Холодец. Роман в 7 главах

Незаметно наступило утро. Соседские петухи забили в набат, из-за чего хозяин дома нехотя продрал глаза. Он тягуче зевнул и потянулся к прикроватной тумбочке, чтобы обезвредить будильник, который с минуты на минуту мог зареветь и разбудить то, что всю ночь сопело и храпело под боком, под двумя одеялами.

Колесников боязливо посмотрел в сторону жены, навострил уши и, довольный, повернулся обратно. Без сомнения, он желал начать неделю не с очередных злых взглядов и брани, а с воспоминаний о том, что приснилось ему ночью.

Саша нащупал тапочки под кроватью и попытался аккуратно встать, но не тут-то было! Матрац подло заскрипел, а вслед за ним храп и сопение изменили тембр звучания. Стало очевидно, что действовать нужно по-другому. Колесников резко рванул вверх, но и это оказалось ошибкой, так как поясница моментально напомнила о себе.

Одной рукой сдерживая крик отчаяния и боли, а другой держась за ноющее место, Саша застыл посреди комнаты, прямо напротив уходящего под потолок шкафа с книгами, забытыми под толстым слоем чёрной пыли.

«Отпустило», — подумал он спустя пару минут, судорожно посматривая на выход.

Бесшумно прикрыв дверь, Колесников тут же отправился прямиком на кухню, припоминая со всеми подробностями, как во сне он раз за разом и с усердием пересчитывал поросячьи морды, которые кружили вокруг него, а затем укладывались на полках вдоль стены. Он то принюхивался, то осматривал уши или же вовсе открывал пасти, внимательно прощупывая бледно-розовые языки, чтобы в конце концов выбрать лучшую голову для заветного холодца. Всё это время Саша держал при себе выцветший блокнот, в котором был подробно описан семейный рецепт приготовления этого исконно русского блюда.

Когда свиной череп разлетался на куски от размашистого удара топором, Колесников с упоением ставил на огонь бездонную кастрюлю и лез в карман штанов. Но вместо потрёпанной записной книжки он только и делал, что вытягивал отрезанные поросячьи уши, покрытые липким жиром. Сон неизменно застревал на этом моменте и начинался заново, не оставляя никакой надежды на продолжение.

Именно поэтому Колесников так мучительно и в то же время целеустремлённо хромал по захламлённому коридору в сторону буфета, где его покойная бабка хранила рецепты, скрупулёзно записанные её же крючковатым почерком.

Оказавшись на месте, Саша закинул в рот кусок сахара и принялся осматривать полки в поисках записной книжки. Перебрав стаканы и чашки на верхней секции, заглянув в многочисленные банки и склянки на второй, он задержал внимание на засохшей мухе, которая нагло испустила дух на полке со сладостями.

Нацелившись открыть нижние дверцы, Колесников подался на полшага назад и ступил на половицу, которая застонала и пуще прежнего опустилась под его весом. Рядом с потрескавшейся пяткой в ту же секунду показался кованый гвоздь, учтиво поприветствовав хозяина дома сплющенной шляпкой. Не придав значения случившемуся, Саша сосредоточенно продолжил поиски: среди специй и старой кухонной утвари он обнаружил ещё парочку усатых вредителей, таких же почивших, как муха с верхнего этажа, и несколько побледневших фантиков от конфет по соседству. Блокнота нигде не было видно…

— Ты почему ещё не одет?! — как гром среди ясного неба, прокричала жена, одним глазом посматривая на часы, а другим — на мужа.

— И биться сердце перестало! — от испуга огрызнулся Колесников.

— Посмотрите на него — ни стыда ни совести! Расселся тут голый, в одних тапках посреди комнаты! Сходил бы уж, что ли, лучше собаку накормил да дров в сени натаскал, если заняться нечем, — женщина в ночнушке до самого пола чуть не придавила супругу пальцы, хлопая дверцами буфета.

— Сама всё сделаешь. Опаздываю, не видишь?! — Саша благополучно отскочил, а затем и вовсе распрямился во весь рост.

— Не-ет уж, постой! — жена расширилась в ответ, характерно расставив руки по бокам. — Значит, только я его сивуху пережила, а он опять за своё! Признавайся, в могилу меня свести хочешь?

— Да что ты взъелась с утра пораньше?

