- -
- 100%
- +
Рая
Жизнь любит преподать урок.
Иногда он слишком болезненный, чтобы быстро оправиться.
Так и сегодня, я поняла – еще болит.
Моя дыра в сердце не испарилась и даже не затянулась...
Никогда бы не подумала, что запах новостройки способен тронуть до слёз.
Но вот я стою в дверях своей новой квартиры.
Своей…
Только от осознания этого факта внутри все теплеет.
Под ногами скрипит ламинат, новенький, будто улыбается мне — ну привет, хозяйка.
Стены светлые, окна — огромные, почти в пол.
Словно кто-то сверху подсмотрел мои мечты и тихонько притянул нужный дом к нужной жизни.
Я делаю шаг и уже иду по коридору, по пустым комнатам, еще без детских игрушек, ладонью глажу стены, шершавые от обоев.
Завтра привезут оставшуюся мебель, соберут и все. Можно жить.
— Ну что, Рая, — шепчу себе, — Приехали.
От этой фразы горло тут же перехватывает.
В голове вспыхивает мамино лицо: "Вам с внучкой, живите. Над головой — своё, не ютится же вам по сьемным углам."
Мама, чтобы помочь нам продала свою дачу. Старенькую, с шатающейся верандой, которую сама строила с папой. Отдала мне деньги — молча и без предупреждения. А я ведь уже ипотеку собиралась брать.
Но она опередила, сказала только:
— Мужики приходят и уходят, доченька, а крыша над головой — остаётся.
Я всматриваюсь в каждый угол. Еще как во сне, не могу поверить.
На кухне, где скоро будет висеть расписание Киры, пыхтеть чайник и пахнуть гренками, пока только кухонный гарнитур и выключенный холодильник. Даже чайника самого-то и нет.
Но в моём воображении — уже кружка с корицей, пирог в духовке и «Мама, смотри, я нарисовала фиолетовую корову!»
И, как по заказу, вспыхивает телефон.
На экране — "Доча".
Ну, не дочка, конечно, а воспитательница прислала фото: Кира сидит в розовой кофте, уставилась на муравья.
Подпись: "Она сказала, что этот муравей — грустный, потому что у него нет квартиры."
— Ну не знаю, муравей, — шепчу я в экран, — Мы вот себе нашли.
И впервые за долгое-долгое время мне становится чуть легче дышать.
Я захожу в самую большую комнату — нашу с ней спальню.
Её кровать с балдахином и феями, а рядом — столик с раскрасками, вечно облепленный пластилином.
А моя кровать? А ничего. Стоит в углу, никому не мешает.
Подхожу к окну. Внизу, через дорожку — наш садик.
Большой, но уютный, с горкой и пёстрыми качелями.
Я специально добивалась места там, даже подмазывалась в родительский чат.
Носила торты с зефиром на собрания — всё, чтобы Кира попала сразу именно туда, чтобы ей было привычно, когда мы переедем.
Она сейчас там.
Сижу на диване перед коробками. Оборачиваюсь и взгляд задерживается на торшере.
Лампочка… лампочку я так и не купила. Да и чёрт с ней, с этой лампочкой.
Сидим с солнцем на закате и молчим вдвоём. Только оно греет, а я — думаю.
Если верить слухам, у одиноких женщин с детьми ничего не получается. Не справляются, говорят. Пропадают, опускаются, срываются.
Ну так вот — они лгут.
Я — хрупкая. Да. Иногда ложусь и думаю: всё, хватит, больше не могу.
А потом встаю.
Веду дочку в садик.
Сдаю проект.
Еду к врачу.
Тащу мешок с картошкой и думаю — а ведь я тащу не картошку, я тащу свою жизнь, на себе, вперёд.
И вот сижу тут. В своей квартире. Да, с помощью. С маминой. С небольшим кредитом. С множеством потраченных нервов.
Но я справилась. Я. Сама.
Даже без мужчины.
Даже без Анвара, который ушёл, когда Кире было два.
Который сказал, что "ему надо подумать", а потом явился, рассказал про вторую семью, мол влюблен в другую, все, не может быть с нами.
Подумал… принес мне сведетельство о расторжении брака и исчез. Только алименты оставил, которые раз в месяц на карту приходят.
Полтора года назад.
Больно было. Очень.
Но теперь… я даже рада, что так вышло.
Все, кто уходит из нашей жизни, уходят к лучшему.
Как бы жестоко это ни звучало.
