускной».
Я иду по внутреннему двору от бедра, будто за мной тянется телекамера.
Впрочем, за мной действительно кто-то тянется — то ли фотограф, то ли жизнь, которой я больше не управляю.
Вижу её сразу.
Доченька стоит у колонны.
Боже, как у меня подкосились колени.
Сейчас бы сесть на ближайшую скамейку и поплакать.
Или хотя бы притвориться, что соскочил каблук.
— Мам! — Катя уже спешит ко мне, прижимается носом к щеке. — Ты такая красивая.
— Я старалась.
Мне безумно приятно, что она оценила.
— Вот, — она протягивает мне сумку, глаза блестят. — Подержи пока.
— Я так тобой горжусь, очень сильно, ты самая лучшая у меня, — шепчу я, потому что говорить громко — значит, голос дрогнет.
Катя смеётся.
Вот егоза, лишь бы над мамой пошутить.
Но я прикусываю губу, делаю глубокий вдох. Еще один и еще парочку.
— Мам, ты чего? — дочка прищуривается, — Опять хочешь плакать?
— Я уже внутренне рыдаю и строю глазки министру образования, — пытаюсь отшутиться, но чувствую, как по позвоночнику пробегает мурашки.
Позади на сцене что-то объявляют, музыка затихает, ведущий просит занять места.
Все рассаживаются: родители, преподаватели, студенты, а я — в третьем ряду, в платье с тонким ремнём, сжимая в руках клатч, сумку и себя.
Вспоминаю, как десять лет назад мы с Катей засыпали в одной кровати — я с усталостью, она с книжкой про Гарри Поттера.
Как однажды ночью она проснулась от кошмара и тихо спросила:
— Мам, а папа когда вернется в семью?
А я тогда сказала:
— Мы с тобой и есть семья. Этого достаточно.
И с тех пор старалась, чтобы было не просто «достаточно», а как минимум — хорошо.
А в идеале — счастливо.
Катя машет мне рукой со сцены.
И в следующее мгновенье у меня сердце останавливается.
Слышу знакомый голос.
Слышу до боли знакомую поступь.
Оборачиваюсь.
СТоит с белым букетов роз, все тот же, словно не изменился.
Затаиваю дыхание и несколько раз моргаю, в попытках понять, что это не сон..
– Привет, Марин, – ухмыляется он и протягивает мне цветы, – давно не виделись.
Глава 2
Марина
— Ты что здесь делаешь, Соколов?
Слова вырываются почти шёпотом.
Он всё тот же.
Даже пахнет так же — лёгкий аромат дорогого парфюма, который я, кажется, ненавидела, пока не начала скучать по нему.
Белая рубашка, прямая спина, и этот его дежурный прищур, будто он знает, что я растерялась.
Потому что да — растерялась.
— Приехал поздравить дочь, — отвечает спокойно, как будто и правда имеет на это право.
— А тебя кто-то ждал? — выпаливаю резче, чем хотела.
Он чуть склоняет голову, держит в руках букет роз, который я не забрала.
Мне хочется уйти.
Развернуться.
Сказать «Катя не будет рада» или просто проигнорировать.
Но ноги не двигаются.
Потому что я смотрю в его глаза.
В те самые голубые — бездонные, холодные, и вечно чуть насмешливые.
И что-то внутри меня замирает.
Как тогда.
Как много лет назад.
Проклятье.
— Ты… как ты узнал вообще? — спрашиваю тише. Голос дрожит.
— Я следил, — он говорит это почти с усмешкой, но не злобной, а… виновато?
— Прекрасно. Ну что ж, как трогательно. Только тебя здесь никто не ждал. Ни я. Ни она.
Сердце стучит где-то в районе солнечного сплетения.
А он всё стоит.
Как будто вернулся в один из тех дней, когда еще жил с нами, когда мог просто открыть дверь и сказать: "Я дома".
А теперь — вот так. Выпрыгнул из прошлого, из памяти.
Может, я уснула в кресле салона?
Просекко ударило в голову, и всё это снится?
Я оборачиваюсь.
Зал полон.
Камеры щелкают, кто-то машет флажком с логотипом университета.
Нет.
Это не сон.
Это Борис.
На выпускном нашей дочери.
С розами.
И с тем лицом, к которому я так долго привыкала не скучать.
— Марина… — он делает шаг ближе, и я машинально отступаю.
