Холодец. Роман в 7 главах

— Александр Евгеньевич, да неужели вся эта история с Ильичом, ну, который хрюня, правда? Вот так вот сам, без всякой тренировки, повёл за собой остальных? — послышался голос стажёра с задних рядов.

— Да… а теперь выходит, Ильич убил Ильича, — задумчиво ответил Колесников.

— А я всё думал, что вы его так обучили ловко, что так и положено на мясокомбинатах. Нам ведь в учебке рассказывали, что если животное насильно на убой гнать, то у него стресс будет, который потом на качестве мяса скажется, — продолжал сотрясать воздух юношеский тенор.

— Сень, ты бы поменьше думал там, и без тебя тошно, — отреагировал кто-то из старших.

— Петухов, кстати, уже в курсе, — обратился к Саше Антоха Квашеный.

— Он просил, чтобы ты к нему поднялся после обеда, — пробурчал под нос Косой.

— Саш, может, узнаешь заодно, что там с премией? Праздники на носу, да и жрать хочется, — работник с густой растительностью на лице заговорил громким басом на всю комнату.

— А чего сами не спросили, раз он спустился к вам?

— Да мы как-то это… ну, не ожидали его здесь…

— Побоялись, в общем! — раздался спокойный голос из толпы.

— Берёза правду говорит. Он не в настроении был, вот мы и подумали, что уж лучше тебе, Саня, всё у него разузнать, — произнёс Макар Егорыч, стоя в стороне от всех.

— Хорошо-хорошо… узнаю, — Колесников вздохнул и, выдержав небольшую паузу, ударил ладонью по журналу. — Всё! Собрание окончено, айда в цех! — старший смены встал из-за стола и вместе со всеми вышел из помещения.

Рабочие постепенно рассредоточились на конвейере, и только Николай Антонович замешкался, а затем и вовсе остановился у рукомойника. Он задрал голову и стал водить носом, лихорадочно принюхиваясь к чему-то в воздухе.

— Коль, всё в порядке? — не выдержав странного зрелища, спросил Саша.

— Завоняло! Чуешь?

— Ты о чём?

— Двенадцать лет работаю здесь, и вот те на, опять этот смрад в носу, прямо как в первый день, когда я загремел сюда не по своей воле.

Колесников нахмурил брови и тоже сделал несколько глубоких вдохов:

— Ничем не пахнет. Вентиляция дышит… — разглядывая потолок, подытожил старший смены.

— Я тебе не про это! То, что она работает, это я и сам вижу, чай не слепой ещё, — покусывая кончики пальцев, расстроенным голосом ответил Копейкин. — Только вдумайся: мы так долго работаем здесь, что уж даже не замечаем, как вокруг всё провоняло этим едким запахом. Ко мне родственнички, к примеру, первый раз приехали прошлым летом и сразу спросили с порога: «А чем это у вас так воняет?» А я на них смотрю и думаю: «Ничем не воняет, чего брешете!» Или вон Галка, соседка моя, она к матери обратно переехала из-за того, что ветер постоянно с комбината в её сторону дул. Не стерпела…

Саша основательно вобрал в себя ноздрями воздух и, выдохнув, подытожил:

— Не, Коль, ничего не чувствую.

— Ай-й, проехали… — Николай Антонович с досадой махнул рукой. — Ты только, Санёк, не бери всерьёз… ну, показалось, видать… с кем не бывает? И прошу, не рассказывай никому, а то ещё подумают, что Копейкин уже всё, тю-тю. Засмеют — не отмоюсь!

За следующие несколько часов Колесников успел полностью обойти цех, находящийся в его ведении. Он осмотрел новоприбывших свиней, проследил за ветеринаром, проверил циркулярные пилы и пообщался с некоторыми сотрудниками на линии, выслушав их жалобы и вопросы про премию.

Наступило время вывода очередной партии на убой.

Побродив бесцельно от поста к посту и не зная, чем занять себя дальше, Саша остановился у жёлтых перил и приготовился наблюдать, как рабочие будут справляться с хлопотной задачей без прежнего помощника. К тому же в этом году на комбинате было, как никогда, много совсем ещё зелёных, вчерашних учеников сельскохозяйственного техникума, что определённо повышало градус интереса.