Как бы обидно ни было признавать, что всё было не навсегда и клятвы не сдержаны и кольца больше не носятся на безымянном пальце.
Теперь только я и Кира.
Моя девочка, мой смысл жизни.
И мы будем счастливы.
Даже без папы.
А именно — без папы-предателя, которому мы не нужны.
Я еще долго ходила прибиралась по комнатам, будто примеряла на себя эту новую жизнь.
Потом решила: пора. Надо идти купить хотя бы лампочку, а то вечером будем в полумраке лепить.
Взяла сумку, сунула ключи в карман и выходя вдруг подумала:
Интересно, в этом подъезде кто-то вообще здоровается? Или как в фильмах — только покосившиеся взгляды и "не поставили подпись в собрании жильцов"?
Открываю дверь.
И сразу — словно пощечина.
На лестничной площадке, прямо у лифта, стоит он.
Смотрит в экран телефона, плечом касается женщины рядом.
Она беременна.
Живот под тонким платьем – месяц восьмой.
Она что-то говорит ему, он кивает, улыбается.
Эта улыбка.
Господи.
Сколько лет я за неё держалась.
Я не шевелюсь.
Сердце уже где-то в пятках, ладони вспотели, а ноги внезапно вспоминают, что такое рефлекс самосохранения.
Раз — и я назад.
Два — и дверь захлопнута.
Я подхожу к глазку. Смотрю.
— Нет, — шепчу на выходе, — Не ошиблась.
Это он.
Анвар.
Мой бывший муж и отец моей дочери, стоит в моем подъезде, обнимая беременную девушку.
Глава 2
Рая
Я всё ещё стою у глазка.
Он там.
С пакетом в одной руке и беременной женщиной — в другой.
Идут медленно, она поправляет платок на плечах, он что-то говорит ей — и она смеётся, наклоняясь к его плечу.
Щёлк.
Дверь их квартиры закрывается.
С грохотом.
А потом наступает… тишина.
Та самая, в которой слышно, как стучит мое сердце
Я не иду в магазин.
Я даже не шевелюсь.
Просто сажусь прямо у двери. На ламинат. И смотрю в одну точку.
Меня трясёт.
Лёгкая дрожь начинается в пальцах и поднимается к горлу.
Дыши. Просто дыши.
Я не видела его полтора года.
Полтора.
И думала… надеялась, что не увижу ещё десять.
Хотя бы.
А тут — он.
С другой.
С будущим ребенком.
А я — это прошлое.
Удивительно, как быстро можно отмотать себя назад.
Словно снова стою в коридоре, держу его чемодан.
Словно снова слушаю, как он говорит: " Надеюсь, ты встретишь еще свое счастье. "
А я кивала, чтобы не расплакаться.
Чтобы не выдать, как мне страшно.
Теперь вот сижу здесь.
В своей квартире.
И понимаю: справилась.
Но это не отменяет того, что сейчас — больно.
Просто… по-другому.
Как?
Как это вообще возможно?
Эту квартиру я нашла полгода назад.
Когда она ещё была на стадии «смотрите, у нас вот тут будет окно, а вот тут — стена, если всё пойдёт по плану».
Я рыла форумы, мониторила новостройки по ночам, считала каждую копейку, чтобы уложиться в бюджет.
Выбрала без отделки — дешевле. Сама полы выберу, сама стены покрашу, сама всё сделаю.
А теперь выходит… он тут живёт?
Анвар? В этом же доме? В этом подъезде?
Как говорить-то с ним? С моим новым соседом.
Соли не найдется? Ох… да нет. Вся уже на моих ранах.
Наверное глупо будет, говорить-то.
С человеком, который принес мне бумаги о разводе в жёлтом файлике и даже не спросил, как я буду жить дальше?
С тем, кто оставил нас — просто, как забытый пакет в багажнике?
Ох. Тяжело вздыхаю и осматриваюсь, в попытках восстановить дыхание.
Наша дочь так часто спрашивает:
"А папа? А какой он? А он меня любит?"
Иногда мне хочется соврать.
Сказать, что он уехал в другую страну, в космос, что он шпион или моряк.
Но я молчу.
Потому что правды проще не бывает: он ушёл.
Она помнит его лицо?
Иногда мне кажется — нет.
А иногда, когда она засыпает, и губы шепчут: «Папа...» — я думаю: помнит.
Где-то глубоко, в каком-то уголке крошечного сердца.
