- -
- 100%
- +
— Никита, во-первых… нет. Эм-м, во-вторых, рабочий день ещё не закончился. А в-третьих, почему я должен всем говорить, что денег не будет? Ты главный, ты и рассказывай, — не обращая внимания на бутылку, сердито сказал Саша.
— А что ты мне тыкаешь? Ты на работу опоздал сегодня? Опоздал! За хряком не уследил? Не уследил! — Петухов защёлкал пальцами, пытаясь вспомнить имя погибшего. — Как его там… ну ты понял, короче. Вот теперь и объясняйся перед остальными ты, а не я. Или ты забыл, кто тебя на это место поставил? Хорошо ещё, что я в пятницу решил выйти, а вот тебя я так и не встретил.
«Не хряк, а боров! Тоже мне директор мясокомбината», — подумал Колесников, но поправлять начальника не решился, да и насчёт прогула возразить ему, в общем-то, было нечего.
— Что, язык проглотил? Вот не надо было меня про премию спрашивать, аж давление подскочило. Давай выпьем лучше, легче станет и тебе, и мне, тем более повод есть… — на этих словах начальник одной рукой ловко вытащил из-под стола две стопки.
— Никит, ну правда, рано же ещё…
— Уясни себе раз и навсегда: когда начальник предлагает, то отказывать нельзя. Объявляю предпраздничное совещание! Да ты пригуби! Пригуби для начала, сразу пожалеешь, что так долго оттягивал! На вот смотри, что у меня есть… — Петухов интригующе прокрутился на кресле и достал с ближайшей полки альбом небольших размеров. Затем он положил его в раскрытом виде перед Сашей и заулыбался.
— Это что такое? — сухо спросил Колесников, не вглядываясь в страницы.
— А ты глаза-то опусти! — Никита ткнул пальцем в определённое место. — Сотый раз смотрю и всё давлюсь со смеху. Ты какой-то лысый в первом классе, а это я, с машинкой в руках. Колпак так вообще за класснухой затерялся, одно ухо торчит. Хотя какой он тут Колпак? Чернуха чистой воды! Я вообще забыл, когда к нему эта кликуха-то приклеилась?
— В четвёртом… — на лице у Саши отпечаталось искреннее удивление. Он пододвинул альбом ближе и с живым интересом рассмотрел фотографию, на которой в два ряда выстроились первоклашки, а в центре стояла Валентина Васильевна.
— Тогда отматывай к четвёртому, тут все классы есть. Мать, оказывается, хранила альбом на чердаке всё это время, а я про него и знать не знал… — Никита сглотнул слюну, не скрывая желания поскорее выпить.
Колесников перелистывал страницы одну за другой, ощущая, как в груди щемит сердце.
— О-о-о, а это мы в девятом! — Никита вновь защёлкал пальцами. — Я твою кривую чёлку до сих пор забыть не могу. Ха, а вон Колпак уже на человека стал похож. Остальных пацанов только жалко… Антохе по дыне дали… Витёк в аварии помер. Стаса вообще потеряли, а Тёмыч, говорят, до сих пор сидит. Вот и Ленка моя! Красивая была, да? Уже тогда выглядела на все двадцать. Я, кстати, развожусь с ней, говорил тебе?
Саша пропустил последние слова, так как засмотрелся на Лену, вспоминая, как она проспорила ему поцелуй на заднем дворе школы.
Петухов отрезал шмат сала, положил его на корку хлеба и выставил руку со стопкой:
— Давай за всех наших чокнемся!
— Как разводишься?! — чуть ли не крикнул Колесников.
— А-а-ай, надоело, Сань. Надое-е-е-е-е-ело! — протянул Никита, почесав живот в районе пупка. — С каждым годом всё хуже и хуже. Я тут кикиморой её обозвал за то, что она мне в очередной раз все нервы вытрепала, так после эта дура вообще осатанела в край и чуть не прибила до смерти. Чего ей надо, поди пойми? Я каждый день мясо свежее с работы домой приношу, а она всё недовольная ходит!
— Действительно… — ухмылка проступила на лице Саши. Его сознание всё ещё было далеко-далеко, а если быть точнее — в тени подсобки, у чёрного входа учебного заведения.
— Короче, лопнуло терпение, сбежал я куда подальше. Купил билеты на самолёт и взял Таю с собой, не раздумывая.
— Кого?
— Секретарша моя новая. Глянь, на помароит нас щёлкнули. Видал когда-нибудь помароит-то? — Петухов достал из внутреннего кармана жилетки небольшую прямоугольную фотографию. На ней был запечатлён он в одних плавках и девушка в узеньком купальнике, а на заднем фоне яркими красками переливалось море в лучах закатного солнца. — Ты посмотри на её ноги — длиннющие! Груди — пышные! Тебе такое даже и не снилось! А волосы, волосы, а! Густые, рыжие… М-м-м! Смотришь на неё, а она вся пылает! Соблазнила меня, чертовка. Я тебе по секрету скажу… ну-ка, наклонись ближе! Иногда такие слова мне на ухо шепчет, что даже я краснею, — директор говорил тягуче, пощипывая кадык. — Взаимовыгодный обмен, Сань: у неё фигура, а у меня комбинат. Сечёшь?