Но зрелище оказалось скорее печальным, нежели весёлым. Подгоняемые палками и прутьями свиньи в панике шарахались от молодняка, издавая при этом громкие взвизги отчаяния. Бедственное положение усугублялось ещё и тем, что неопытные загонщики, не зная, как исправить ситуацию, лишь сильнее хлестали по окорокам, с каждой секундой зверея и свирепея от своей беспомощности, а бывалые только и подначивали их хохотом и чадным угаром.

Старший смены стоял поодаль, облокотившись на перила, не подавая никакого вида. Лишь глаза его скользили из стороны в сторону, следя за несчастными животными.

Мало-помалу происходящий беспредел зашёл в тупик, поэтому Саше всё же пришлось закатать рукава. Он растолкал юнцов и украдкой надел ведро на голову самой крупной свинье. Паника тут же сошла на нет. Животное растерянно хрюкнуло и застыло на месте, ожидая, что же произойдёт дальше. Остальные двенадцать боровов постепенно угомонились, с любопытством наблюдая за происходящим, собственно, как и их неумелые загонщики.

Колесников отобрал прутик у пухлого паренька, встал перед выходом и, прицокивая языком, постучал розгой по металлическому забору. Хрюшка с ведром на голове поспешила вперёд, ориентируясь на манящие её звуки, заодно увлекая за собой сородичей. Когда животные оказались вне загона, Саша аккуратно снял жесть с ведомого, погладил его по шее и лёгкой рукой направил в начало транспортной ленты.

Фофанов, стоя на посту в расстроенных чувствах, заметил движение в свою сторону и нехотя приготовился действовать. Андрей Иванович последовал примеру, взяв в руки цепь для подвешивания туш за ногу, а Пряников Валя машинально начал точить ножи, которыми он искусно пронзал горла и рассекал передние полые вены на одном дыхании.

Конвейер медленно зашевелился, а затем и вовсе закипел.

Контролировать сей процесс не было никакого желания, поэтому, преподав урок, Колесников направился в свой кабинет, то и дело зевая.

— Ещё один! Откуда вы повылазили все?! Под ноги смотри, клей там… я же предупредила, ты оглох, что ли? Иди сюда теперь и вытирай галоши, — проворчала пожилая женщина со шваброй.

Засмотревшись на развешанную вдоль стен блестящую мишуру, Саша лениво зашаркал ногами по мокрой тряпке.

— Соображать же надо! Кто ведро с клеем на самый край поставил? Ты?! Насвинячат, а убирать не хотят. Баб Зина, убери, баб Зина, помой, — продолжала браниться уборщица.

Колесников перевёл взгляд на окно, наполовину украшенное снежинками, вырезанными из бумаги.

— Пятки протри хорошенько, да поживей давай. Где вас таких понабрали? Только и делают, что по коридорам шастают да красоту наводят. А работать кто будет, баба Зина? — сварливый голос сбился на кашель, а затем зазвучал с новой силой. — Как ни посмотрю, у всех руки не из того места растут! Правильно говорят: заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт… Ну всё, кончил?

Саша проверил галоши и немедля махнул через липкую лужу, оставив брюзжащую старуху наедине со шваброй.

Попав в свой неприметный угол, Колесников, недолго думая, достал лоток с нижней полки выпуклого холодильника, прихватил гранёный стакан со стола и из-за сквозняка хлопнул дверью сильнее обычного.

Настало время обеда.

Мысли о холодце вновь овладели Сашей.

Ступая по мрачным закоулкам комбината, он отчаянно пытался вспомнить, как в детстве его родные толпились у стола, нахваливая неповторимое блюдо, приготовленное дедом. Пленённый щемящим чувством в груди, Колесников совершенно не заметил, как сознание полностью погрузилось в прошлое почти тридцатилетней давности…

Как-то раз, будучи лупоглазым пацаном, Санёк договорился встретиться с Серым за забором у фонарного столба. Серый явился не один, а в компании двух шкетов помладше, что жили на улице через трассу. Быстро ударили по рукам и, не теряя времени, пошли в сторону бетонного завода, обсудив по пути детали предстоящей операции.

— Стащил? — шмыгая носом, спросил Серый.