И вот теперь он — за стенкой.
А я…
Я — тут.
Смотрю на часы.
Пять сорок три.
Выбора нет.
Я встаю.
— Пошли, – уговариваю себя.
Вскоре уже иду по дорожке к саду и вижу её сразу — на лавочке с воспитательницей.
Кира держит в ладошке камушек и что-то увлечённо рассказывает.
У неё прищур, как у сыщика, губы сложены трубочкой — она явно при деле.
— Мамочка! — замечает меня и слетает с лавки, как комета.
Я ловлю её в объятия, прижимаю нос к тёплому виску, вдыхаю запах солнца, песка и детства. Всё моё. Вся моя, бусинка.
— Ты знаешь, — говорит она, пока мы идём домой, — сегодня был муравей с бородой. Ну, как будто борода. Я его назвала Серафим. Он вёл всех остальных.
— Серафим? — улыбаюсь я. — А откуда ты знаешь такое имя?
— Из сказки. Там был. Или из мультика.
— Ты моя выдумщица, моя придумщица.
Мы идём неспешно, она болтает без умолку: про муравьёв, про новую девочку, у которой два банта и сломанная пуговица, про манную кашу, которая была «без комочков, но всё равно фу». Я слушаю.
Каждое слово — как спасательный круг.
Потому что пока она говорит — я жива.
Пока она рядом — я держусь.
– Сейчас в магазин зайдем и домой. На новое место.
Вечер проходит как обычно.
Я варю ей макароны, отрываю листик из календаря, включаю мультики ровно на 30 минут — не больше, мы договорились.
Она хохочет, когда я гонюсь за ней с пижамой.
Потом мы вместе чистим зубы.
Я разыгрываю щетку, будто это монстр, который хочет её "съесть", если не почистить как следует.
— Сказку? — спрашивает, уже устроившись под одеялом.
— Про твою любимую Золушку, — киваю я, забирая с того самого столика с пластилином, ее любимую книгу.
И читаю.
Про тыкву, про фею, про волшебное платье.
Она смотрит широко раскрытыми глазами, будто в первый раз.
Иногда подсказывает вполголоса:
— Сейчас туфелька упадёт… Вот! Видишь?
Я глажу её по волосам.
Она тянется ко мне, укладывается на подушку и шепчет:
— Мам, ты у меня самая настоящая принцесса.
— Почему?
— Потому что ты добрая. И у тебя платье красивое. Ну и ты тоже без папы, как Золушка.
Ком в горле.
Но я улыбаюсь.
— Спи, бусинка.
Она засыпает быстро. Ресницы дрожат. Рука сжимает угол одеяла.
А я сижу рядом.
Сказка закончилась.
А в голове — всё та же история и явно на сказку не похожая.
Он здесь.
На этом же этаже.
Мой былой. Мой предавший. Мой исчезнувший.
Если бы у нас всё было по-другому…
Он бы сейчас сам читал ей эту сказку.
Она смеялась бы с ним. Смотрела бы на него так же, как на меня.
Засыпала бы под его голос.
Но теперь у него, видимо, будет новая сказка.
Новая маленькая Золушка. Или Принц. Или кто там ещё родится.
И он будет читать кому-то другому.
С тем же голосом.
С теми же интонациями, которые я когда-то любила.
Кошки скребут на душе, но я знаю один выход.
Тихонько прикрыла за собой дверь.
Направилась на кухню, достала сок из уже включенного холодильника и решила выйти на балкон.
Летняя свежесть и наконец-то севшее до конца солнце.
– Хорошо, – прошептала сама себе под нос, усаживаясь в мягкое кресло, – все будет хорошо…
Только вот знакомый до боли голос, совсем рядом, разрезал минутную тишину.
– Я был вчера в этом клубе, такая херь.
Секунда осознания.
Стоп.
У нас что еще и один балкон?
Дорогие читатели, спешу сообщить, что сегодня, 18.04, на книги литмоба действуют СКИДКИ до 50%
Переходите по ссылке, выбирайте истории по душе и наслаждайтесь!
ССЫЛКА НА СКИДКИ ЛИТМОБА:https://litnet.com/shrt/Nk_I
Визуализация-1
Познакомимся с героями?
Хайруллина (Глоткова) Раиса - 26 лет.
Есть доченька Кира 3,5 года.
Работает маркетологом в ресторанах, частично удаленно, чтобы заниматься домом и семьей.
Хайруллин Анвар - 32 года.