— Колесников! Какой к чёрту холодец? Очнись уже и займись делом! Я тебя сколько просить буду, чтобы ты баню закончил? Да хрен бы с ней с баней. Яблоню спилить — отнекиваешься. Замок поменять — тоже времени нет. Новый год на носу, а у тебя конь не валялся!

— Он мне второй день мерещится… — не обращая внимания на упрёки, Саша всё ещё рыскал глазами вдоль полок.

— Я так и знала… Нет, ну я так и знала! — с горечью повторяла жена.

— Да прекрати ты убиваться. Ну, захотелось… ЗА-ХО-ТЕ-ЛОСЬ! Поняла?!

— Поняла! — оскалилась жена, брызнув слюной от ненависти.

Почесав ягодицу и впервые ощутив морозец в доме, Саша заговорил вновь:

— Раз так, то прекращай горланить. Скажи лучше, где блокнот с бабкиными рецептами. Нигде найти его не могу…

— Смотреть на тебя тошно, — прошипела жена. — Если я по твоей дурости ещё раз в обморок упаду, то я сама из тебя холодец сделаю и на мороз выставлю, чего бы мне это ни стоило! ПОНЯЛ?!

— Ага, конечно… — усмехнулся Колесников, скидывая на пол высохшее насекомое.

— Прибить бы тебя чем-нибудь!

— Так вот же… кочерга, — с издёвкой Саша указал в сторону печи. — Слушай, я захотел сварить холодец! — кулак ударил в волосатую грудь, словно в гонг. — Я мяса хочу! Я мужик или кто, в конце-то концов?!

После такого ярого заявления жену передёрнуло, но она привстала на цыпочки и, злорадствуя, достала с антресоли измятую записную книжку.

— На, подавись! Ах, да-а… мужик, говоришь? Что же ты половицу не отремонтируешь, мужик? Гвоздь вон торчит посреди кухни! Я из-за скрипа окаянного не сплю, а теперь, ей-богу, без крови не обойдётся! — сделав акцент на последних словах, она резко развернулась и зигзагом зашагала обратно в спальню, затем демонстративно хлопнула дверью, оставив после себя наэлектризованный воздух.

Колесников опешил, но быстро пришёл в себя — наконец-то в руках у него оказалась желанная вещь. Саша судорожно перелистал блёклые листы и снова оцепенел. Разворот с рецептом холодца был безжалостно вырван…

«Вот дрянь! — первое, что подумал он, избавившись от оков печали. — Ну, допустим, вырвала ты эти страницы… Но когда? Ночью? Конечно, ночью. Когда же ещё? У-у-у, ведьма!»

Колесников попятился, отчего по всему дому пробежал раздражающий, мерзкий звук…

Часы коварно пробили семь.

Саша посмотрел под ноги, вздохнул и полез под стол. Согнувшись в три погибели, он кое-как, с усилием, отворил погреб. На середине хлипкой лестницы Колесников брезгливо нащупал в темноте заросший паутиной переключатель и дёрнул его на себя. Подполье нехотя озарилось тусклым светом, очертившим настенные полки, на которых хранились банки с соленьями, лук, репа и другие овощи. От холода и сырости, ударивших в лицо, у Саши застучали зубы…

Опустившись на самое дно, Колесников прищурился, осмотрелся и задержал взгляд в дальнем углу. Прикоснувшись к половице, он продвинулся вперёд, проведя ладонью до места, где деревянная доска прогнулась сильнее всего. Быстро стало понятно, что причиной утренних бед послужила массивная дубовая балка, которая сгнила и надломилась под тяжестью времени, оголив тем самым длинный ржавый гвоздь. Саша почесал репу и прикинул, что в таком состоянии полы должны продержаться ещё какое-то время, а значит, заняться ремонтом можно будет потом, после праздников. На душе сразу полегчало, отчего Колесников удовлетворённо выдохнул, пощёлкал отростки на картошке и вскарабкался по лестнице обратно наверх.

Метель бушевала всю ночь с такой неимоверной силой, что под утро Мясной Бор накрыло одним большим пуховым одеялом, спрятавшим под собой дома, машины и всё живое.

Колесников небрежно вывалился на улицу, со всей силы вышибив плечом дверь, заваленную снегом. Очутившись на крыльце, Саша по-мужски оценил свой поступок, поправил сбившуюся набекрень бобровую шапку, выгнул ворот овчинного тулупа и вразвалку выдвинулся в сторону калитки. Как обычно, неподалёку от забора, на крыше будки сидел сторожевой пёс, преданно ожидая встречи с хозяином.