— Нет. Не здесь. Не сейчас. У Кати сегодня праздник. Мы не устроим из него драму, понял?
Он кивает.
А внутри… внутри у меня каша.
Я не злюсь.
Почему не злюсь?
Не могу сказать, что мне всё равно.
Потому что не всё равно.
Потому что боль, оказывается, не испаряется, а просто прячется глубже.
И когда надо — выплывает.
На белом фоне. На выпускном.
Я отворачиваюсь, чтобы не расплакаться.
Катя в этот момент уже на сцене, держит диплом.
А я в третий раз за день говорю себе: «Соберись, Соколова».
Иду в зал.
Он не идёт следом.
И слава богу.
Или — жаль? Пока трудно сказать.
Проходит минут тридцать, но я будто под водой.
Сижу, хлопаю в нужные моменты, улыбаюсь кому-то в два ряда от себя, держу в руках клатч и Катину сумку, и всё время думаю: это был сон. Ужасный, но такой реалистичный.
Это не может быть правдой.
Он не мог вот так — появиться из воздуха.
Но я оборачиваюсь — и он всё там же.
Стоит у стены, не прячется, не сбежал, не растворился. Впервые за десять лет.
Когда церемония заканчивается, родители начинают выдвигаться к выходу.
Я встаю медленно.
Катя появляется из-за колонны — сияющая, смеющаяся, с дипломом и охапкой цветов.
У неё глаза светятся, щеки пылают. Девочка моя любимая.
Она подбегает ко мне, берет сумку из рук, поправляет волосы.
— Мне показалось, или... — она запинается, смотрит в сторону, где только что стоял он, — или мне померещилось?
Я смотрю ей в глаза.
— Ты не ошиблась.
Катя замирает.
На её лице пробегает тень — не удивления, нет.
Раздражения.
Или растерянности.
— Ну, здравствуй, дорогая.
Я оборачиваюсь.
Он подошёл.
Вплотную.
Как будто просто опоздал к началу праздника.
— Ты так выросла, — произносит он.
Смотрит на Катю.
Ту самую, которую десять лет не поздравлял с днём рождения.
Не спрашивал, как дела.
Не знал, кем она хочет стать.
Смотрит, как будто имеет право.
Катя не отвечает.
Я делаю шаг вперёд, не зная, что скажу — но зная точно: молчать уже не получится.
Визуализация героев
Дорогие читатели! Рада приветствовать вас в книге.
Сейчас посмотрим на наших героев, а пока спешу напомнить!
НЕ ЗАБЫВАЙТЕ добавлять книгу в библиотеку и ставить звездочку (Лайк)
Любая ваша поддержка бесценна! Спасибо!
Марина Николаевна Соколова
Борис Соколов - наш заблудший мужчина
Екатерина Соколова - дочь, скопившая обиду
И любовница Бориса - Лолита
Глава 3
Марина
— Что ты здесь делаешь, дядя?!
Катя выскакивает вперёд, как пуля.
Ни секунды на паузу, ни на вдох.
Лицо сменилось резко на злобное, не припомню, когда вообще ее такой видела.
Я даже не сразу понимаю, что сейчас произошло — как будто кто-то выстрелил в воздух на собственной свадьбе.
Борис слегка отшатывается, но сохраняет самообладание.
— Я твой отец, Катя.
— Извините, мужчина, — холодно шипит она, приподнимая бровь, — Вы, кажется, нас с кем-то спутали. Мы с мамой вообще никого не приглашали. Особенно отцов.
Я стою рядом как вкопанная.
Ни слова.
Ни звука.
Я просто опешила.
Перебивать дочь?
Ни за что.
Эта сцена принадлежит ей.
Она ждала её неосознанно десять лет и лишать ее такого удовольствия особенно эгоистично.
Боря делает полшага вперед, неловко протягивает букет. Как курица с яйцом, он с этими цветами, ей богу.
Розы в его руках вдруг кажутся неуместными.
Яркими. Почти вызывающими.
Как будто он пришёл не на выпускной, а пытается загладить свою измену коробкой «Рафаэлло».
— Я… хотел поздравить тебя. Это важный день. Я просто хотел быть рядом.
Судя по интонации – не врет.
— Поздравил? — Катя скрещивает руки на груди и смотрит исподлобья, — Посмотрел? Действительно важный день. Такое бывает раз в жизни. Только к тебе этот день не имеет никакого отношения, как собственно и я.