Военный. Работает в ФСБ, разведка.
О последних годах его жизни мало что известно, всегда был крайне скрытным мужчиной.
Дорогие читательницы, рада приветствовать вас в истории!
Обещаю будет зажительно, весело, иногда грустно!
Мы покажем предателю где раки зимуют и не только!
А пока, прошу вас поставить историю звездочку(лайк) и добавить в библиотеку, чтобы не потерять.Прожатые кнопочки должны быть фиолетовыми.(инструкция ниже)
Подписывайтесь на меня, чтобы не пропустить скидки и новинки.
Хорошего дня, ваша Алена!
Глава 3
Рая
– Я был вчера в этом клубе, такая херь.
Он прямо за стенкой. Или — нет, за перегородкой.
Балкон. Один.
О боже мой, ну нет. Нет. Как так-то?
И ведь голос такой, будто он сейчас ко мне заглянет и спросит: "Ты что, подслушиваешь?"
Однако он продолжает говорить.
— Думаю, братан, ну давайте, покажите мне, где девок тут имеют. А там… ну, короче, такое. Я прям слегка разочаровался. У одной — ноги кривые, у второй — сиськи сделаны, будто в подъезде.
Я замираю.
Сок в горле останавливается.
Я не верю своим ушам.
— В общем, братан, уровень слабее, чем в Питере.
— Ага, — хохочет кто-то на громкой, — ну ты даёшь.
А он дальше, без паузы:
— Но ладно, это дело такое. Походил, посмотрел, повыбирал…
Хотели мне подложить какую-то рыжую, а я рыжух — ну вообще нет, у меня прям с детства на них антипатия. Короче, мрак. Сеня что-то вообще не прочухал нишу.
Я сижу, как будто меня кто-то ударил.
В живот.
В сердце.
Во все эти выдохи, которые я делала полтора года, чтобы забыть его.
Чтобы не думать. Чтобы отпустить.
У него — женщина беременная.
А он…
Он шляется по клубам.
Оценивает грудь. Ноги. Цвет волос.
Смеётся. Рассказывает об этом вслух, будто обсуждает футбольный матч, а не свою личную жизнь. Как так можно? неужели не мерзко произносить такие слова?
Помыть бы рот с мылом…
Ком в горле.
То есть у него не просто другая семья.
У него даже та другая женщина — не последняя.
Он всё так же… ищет.
Ходит. Выбирает. Тестирует.
А я…
Я сижу с книгой про Золушку.
С детским рисунком на холодильнике и мыслями о том, помнит ли Кира его лицо.
И вдруг становится по-настоящему страшно.
Потому что я не знаю, кого я когда-то любила.
Кого я пустила в свою жизнь.
Кому доверила себя и дочь.
Я считала его потерей, а, может, надо было считать — избавлением.
Я уже закрыла балконную дверь… Вышла оттуда на кухню.
Но нет, окно-то нараспашку и этого достаточно.
Голос пробивается всё равно.
Или, может, я сама прислоняюсь ухом — потому что не верю, не могу не слушать, не могу не знать.
— Ну чего, — говорит он, хрустя чем-то, может, семечками или чипсами, — беременную? Да, привёл домой. А что?
Пауза.
И тут он добивает:
— Ну… помыла мне посуду, убралась. Я думаю — ну красотка, нормально. Всё аккуратно сделала, кастрюлю поставила, швабру выжала, полы пахнут…Проводил. Пусть идёт.
Щёлк.
Внутри меня что-то щёлкает.
— Не хватало ещё, чтобы она у меня тут рожала. Мне это надо? Пелёнки, вопли… Да ну на фиг. Что мне с ней делать на сносях еще?
Глаза на мокром месте.
Не от жалости.
От шока.
Я сижу на корточках у балконной двери.
И чувствую, как всё внутри… ломается.
Всё, что я годами лелеяла, оправдывала, склеивала, бережно прятала от других.
Всё — разбивается.
Он говорил про неё.
Про ту женщину, с животом, с глазами, полными надежды.
Которую он держал за руку в подъезде.
А он…
Он говорит про неё, как про уборщицу, как про временное явление.
Не "мать моего будущего ребёнка".
А — "ну убралась, и слава богу".
Я вскакиваю.
Резко.
Стол задеваю бедром, сок плещется из стакана на ламинат. Вот блин…
— Господи, — шепчу, прикрывая окно, — Какой же он чудовище...
У меня пересыхает во рту.