— Ну, иди… иди сюда!

Брякая цепью, собака мигом соскочила вниз, встала на задние лапы и потянулась к человеку, рьяно его обнюхивая.

— Да хороший! Хороший пёс! Ладно, бывай… жена тебя покормит, — Саша потрепал животное за ухом, развернулся и пошёл к воротам, попутно увернувшись от старой яблони.

На дворе стояла непроглядная тьма. Сугробы выросли почти до колен, так что снег то и дело западал в валенки, досаждая неприятным ощущением мокрых ног.

В ветхих избах свет не горел, да и не все они были заселены людьми. В доме номер пятнадцать, у старого колодца, с трудом сводил концы с концами учитель труда, а из двадцать первого давным-давно съехала тётя Люба, когда-то работавшая в хлебном ларьке у автобусной остановки. В единственном двухэтажном доме с мансардой жил Пётр, но все его величали Петро. Петро был мастером на все руки: кузнецом, сварщиком, токарем и даже каменотёсом. С ним у Саши с самого детства были натянутые отношения, когда мальчишками они бесконечно спорили и дрались из-за всякого пустяка. Судьбой других соседей Колесников давно не интересовался, да и не особо горел желанием.

Через десять минут ходьбы и борьбы с непогодой Сашиному взору открылась трасса, разделяющая село на две части. В стороне, через дорогу, виднелась вывеска исполинских размеров: «МЯСОКОМБИНАТ №2». Надпись мрачно подсвечивалась алым цветом, отчего виды старых промышленных зданий выглядели по-особенному пугающе. Напротив же, неподалёку от домов, бесконечной грядой торчали кресты и верхушки памятников. Зимой снег скрывал большую часть мемориалов, поэтому сейчас они выглядели не так удручающе, уступая первенство мясокомбинату.

Стихийное кладбище возникло на этом месте не случайно. Виной всему послужило распутье обычной поселковой дороги с автострадой. Из года в год люди калечились здесь и умирали чаще, чем можно было себе представить. Дошло до того, что деревенские даже обратились к так называемому чудотворцу в надежде поговорить с погибшими и узнать, не проклят ли часом перекрёсток. Правда, за уплаченную и притом немалую сумму удалось не более чем выяснить, что под ногами страждущих пролегает неведомый энергетический разлом, да ещё и невиданных размеров. Ой, как только не просили и не умоляли простодушные уважаемого специалиста объяснить, что это такое и как теперь с этим жить, но, к всеобщему разочарованию, тот лишь улыбчиво откланялся и незаметно удалился. А между тем рядом с могилками, как на дрожжах, вырос «Дом ритуальных услуг», о чём любезно сообщала броская реклама на громадном самодельном щите.

Проходя злосчастный участок, Колесников ухмыльнулся. Добравшись до большой дороги, он перевёл дыхание и огляделся по сторонам. Этим утром трасса показалась ему непривычно пустынной. Машин совсем не было, поэтому он спокойно перешёл на противоположную сторону, сполна насладившись затишьем.

Ускорив шаг, Саша миновал долгий железобетонный забор и наконец вошёл в невзрачную проходную, внутри которой помещалась неказистая будка охранника, оборудованная турникетом и маленьким окошком. Заслышав неразборчивую мелодию, доносившуюся прямиком из небольшого отверстия, Колесников остановился рядом с каморкой. Набрав в грудь побольше воздуха и резко выдохнув, Саша наклонился и постучал.

Никто не открыл.

Он постучал настойчивее.

Окно, как и прежде, осталось в закрытом положении, но зато музыка стихла, а на первый план вышло пьяное бормотание. Колесников перепрыгнул через турникет и с явным интересом открыл дверь. На стуле в разобранном состоянии раскинулся Федя Колпачок. Его голова лежала поверх сложенных на столе рук, а ноги торчали в разные стороны.

Чернуха получил своё прозвище в школе. В четвёртом классе он так усердно грыз колпачок шариковой ручки, что тот взял да и застрял у него в горле. К счастью, небольшие отверстия позволяли мальчику дышать, но, как назло, именно его вызвали первым к доске, после чего бедняге стало плохо, и по щекам невольно потекли слёзы. Когда Валентина Васильевна приказала объясниться, то вместо слов Федя, к всеобщему удивлению, издал хриплый жалостливый свист.