Она проводит рукой сверху вниз, почти театрально, но так, что от этого жеста становится холодно.
— Вот тебя я и запомню. На фоне колонны. С цветами, — она делает паузу и добавляет почти любезно: — За десять лет — отличный результат. Невероятный.
Боря опускает взгляд. Всего на секунду.
Рядом шумно — фейерверки из конфетти, кто-то смеётся, играет музыка, девушки в платьях фотографируются с преподавателями.
В воздухе — запах духов, жаркого вечера, начала новой жизни сотни выпускников. И чего-то наигранного в виде папаши, затерявшегося на долгие годы.
А нас как будто отмотали назад.
В дом, откуда он ушёл.
В тот вечер, когда Катя сидела в коридоре в пижаме с мишками, а я пыталась не плакать.
Она тогда не была такой смелой. Такой колючей.
Она была маленькой и ранимой.
Теперь она взрослая. Выросла сильная.
Без него.
— Катя… — он пытается что-то сказать, но она делает шаг назад.
— Не надо. Никаких «Кать». Я вас не знаю.
Я вижу, как у него дергается уголок рта.
Он хочет выглядеть достойно. Но у него не получается.
— Мы пойдем, — говорит дочка.
Берёт меня за руку.
Не спрашивает, просто ведёт.
Я иду за ней.
Виновата ли я в том, что не остановила её?
Нет.
Грущу ли я? Да.
Цветы ведь так и завянут, только если он не передарит их своей новой.
Он всё пропустил.
А теперь ему кажется, что можно просто войти обратно.
Мимо нас проносится группа студентов с воздушными шарами. Кто-то кричит: «Фото с родителями!»
Катя останавливается. Смотрит на меня.
— Мам, — произносит она тихо, — Только с тобой, ладно?
— Конечно. Только со мной.
Мы встаём на фоне колонны, как надо.
Я обнимаю её за плечи, а она прижимается ко мне.
И в этом прикосновении — всё: десять лет без него, ночи с температурой, сессии, утренние бутерброды, платье на выпускной, сшитое вручную. Всё, что было только между нами двумя.
Щёлк.
Вспышка.
Момент сохранён.
Я оглядываюсь.
Бориса уже нет.
Может, его и не было вовсе.
Только тень прошлого, которую Катя сегодня смогла стереть.
Глава 4
Марина
Недолго думая, мы с Катей выходим на площадь перед университетом.
Народу — море.
Пытаемся пробраться через толпы людей. Чуть не подскальзываюсь на последней ступеньке, но успеваю ухватиться за руку дочери. Она усмехается и показывает экран телефона.
– Уже вызвала, давай ты не будешь залетать в салон прямо с размаху?
Я улыбаюсь. И правда не хочется.
Сейчас жалею, что не приехала на машине.
По крайней мере, могла бы уехать быстро.
А теперь такси ещё не подъехало, и я проклинаю этот грёбаный бокал шампанского, от которого в голове легкий туман.
Не такой, чтобы шататься, но достаточный, чтобы не держать лицо идеально, как оно бы того хотелось.
— Мам, он идёт, – я ощущаю как она теперь сдавливает мою руку сильнее.
Черт.
Только этого не хватало. Мысленно все еще надеюсь, что это неправда.Но ошибаюсь. Оборачиваюсь и вижу бывшего мужа, который идет в нашу сторону.
Борис.
Он всё ещё здесь.
Легок на помине.
Вид виноватый, спина чуть сгорблена. Идет не торопясь, будто не хочет, но должен.
Что он хочет?
Говорить?
Плакать?
Извиняться?
И почему сейчас?
Почему именно сегодня?
У меня внутри все от его вида сжимается, я все еще не вижу смысла ни в одном действии, и если у него приключилась какая-то беда и он ищет у нас помощи.
Пусть знает - ничего он не получит от нас.
— Я просто хотел поговорить, — произносит он, подходя ближе.
Катя резко делает шаг вперёд.
Я не узнаю свою добрую и не конфликтную дочь. Она одергивает от меня руку.
— Дядя, мне вызвать полицию?
Он замирает прямо перед нами в двух метрах.
— Будете говорить в обезьяннике. А не отойдете сейчас — получите каблуком по ноге, ясно? – дочь не унимается и пользуется праивлом.
Лучшая защита - нападение.