— Аха, вот они, — Саша достал из кармана фуфайки коробок и потряс им у уха.

— Айда ещё за Петро зайдём, — предложил шкет с чубчиком и санками за спиной.

— Не, обойдётся. Нас и так спалить могут, так что скажите спасибо, что вас с собой взяли, — произнёс Санёк, пиная перед собой ледышку.

— А спички зачем? — поинтересовался другой шкет в шапке с помпоном.

— Будем жребий тянуть, как в кино. Кто струсит, тот чувырла и соплежуй до конца жизни! — задрав нос, грозным тоном заявил Серый.

Через час четверо детей дошли до разрушенной кирпичной стены, свернули за угол, отогнули кусок колючей проволоки и проникли к старой водонапорной башне.

— Я же говорил тебе, что она на замке! — посетовал Саша, приблизившись к двери.

— Не дрейфь, главное, что сугроб на месте. А внутрь через окно заберёмся… — ответил Серый, осматривая гигантскую кучу снега, которая была в два, а то и в три раза выше него.

— Может, ну их эти спички? Давай по старшинству — ты начнёшь, а мы посмотрим.

— Не-е-е, так не интересно! Делаем, как договаривались. Доставай давай, или ты трус?

— Сам ты трус! — Саша посмотрел наверх, сдвинул шапку на затылок и нехотя вынул коробок из кармана, передав его товарищу.

— Тот, кто вытянет короткую, с того и начнём!

— П… п-погодите, я варежки сниму, — трясущимся голосом бегло произнёс Помпон.

— Боится! — засмеялся Серый, а после достал четыре спички и у последней отломил половину. — Давай резче, пока трактор не приехал и нас не засекли! Или вы хотите, чтобы его отец нам уши открутил? — старший покосился на Санька.

Мальчуган скинул рукавицы и вернулся в круг, испуганными глазами разглядывая точку, с которой предстояло спрыгнуть.

— А кто тянет первый? — поинтересовался Чубчик.

— Ты спросил, ты и тяни, — Серый поднёс кулак с торчащими из него спичками к шкету напротив и ехидно улыбнулся. — Давай, чего ждёшь? Или тебе пенделя захотелось?

Малой отпустил верёвку, потянулся и вытащил одну из спичек:

— Длинная… — глаза его засияли, и он ткнул друга в бок. — Твоя очередь!

Помпон встал на цыпочки, стараясь высмотреть, какая из оставшихся может быть короткой.

— Да тяни уже!

Шкет вздрогнул, опасаясь пинка, и суетливо исполнил то, чего от него все ждали.

— Повезло… давай, Санёк, теперь ты!

Саша набрал воздуха в грудь и, чтобы не показаться трусом, немедленно вытянул жребий.

— Ха! Я так и думал, — колко бросил в его сторону Серый. Затем он разжал кулак и стал разглядывать оставшуюся целую спичку в ладони.

Саша вытер нос, бросил обломок на землю и в мгновение ока оказался под окном.

— Подсобите! — резво скомандовал он оставшейся позади троице.

Серый мигом кинулся на помощь и предложил залезть к нему на плечи.

— Чутка не хватает… — изо всех сил стараясь ухватиться за выступ, пыхтя, обронил Саша.

— Э, тащите санки! — стиснув зубы, приказал Серый.

Шкет, чьи салазки остались позади, в два счёта исполнил команду.

— Вот так! Отлично, цепляйся теперь!

Саша, стоя на плечах друга и облокотившись на стену, наконец-то смог дотянуться до проёма.

— Смотри-смотри, подтянулся! — радостно завопил Помпон.

— Тише ты, не ори! Дуйте к сугробу и ждите там. Санёк, а ты поднимайся по лестнице до самой крыши, слышишь? — произнёс Серый, стряхивая с себя снег.

— Вали уже, без тебя разберусь! — огрызнулся Саша и скрылся в недрах высокого здания.

Миновав в полумраке множество ступенек, лихо закрученных против часовой стрелки, мальчишка через некоторое время добрался до выгнутого металлического потолка, из которого торчали огромные, изжившие себя трубы. Санёк протиснулся сквозь перила и неуверенно ступил на широкий карниз, обрамляющий башню снаружи по всему периметру.