— Я… я видел, как он проглотил колпачок! — прокричал тогда Саша, вместо того чтобы хихикать со всем классом.

— Эй, Колпак! — Колесников небрежно ткнул друга в плечо.

Тело немного приподняло голову, сказало что-то несвязное, и Саше показалось, будто Чернуха заговорил с ним на тарабарском языке.

— Алло-о-о, есть кто живой? Вставай, давай, скоро смена придёт, — Колесников принялся тормошить товарища, который всё ещё безвольно мычал и никак не мог прийти в себя. — У тебя совсем крыша поехала?

Федя поднял голову и стеклянными глазами посмотрел сквозь друга. Колесников вздохнул, плюнул в ладонь и отвесил смачного леща приятелю.

— У меня праздник, и-и-и-имею право! — рухнув на пол и, кажется, придя в чувство, завопил Федя.

— Какой? День охранника мясокомбината? — с насмешкой переспросил Саша.

— Вчера сутки были, как не пью! — Колпачок вскарабкался обратно на стул.

— В таком случае я тебя поздравляю!

— Да не виноват я, Сань, пойми. Это всё Кузьмич! Кто его помирать-то просил? А этот новый вместо него: «Посидим, — говорит, — помянем». Ну, бес меня и попутал… Я тебе так скажу, он пострашнее Кузьмича будет. Тот-то не сахар был, а этот вообще, у-у-у!

Колесников замахал рукой, чтобы сбить перегар.

— Жену хоть не бил? — стягивая с гвоздика связку ключей, спросил Саша.

— Когда… я дома-то ещё не был, — вытянув губы трубочкой, пробормотал Федя.

— Смотри мне! — Колесников погрозил ушанкой, после чего шагнул за порог.

Территория предприятия выглядела по-будничному серо и невзрачно. Поодаль, слева от проходной, виднелись железнодорожные рельсы с поредевшими составами, предназначенными для перевозки костей и других отходов. Справа стояли где-то заброшенные, где-то доживающие свой век производственные и прочие здания. Словом, следов от былого величия «МЯСОКОМБИНАТА №2» с каждым годом оставалось всё меньше.

Саша шёл вперёд размашистым шагом, а под его ногами скрипела земля. Приблизившись к дверям своего, ещё действующего цеха, он подобрал нужный ключ, снял навесной замок и с трудом потянул в сторону тяжёлый засов.

Проникнув в тёмный сырой коридор четырёхэтажного здания, выложенного красным кирпичом, Колесников сверился с часами и ужаснулся. Электронное табло над входом равнодушно застыло на восьми. Саша побледнел. Он сделал несколько шагов в сторону и, опомнившись, затрусил вверх по лестнице. Через пару пролётов Колесников оказался в другом коридоре, где на него пристально смотрели лица лучших сотрудников в пыльных деревянных рамках, которыми гордился комбинат ещё при прошлом, скоропостижно скончавшемся директоре.

Отдышавшись, Саша юркнул в неприметное помещение, служившее одновременно раздевалкой и комнатой отдыха. Там он наспех скинул верхнюю одежду, небрежно запихав её в небольшой шкафчик. Избавившись от колючего свитера, он надел синий халат и спешно стянул с себя валенки, заменив их неудобными резиновыми галошами. Венцом преображения послужила одноразовая хлопчатобумажная белая шапочка, под которой спрятались все оставшиеся на голове волосы.

Завершив перевоплощение, Колесников уселся за стол, открыл толстый производственный журнал на чистой странице, вписал дату, отметил галочками нужные строчки и расписался. Как старший смены, он, конечно, обязан был сначала осмотреть все подконтрольные ему помещения и оборудование, а уже потом заполнять проверочные листы, но в этот раз ему явно было не до этого.

— Привет, Саня!

— Здорова, Санёк.

В комнату стали заходить мужики разного возраста и калибра.

— Александр Евгеньевич, доброе утро!

Различные голоса звучали все как один. В это же время Саша пытался открыть заклинивший ящик стола, но после нескольких неудачных попыток он прервался и произнёс в ответ:

— Здорово, мужики!