Я осторожно касаюсь её руки. Снова.
— Катя… — только одно слово срывается с моих уст.
Она чувствует.
Замирает.
Не срывается.
Просто подходит чуть ближе ко мне, спиной ко всему миру.
А он… кивает.
— Понял.
Однако наоборот только подходит.
Смотрит на нас, больше не говоря ни слова.
Кидает в помойку букет белых роз и те с грохотом летят бутонами вниз.
Просто цирк.
А этот, главный клоун…
Не убегает. Не оправдывается. Просто уходит.
Как будто всё уже сказано.
Или — никогда не будет сказано.
Я смотрю ему вслед и не знаю, что чувствую внутри.
Жалость? Нет.
Злость? Уже прошла.
Пустоту? Возможно.
Может, мы слишком легко перекрыли ему кислород.
Не дали сказать.
А с другой стороны, он должен был сам всё сказать десять лет назад. Это явно не наша ошибка была, когда он ушел.
В чем виноваты девочка подросток и женщина, которые просто хотели счастливую семью?
Такси подъезжает.
Катя садится первой.
Я — следом.
Машина мягко трогается, кондиционер слегка гудит, холод идет по ногам, на радио играет что-то джазовое с саксофоном, вроде «лет ит би».
Я облокачиваюсь на теплое стекло и резко, словно я снова там, перед глазами всплывает воспоминание.
Боря заходит домой.
Раннее утро.
Я стою в дверном проеме нашей спальни, протираю глаза, завязываю черный шелковый халат.
— Доброе утр…
Но я не успеваю договорить.
Он говорит, глядя в сторону:
— У меня появилась другая. Я ухожу от тебя.
Сначала я даже не поняла, что он обращается ко мне.
Просто стояла в ступоре, как будто меня ударило током.
Помню тот холод, который пробежался по моей спине.
— Что? — единственное, что сорвалось с моих уст тогда.
Он вздыхает, тяжело, протяжно, но продолжает разбивать мое сердце.
— Я тебе изменил. С тобой мне скучно. Прости, Марина. Можешь… уехать по делам или куда ты там собиралась. Дай мне сутки. Я освобожу дом.
И всё.
Никаких скандалов.
Никаких сцен.
Никаких «застала в постели с любовницей».
Просто как справка об увольнении с должности любимой жены.
Холодно. Рационально. Почти вежливо.
А у меня внутри тогда разорвался мешок с болью.
Я стояла, оцепенев, и мне так хотелось броситься ему на шею. Обнять его, провести рукой по его щетине, заглянуть в небесные глаза, которых мне всегда было так мало рядом.
Я так хотела прокричать ему в лицо, сказать: «Ну хватит, не шути, это не так… Ты же говорил, что у нас все хорошо, что мы твои любимые девочки, скажи пожалуйста, что это шутка, просто скажи. Ты же только месяц назад признавался мне в любви. Почему? За что?
Но я ничего из этого не сказала. А он снова ничего из этого не произнес.
С того дня я поняла одно:
Все слова мужчин — это ложь.
Только вот кочка, машина медленно останавливается и я слышу голос дочери, возвращаясь в реальность.
— Пока, мам. И не грусти, — Катя наклоняется, целует меня в щёку,— Он того не достоин.
Я только киваю.
Машина остановилась возле её дома, хотя я-то просила сначала мой адрес.
Но она назвала свой первой, и я сразу поняла — ей нужно переварить всё на своей территории.
Без меня.
Понимаю.
— Не хочешь зайти ко мне на чай? — спрашиваю почти с надеждой, хотя и понимаю, что услышу в ответ.
— Мам, я обязательно приеду завтра, — отнекивается она мягко, — Меня сегодня уже ждут в гостях.
И после паузы добавляет, поджав губы:
— Давай не будем позволять этому… — снова пауза, — портить наш вечер. Он не входил в наши планы последние десять лет.
Я слабо улыбаюсь.
— Убедила. Давай завтра.
Такси трогается с места.
Я одна.
Картинки города размываются в отблесках.
Воздух в машине становится все холоднее, как и у меня внутри.
Сижу в расфокусе, не могу собрать мысли в кучу.
Какая-то пустота накрывает снова и снова.
Еще и эта дурацкая ностальгия.
— Так, успокойся, Маринка, ничего такого не произошло, — шепчу под нос, успокаивая сама себя, — Просто единоразовый эпизод.