От увиденного сердце ушло в пятки: пацаны внизу казались маленькими точками, а гигантский сугроб превратился в неприглядное пятно. Зато всё село лежало как на ладони: окутанный клубами дыма рынок, золотые купола церкви, автобусная остановка и даже крыша родного дома на окраине Вязовой улицы.

«Прыгаешь или нет? — послышался тихий голос внутри. — Ещё немного, и ты чувырла и соплежуй!»

Саша попытался сделать шаг в пустоту, но ноги не повиновались, и он остался на месте, покачиваясь из стороны в сторону, словно тростинка на ветру. Колени затряслись сильнее, а руки окончательно обомлели.

«Прыгай! Прыгай! Прыгай! Прыгай!»

Одним глазком несчастный ребёнок посмотрел вниз, задержал дыхание, прицелился и… бросился вперёд, оттолкнувшись от стены. Перед глазами всё закрутилось, завертелось в головокружительном вихре, а после наступила темнота.

— Очнулся! Он очнулся… — радостно завопил Чубчик, и сию секунду все трое бросились к пострадавшему.

— Ох и влетит нам из-за тебя! — недовольным тоном произнёс Серый, осматривая друга.

— Рука болит…

— Ещё бы, ты мешком грохнулся, мы тебя еле откопали.

— Шурик, страшно было? — сгорая от любопытства, спросил Помпон.

— Не, не страшно, — отмахнулся Санёк, ещё сильнее почувствовав острую боль в правом предплечье.

— Ну-ну. Чего же ты там тогда торчал так долго?

Не дождавшись ответа, Серый продолжил:

— Проехали… идти сможешь? А то сил нет больше тебя на этих санках тащить.

Саша озлобленно нахмурил лоб и, стараясь не пустить слезу, встал на ноги, стиснув зубы. Всю оставшуюся дорогу он только и делал, что рассказывал, как круто было там, наверху.

— Слушай, не будь крысой, не сдавай меня, — произнёс Серый, когда они подошли к перекрёстку.

— Ещё раз назовёшь крысой, я тебе в морду дам.

— Смотрите-ка, кто повзрослел… Ладно, здесь разойдёмся. Вы двое дуйте по домам, а я за хлебом смотаюсь, чтобы у матери лишних вопросов не было.

Чубчик и Помпон помахали руками и побежали к своим калиткам. Серый на прощанье пожал руку и побрёл в сторону ларька, а Санёк задержался у дороги и, раздумывая о случившемся, проводил друзей взглядом. Через какое-то время он вернулся домой, рассказал старшим о том, как неудачно поскользнулся на ледяной дорожке возле школы, а затем указал на предплечье. Спустя пару часов испуганный мальчуган сидел на больничной скамье, наблюдая, как доктор накладывает гипс.

«… и обязательно следите за тем, чтобы в рационе были творог да рыба. А вообще, мой вам совет: сварите холодец, да понаваристей — быстрее кости срастутся», — отчётливо запомнил Саша наказ мужчины в белой высокой шапочке, когда с бабушкой они выходили из травмпункта.

На следующее утро дед принёс домой свиную голову и принялся разделывать её топором. К вечеру в избе пахло варёным мясом, душистым перцем и лавровым листом. Сашеньке наказали стоять у кастрюли и снимать пенку, а старшие чистили и нарезали овощи, разговаривали, спорили, и между делом бабушка что-то записывала в блокнот. После бани разлили бульон по металлическим формам, и дед выставил их в сени…

Воспоминания резко прервались в тот момент, когда Колесников споткнулся о ступеньку, машинально спускаясь по очередному лестничному пролёту. Он остановился и сглотнул слюну, жадно пытаясь вспомнить вкус первой в его жизни ложки холодца.

Каждый будний день во время обеда Саша ходил одной и той же дорогой к Феде, чтобы развеяться. Вот и в этот раз, оказавшись у сломанного турникета, Колесников выбил костяшкой узнаваемую мелодию, толкнул ногой дверь и проник внутрь. Его друг, еле живой, сидел на стуле, приложив ко лбу бутылку воды.

— А, это ты, заходи скорее… — слабым голосом протянул Колпачок.

— Как самочувствие, стрелец? — с порога спросил Саша. Отточенными годами движениями он виртуозно включил плитку и поставил на неё чайник.