Приветствия продолжали доноситься от каждого, кто заходил в раздевалку. Только что прибывшие сразу скидывали вещи и подходили к столу, протягивая талоны. Колесников на глазах у публики всё же совладал с ящиком и достал продолговатый штамп.

— Ты, наверное, ещё не слыхал? — обратился к старшему смены мужик с большими усами и огромными ручищами.

— Не слыхал что? — переспросил Саша и обильно подышал на клише.

— В общем-то это…

— Давай, не тяни, раз начал, — Колесников, не поднимая головы, принялся штамповать бумажки одну за одной.

Собеседник сделал шаг вперёд, переглянулся с остальными и продолжил:

— Ильич… умер.

Звуки печати прекратились. Саша пристально посмотрел на коренастого работягу в зелёной спецовке. Ильич был сам не свой. Его морщинистый лоб ещё сильнее скукожился, густые брови почернели, а волосы расползлись по всему лицу. После непродолжительной паузы этот с виду похожий на гриб мужик наконец-то заговорил сам:

— Копыта откинул, родненький! Видать, из наших кто щеколду не закрыл. Возможно, и… я… — тут Ильич остановился. Образовавшийся ком в горле явно мешал ему говорить.

— Дальше, — Колесников всем своим видом потребовал продолжения истории.

Мужик с большими усами и кулаками размером с кувалду снова сделал шаг вперёд и взял слово:

— А дальше Ильич из загона выбежал, сделал подкоп в кормовую и обожрался до смерти. Там мы его и нашли, с пеной у рта.

Саша скорчил гримасу: правая бровь опустилась, губа ушла в сторону, а челюсть отвисла.

Ильичом звали борова, который работал на скотобойне за еду, наравне с людьми. Его прямыми обязанностями были руководство и поддержание авторитета в обществе таких же, как он. Когда наступал положенный час, загон открывали, и важный Ильич выходил первым в специальный коридор, а остальные свиньи инстинктивно следовали за ним, не подозревая, что в конце пути их ждёт неминуемая гибель. Правда, ещё не так давно никто даже и помыслить не мог о таком чуде.

Как и на других предприятиях подобного рода, погонщики по обыкновению заходили в периметр и всевозможными прутьями и щитами выгоняли своих жертв, заставляя их визжать и носиться из стороны в сторону.

Но вот однажды в стенах комбината оказалась свинья со сломанной ногой, очевидно, пострадавшая при транспортировке. Дрожащая тварь пролежала у кормушки целые сутки без всякого движения, окончательно утратив веру и способность передвигаться. Именно для таких случаев у Ильича всегда были наготове его подручные инструменты. С огромными щипцами на длинном проводе он заходил в загон и со знанием дела оглушал травмированное животное.

Правда, в тот раз всё пошло не по плану: суровый мужик уже было вознёс изношенное орудие над свиньёй, но в самый последний момент не смог дать разряд, так как, по его словам, в потухших глазах он увидел своё отражение. Было во взгляде измученного борова что-то родное, что-то неуловимо знакомое каждому русскому человеку.

Как ни пытался, но так и не смог Ильич погубить парнокопытное, чем вызвал бурное негодование товарищей по цеху. Однако со временем мужики стали подмечать удивительное сходство покалеченной свиньи с её спасителем и потихоньку сами к ней привязались.

Над кличкой долго не думали. Выхаживали Ильича всем составом: за свой счёт смастерили индивидуальный вольер, поставили туда кормушку, поилку, и счастливый боров с неведомой для него ранее заботой стал поправляться. Через два месяца он уже, как ни в чём не бывало, бегал, вилял хвостом и бойко похрюкивал.

Спустя время кто-то из работников заметил, что, находясь в общем загоне с сородичами, Ильич возымел над ними власть. Каждая новая партия животных неизменно ходила за ним по вольеру, а тот словно объяснял им, как всё устроено. Вот Ильич подходит к поилке и пьёт воду — остальные делают так же. Вот Ильич делает круг вдоль забора — все следуют за ним. И так во всём, чем может быть наполнена жизнь в неволе.

Первым, кто предложил использовать любимого питомца в качестве загонщика, был Демьян Тимофеевич Блохин. И действительно, после открытия калитки Ильич уверенно вёл за собой новобранцев, а когда доходил до конца ленточного конвейера, его, следуя хитрому плану, не зажимали в специальном фиксаторе, а давали спуститься обратно, награждая куском хлеба.