Сама не заметила, как такси подъехало к дому.
Выхожу на автопилоте и поднимаюсь по лестнице к подъезду. Захожу в лифт.
То ли он гудит, то ли что-то внутри меня.
Открываю дверь в квартиру. Все на автомате.
Я привычно разуваюсь, ставлю обувь на коврик, сбрасываю платье прямо на пуфик в прихожей — на сегодня хватит.
На кухне я включаю свет, достаю лимон, насыпаю в чашку две ложки сахара.
Завариваю чай — терпкий, с кислинкой, такой, какой я люблю.
Сажусь перед телевизором.
Экран мигает заставкой, я даже ничего не включаю.
Просто сижу.
И думаю.
На душе — странно.
Вроде бы всё хорошо. Всё прошло. Катя — умница. Выпускной. Новый этап.
Но в голове — не тишина.
В голове — вопросы. И все о том же.
Что ему нужно?
Зачем он пришёл?
Почему именно сейчас?
Прошло столько лет.
Для него жизнь, наверное, шла своим чередом.
Для меня… ну, я тоже жила. Как могла.
Если честно, я даже чуть не вышла снова замуж.
Да-да. У меня был такой… кандидат.
Познакомились возле кофейни. Подкараулил, пролил на меня латте, извинялся, суетился. Даже салфетками размахивал, как флагом мира.
Потом — букеты, смс-ки, звонки по вечерам. Всё красиво. Всё, как будто по методичке.
Я расслабилась. Почти поверила. Хотела просто быть женщиной. Маленькой. Хрупкой. Той, которую оберегают и любят.
И вот как раз в тот момент, когда я уже почти решила: «Может, это и правда судьба?» — случился сюрприз.
Как-то возвращаюсь домой пораньше и слышу, как он болтает по телефону на кухне.
— Да ты чё! Сейчас быстренько женюсь на ней, отжарю, отожму бизнес — у нее там своя кондитерская, представляешь? Сейчас только в постель затащу, и она вообще вся моя будет. Я же самец, ты чё, братан!
Самец.
Именно так.
После этого в моей жизни не было мужчин.
Да я и не особо хотела.
История, может, и грустная, если смотреть со стороны.
А для меня — поучительная.
С тех пор я отношусь к мужчинам… скажем так, с интересом зоолога в террариуме.
Наблюдаю. Фиксирую. К рукам не прикасаюсь.
Особенно — к бывшим.
Особенно — к тем, кто уже предавал.
Сижу. Пью чай.
Сердце молчит. Или не хочет говорить.
И я его понимаю.
Глава 5
Марина
Спалось плохо.
Хотя плохо — это ещё мягко сказано.
Мне просто не спалось.
Я ворочалась, как бельё в барабане старой стиральной машины, то погружаясь в воспоминания, то в мысли, то в пустые обиды, которые вроде бы уже сто раз простила.
Или… хотя бы выбросила в мусорное ведро вместе с былыми иллюзиями.
Сквозь шторы пробивался рассветный свет, подушка то холодела, то душила, а в голове крутилось одно и то же: зачем он приходил? Что хотел сказать?
И почему я до сих пор не могу выбросить это из головы?
Встала рано.
Не из-за будильника — просто поняла, что дальше лежать смысла нет.
Пошла в ванную, умылась, смыла с себя всё лишнее — и заодно укладку из вчерашнего салона.
Этот лак, который вчера казался воздушным и лёгким, сегодня напоминал о себе липкими прядями, сбившимися во время сна и беспокойства.
Горячий душ немного взбодрил.
Сделала аккуратный макияж, без излишеств.
Тон — ровный, скулы — подтянутые, губы — нюд.
Надела белый пиджак. Тот самый. Парадный. С легкой линией плеч, сшитый на заказ, — он всегда придавал мне осанку победительницы.
Сегодня это было необходимо.
Спустилась к машине.
Села, включила зажигание.
Внутри — жара, как в парной, стекла запотели, будто и машина переняла мое не очень хорошее состояние.
Дорога, как всегда, — сплошные пробки, красный свет, треск радио и телефон, который не умолкает.
Били-били-били-били — как сигнал из дальнего космоса.
Я бросила взгляд на экран. Дмитрий.
Фермер не унимался. Писал с утра.
«Доброе утро, Марина Николаевна! Сегодня привезу сливки и малину. Вам что-нибудь ещё?»