Я не чувствую ног. Только гул в голове.
Шум, как будто я в воде. Где-то глубоко. Где всё звучит глухо, но жутко понятно.
Как я могла его любить?
Как я могла спать рядом с ним?
Смеяться.
Рожать от него ребенка, когда он говорит такие вещи про беременную женщину. Он и про меня так говорил?
А как я могла ему вообще верить? В голове не укладывается.
Сажусь прямо на пол.
Не могу иначе.
Не могу дышать стоя.
Грудь сжимает, будто кто-то кулаком вдавил внутрь бетон.
Когда-то он был для меня… всем.
Любовью. Опорой. Мужчиной, за которым — как за стеной.
А теперь — грязный голос за стенкой, обсуждающий женщин, как мебель.
Даже его новую девушку, которая, возможно, мечтает о совместной жизни, о детской кроватке, об их счастливом совместном будущем.
Он привёл её.
И вытер ноги.
Словами. Интонацией и гадким равнодушием.
А я…
Я ведь плакала по нему и иногда плачу до сих пор.
Ждала, скучала, оправдывала.
Зря.
Он всегда был таким.
Глава 4
Дорогие мои читательницы, сегодня “День прод” главы будут выходить весь день!
Буду рада вашей обратной связи!
Рая
Утро выдалось… обычным.
Что уже, в принципе, удивительно.
Я проснулась в шесть, как по будильнику, хотя его и не ставила. Просто — открыла глаза, посмотрела в потолок и почувствовала облегчение. Огляделась вокруг – мой новый собственный дом.
Как там говорят? На новом месте?
Но.. к сожалению, на новом месте даже жених не приснился. Жених уже был, вот прямо тут за стенкой.
Кира встала через десять минут, сама, ещё сонная, в своей любимой футболке с котёнком.
— Мам, доблое утло, я проснулася, — радостно сообщила она, зевая и натягивая носки.
Я кивнула и улыбнулась.
Моя радость, мое солнышко.
Так любит ходить в детский садик, что просыпается туда сама.
Мы завтракали в тишине. Овсянка с яблоками. Молоко в новой кружке.
Кира болтала, я слушала, поддакивала, завязывала ей хвостики, проверяла сменку и параллельно думала о том, успею ли сегодня сдать макет до обеда.
Но как только мы вышли из подъезда, сердце стало стучать чаще.
Я вглядывалась в каждое окно, как будто он мог стоять там, смотреть. Но ничего не было. Соседнее окно было потухшим. Спит.
Я проводила Кирочку и только тогда смогла выдохнуть, когда её забрали в группу.
Там — безопасно. Там — он её не увидит.
И чем больше пройдет до этого времени - тем лучше.
Дома я сняла кроссовки, прошла на кухню, налила себе кофе, посмотрела на монитор — и не села.
Почему-то ноги сами понесли меня на балкон.
Проверка, хоть так делать и нельзя.
Потянулась к шторе.
Отодвинула чуть-чуть.
Тихо.
Пусто.
Никаких голосов.
Пепельница осталась на краю, лежит перевёрнутая, как будто кто-то дёрнул стол.
И тут… стало тянуть.
Любопытство.
Глупое, стыдное.
Я себе повторяю: подслушивать нехорошо.
Я не такая. Я не хочу знать, что он ещё говорит.
Но внутри — как зуд: а вдруг он опять что-то…
Или она. Или кто-то.
Соблазн, к моему сожалению, слишком велик.
Я стою, как шкодница, с чашкой в руке, смотрю в сторону перегородки, где вчера рухнула часть моей прошлой жизни.
Нет. Так нельзя.
Возвращаюсь в комнату, ставлю чашку на подоконник и беру ноутбук.
Работа.
Никаких балконов.
Никаких мыслей о нём.
Только тексты. Сметы. Презентации.
Моя работа — маркетолог в ресторане. Удаленно.
Я веду их соцсети, разрабатываю рекламные акции, делаю креативы, обновил меню для сайта, общаюсь с дизайнерами и подрядчиками.
Параллельно переписываюсь с директором — у нас запускается новый проект: завтраки в будни с бокалом просекко.
В голове прокручиваю формулировки.
"Легко начать утро".
"Проснись по-французски".
"Пусть завтрак станет поводом улыбнуться."
Я даже улыбаюсь. На автомате.
Отправляю пять писем.
Договариваюсь о фотосессии.
Делаю шаблон афиши.