— Спать хочется, — Федя неожиданно икнул, — пить хочется… не могу я больше, осточертело всё… это место, люди вокруг, — его рука медленно потянулась к горлу. — Два дня гниёшь здесь, два дня отсыпаешься. Всё одно… дни, недели. Ещё и Славка запропастился. Заколебало, слышишь?! Я без выходных загибаюсь совсем! Уехать бы куда, Сань…

Колесников принял задумчивую позу. Он хотел было сказать что-то умное в ответ, но, как назло, чихнул и сбился с мыслей.

— Не болей, — буркнул Колпак, открутив крышку, которая до этого момента никак ему не поддавалась.

— Сам не хворай. Ты есть-то будешь или как? — спросил Саша, заваривая чай.

— Тошнит, не видишь…

Кто-то постучал в малюсенькое окошко и перебил Федю. Воспользовавшись моментом, он жадно набросился на воду. В это же время Саша поморщился от запаха, который доносился из открытого лотка.

Отправив в себя с пол-литра жидкости, Колпачок любезно протянул товарищу вилку и с приличной одышкой произнёс следующее:

— А ты, случаем, насчёт премии ничего не знаешь? Молва разлетелась, будто перед праздниками тринадцатую дадут. Было бы славно, а то в карманах не густо. И Аньке ещё, по-хорошему, к Новому году надо бы чего-то прикупить, а то опять сорвётся.

— Да-да… — отмахнулся Колесников. Он безуспешно пытался проглотить пахучее рагу и сильно кривил лицом. — Ну, точно испортилось… Чего спросил?

— Про премию.

— И ты туда же, всё про то же… В печёнках сидит уже эта премия! Достали, ей-богу… Сейчас вот как встану, так и пойду к Петухову узнавать, откуда ноги растут!

— Я вообще от мужиков услыхал, когда они в пятницу со смены уходили, — Федя призадумался, точно забыл, о чём на самом деле хотел спросить. — А! — хлопнул он ладонью по лбу. — Так это что же получается, наше величество из отпуска вернулось? Я думал, мы его не раньше чем через месяц увидим!

— Во-во, я тоже думал… — Саша поперхнулся и с большим омерзением выплюнул недожёванный кусок тухлой моркови. Затем он и вовсе отодвинул лоток подальше от себя. — Слушай, Колпак, а ты как холодец готовишь?

Федя выпучил глаза, всем видом показывая, что его сейчас вырвет.

— Издеваешься? Я тебе говорю, меня тошнит, а ты про холодец спрашиваешь! У тебя мозги есть на плечах? Тьфу ты, голова, точнее…

— Голова… ножки… тут ты дело говоришь… и хвост! Конечно, как я мог про него забыть! — загадочно заговорил Колесников, уставившись в одну точку.

— Сань, прекращай! Я вообще холодец не люблю! Да и кашевар из меня так себе, ты же знаешь. Это у Аньки надо спросить, чего там да как… Пей чай лучше, пока не остыл, — ухватившись за рот, хитро подметил Колпачок, чтобы поскорее сменить тему.

Саша, всё ещё погружённый в мысли, бессознательно взял в руки гранёный стакан, обжёгся и тотчас же воскликнул:

— А насчёт уехать, ты прав… и неправ одновременно! С одной стороны, я тебя понимаю. Самому осточертело всё до белого каления. А с другой… эх, была бы возможность, я бы здесь каждый угол в порядок привёл. Мне вот село наше вспомнилось, когда я в детстве на водонапорку забрался. Как же красиво было, а… А сейчас что? Куда ни глянь — одна грязь да разруха. Башня и та упала, — на этих словах Саша тяжело вздохнул. — У тебя к чаю есть чего?

Недоумевающий Федя окончательно протрезвел и, не раздумывая, протянул последнюю вафлю, достав её из закромов.

— На вот, держи… Слушай, я ведь не рассказал тебе про ночника нового, — в очередной раз Колпак попытался сменить тему.

— Который страшнее Кузьмича?

— А ты откуда знаешь?!

— Мысли читаю!

Федя выронил бутылку из рук.

— Да шучу же, хосподи! Выкладывай давай, чего выяснил, пока обед не кончился, — Колесников, посматривая на часы, запил чаем желанную вафлю.

Колпак на всякий случай ущипнул себя посильнее и, убедившись, что всё это не сон, начал рассказ:

— Иван Васильевич… Кхм, зовут его Иван Васильевич. Фамилия — Перевозчиков. Мы, когда пили, я даже не знал, как к нему обращаться. Он вроде представился, а я забыл в тот же миг. Потом стыдно… да нет, страшно было переспросить. Так вот, Валя шепнул сегодня, что кликуха у него Грозный, и рассказал заодно, кто он да откуда…

До конца обеда Федя во всех деталях успел описать своего нового сменщика и пересказать то, что он узнал от Пряникова. Саша же самым внимательным образом выслушал друга, собрал вещи и с задумчивым видом поспешил обратно в цех.

— А насчёт холодца… о-ой… заходи завтра вечером, если силы будут. Посидим за столом, поговорим по-человечески уже. Старика помянем! У нас, кстати, твоя любимая сельдь под шубой намечается! Сегодня только не приходи, сегодня с Анькой ругаться будем, — на прощанье крикнул Колпачок.

Снег, впервые за долгое время, прекратил валить с неба крупными хлопьями, поэтому идти обратно было в удовольствие. Наслаждаясь редким солнцем, пробившимся сквозь облака, Саша наткнулся на местных бродяг, ошивающихся у обочины. Грязные, ободранные и истощённые псы с недоверием смотрели на проходившего мимо человека.

Колесников остановился у пожарного щита, достал из-за пазухи злосчастный лоток и, немного погодя, вывалил остатки обеда на тропинку перед собой. Собаки мигом сорвались с места и стали вынюхивать наперебой, что же даровала им судьба.

— Ну вот, даже вы носы воротите, — проворчал Саша, наблюдая, как стая повернула назад, так и не притронувшись к еде…

Оказавшись в цехе и стряхнув с галош налипший снег, старший смены решительно зашагал к начальству, минуя длинный коридор имени бабы Зины. К этому времени лужа клея исчезла, а окно было украшено снежинками до самого верха.

«Погоди! Не идти же в самом деле к Петухову с посудой, — промелькнуло в голове у Колесникова. — Да лучше вообще к нему не соваться! Не появлялся на работе три недели, и всем хорошо было. Зачем вернулся, гад? Сейчас пресмыкаться придётся, про премию спрашивать».

Саша закипел и даже не заметил, как оказался у больших дверей с пустыми руками.

Секретарши не было на месте, однако в приёмной горел свет, а из кабинета доносилось едва уловимое пыхтение.

Переступив с ноги на ногу и немного придя в себя, Колесников настойчиво постучал кулаком и зашёл внутрь. В этот момент массивная мужская фигура с выпирающим наперёд животом неуклюже тянулась к верхней полке шкафа.

— А, Санёк, это ты… Залетай скорее и дверь за собой закрой, не сквози, — обернувшись, произнёс начальник. — Ты, наверное, насчёт премии зашёл узнать? Не будет никакой премии, так мужикам и скажи, — не сделав ни единой паузы, Никита Валерьевич с красивой бутылкой в руках плюхнулся в большое кожаное кресло.

Саша опешил то ли от того, что начальник заговорил о премии первым, то ли от того, что её в действительности не будет.

— Никит, праздники же на носу, — с трудом выговорил Колесников, застряв в дверном проёме. — Слухи по всему комбинату расползлись уже.

Петухов снисходительно помахал рукой, предложив поскорее сесть с ним за один стол.

— Ну да, такое ни догнать, ни поймать… поэтому передай всем вот что, — начал было он. — Ты запоминаешь? Запоминай! Денег нет… — директор почесал нос, выковырял что-то из ноздри, рассмотрел на свету и только потом продолжил. — Нужно немного потерпеть, следуя намеченному курсу. В следующем году, дай бог, наладится всё, а там посмотрим…

В это же мгновенье раздался приятный слуху хлопок.

— Что мы всё о мирском? Давай выпьем лучше. Зацени, какой я ром привёз, — Никита Валерьевич поднёс нос к горлышку и с наслаждением втянул аромат алкогольного напитка.