Проходит час, потом второй.
Пока не понимаю, что время прошло.
Работа — как ватная пелена.
Но мысли всё равно возвращаются.
К нему.
К тому, кого я не звала, не ждала и не хотела видеть больше никогда.
А теперь он — через стену.
И вся моя система безопасности дала трещину.
Что будет, если он увидит Киру?
Он ведь… не знает, что мы теперь живём здесь.
Не мог знать. Мы не пересекались.
Он просто купил квартиру. Или снял. Или живёт у неё.
А если…
Если однажды выйдет из квартиры — и она окажется перед ним?
Скажет ли она "папа"?
Узнает ли его?
А он её?
Мне становится нехорошо.
А если — хуже?
Если он просто пройдёт мимо? Не узнает. Не отреагирует.
И тогда…
Тогда моя дочка — поймёт всё сразу.
Что он не хочет её знать.
Что он не нужен.
И я не смогу объяснить это детскими словами.
Я не смогу смягчить.
Это будет первый настоящий удар.
И он запомнится ей навсегда.
Я вскакиваю из-за ноутбука.
Хожу по комнате.
Потом — в ванную. Плескаю лицо холодной водой.
Гляжу в зеркало.
Там — женщина, которая улыбается дочке, пока у неё внутри буря.
Там — я, которая одна вытянула этот дом, это утро, эту жизнь.
И, кажется, могу выдержать и это тоже.
А может, зря я так?
Может, ему просто… всё равно?
Может, он живёт по своим правилам, со своей женщиной, со своей жизнью — и на нас ему плевать?
Может, он — не чудовище, а просто… равнодушный?
И почему от этого ещё больнее, чем от злости?
Снова стою у окна. Смотрю на его балкон.
Закрыт.
Тишина.
Выдыхаю, надеваю ветровку, бросаю взгляд в зеркало — вроде нормально.
Выходим.
Ноги будто ватные.
Сердце — где-то в районе горла.
Каждый шаг — как будто наступаю на мину.
Я подхожу к двери подъезда, тянусь к ручке — и тут он.
Чего ты больше всего боишься, за что больше всего переживаешь - то и просходит. Закон подлости.
Анвар.
Стоит у двери.
В этот раз один.
Спортивная кофта нараспашку, ключи в руке.
И ровно в ту секунду, когда он видит меня, ключи выпадают.
С глухим звуком падают на бетон.
Он смотрит.
Я — тоже.
Время будто останавливается.
Он наклоняется, поднимает ключи.
И снова смотрит.
Хмурит брови.
И не говорит ни слова.
Сердце уходит в пятки.
Но я всё же первая.
Выкручиваю из себя обычное:
— Привет.
Он кивает.
— Привет.
Пауза.
И затем — неожиданно резко:
— Ты что, следить за мной решила?
Я — в ступоре.
Будто мне пощёчину дали.
Что?
Губы шевелятся сами:
— Нет… С чего ты…
Но он перебивает меня, не дав и договорить.
— Ладно. Пока. Мне домой пора.
И всё.
Просто отворачивается.
Открывает дверь.
Проходит мимо.
Даже не задерживает взгляд.
Даже не спрашивает:
"Как ты? Как дочь? Где вы жили? Почему ты здесь?"
Ничего.
Просто уходит.
И дверь за ним щёлкает.
А я…
Я стою на месте.
Снаружи уже пахнет листвой и вечерней летней прохладой.
А внутри — будто кто-то выключил звук.
Тишина, и в ней только одна мысль:
— Это так теперь здороваются с матерью своей дочери?
А еще, дорогеи читательницы, приглашаю вас в новую книгу нашего литмоба от Анны Арно
Вернуть жену офицера
Ссылка: https://litnet.com/shrt/PaDh
Аннотация: — Эй, тебе жить надоело, чумная?! — слышу за спиной грозный рык. — По зеркалам смотреть не учили, когда перестраиваешься?
Осознаю, что это претензия мне адресована. И даже на секунду теряюсь от возмущения.
Стоп. Да это же он гнал по правому ряду как сумасшедший. Там и вовсе фактически того ряда нет. Обочина считай. Но этим ведь обочечникам бессовестным закон не писан. И теперь он еще решил на меня ответственность свалить.
— Подожди, солнышко, — целую дочку в лобик. — Мамочка сейчас накажет бессовестного дядьку и в больницу поедем. Проверим, все ли у тебя хорошо. Ладно?