Колесников держал необычную фотографию и любовался стройным женским телом. Вдруг он схватил стопку, поднёс к губам, выдохнул и выпил горючее залпом.
— Са-а-аня! Охренел, что ли? А я!? Куда ты без меня-то полетел?
Прикончив вторую бутылку рома, Саша уже стал забывать, зачем он пришёл к шефу. Зато в голове, будто сама собой, сложилась мысль, как раздобыть свиную голову и ножки.
«Не забудь… Запиши…» — в рассеянности повторял про себя Колесников.
Петухов продолжал рассказывать про палящее солнце, море, увлечение Таей и их совместное путешествие по «острову свободы». Саша, конечно, никогда не был ни на море, ни тем более на таком острове, но спустя пару часов бесконечных историй у него сложилось впечатление, что всё же когда-то он успел там побывать. К тому же Никита, окончательно перебрав с горючим, стал повторяться, а затем и вовсе путаться в показаниях.
— Погоди, остановись на секунду и скажи мне, как друг. Ты холодец любишь?! — Колесников прервал пущенный уже по третьему кругу рассказ начальника.
— Холодец? Хм… А давай за пельменями свистнем кого-нибудь из наших. Сало закончилось, а жрать только ещё больше захотелось.
— Ну какие пельмени? Я тебя про соло… солодец спрашиваю, — Саша икнул, а затем опрокинул стопку, закусив выпитое яблоком. — Холодец, блин!
Судя по глазам Петухова, он явно забыл суть вопроса, не понимая, чего от него требует подчинённый. В конечном счёте круглая голова начальника, словно пудовая гиря, рухнула на стол с оглушительным грохотом.
— Хаста сьемпре, команданте! — спустя несколько секунд он навзрыд пропел что-то непонятное, а после в кабинете раздался жуткий захлёбывающийся храп.
Колесников бросил взгляд на Никиту и ненароком обратил внимание на позолоченные часы, выступающие из-под манжеты его вязаного свитера. Недолго думая, Саша подтянул к себе обмякшую руку, пытаясь сфокусироваться на плавающих стрелках циферблата.
— Бляха-муха! — старший смены резко отодвинул стул, издав пронзительный скрежет.
Петухов всхрюкнул:
— Забор! Слышь, это… забор… — защёлкал он пальцами. — За новый забор ещё же не выпили!
— Да какой к чёртовой матери забор! — Саша направился к выходу, пошатываясь и поправляя сбившуюся набекрень белую шапочку. — Мне, в отличие от тебя, на смену вставать.
— А-ай… Санёк! Ты меня уважаешь? — Никита неожиданно выпрямился и заговорил самым что ни на есть твёрдым голосом. — Да погоди ты, чего подорвался, как угорелый? Я тебе завтра отгул дам, потом отработаешь как-нибудь. Остановись, предложение есть!
— Не, хватит с меня. Не могу я больше твой ром пить…
— Да я не к тому… короче… — Петухов замялся, подбирая слова. — Тая… она такая… знаешь… ну, все уши уже прожужжала про Новый год. Скучно ей, видите ли, со мной. Вот я и подумал: а давай мы к вам заскочим перед курантами? Посидим все вместе! И потом пусть эти бабы о своём, о бабском, потрещат, а мы с тобой выпьем за старое, в картишки перекинемся, по сигаре выкурим. Знаешь, какие я сигары привёз? Ё-ё-ё, закачаешься! В общем, выручай, Санёк! Кроме как к тебе и идти ведь не к кому.
— Никит, мне ещё про премию всем сообщить надо, помнишь? — Саша застрял перед выходом, пытаясь справиться с круглой дверной ручкой. — Да и дожить бы ещё до этого Нового года, — Колесников отмахнулся на прощанье.
— Ага, вот и славно. Слышь? Премию ты получишь, раз на то пошло! — произнёс Петухов, доставая третью бутыль.
Саша вынырнул из душного кабинета и, чувствуя усталость, медленно поплёлся в сторону раздевалки. Волоча ноги по мрачному коридору, он вдруг заметил, как лица лучших сотрудников пристально наблюдают за ним со стены, шушукаясь за его спиной. Один из них даже осмелился спросить:
— Где премия, Колесников?!
Ледяная дрожь пробежала по всему телу старшего смены. От накатившего страха он зажмурился и, сжав кулаки, бросился прочь, буквально нащупывая дорогу перед собой. Кое-как добравшись до контрольного журнала, Саша в бреду стал беспорядочно ставить галочки и подписи на случайных страницах, после чего он смёл документ в сторону и ринулся переодеваться.
Какой же это был ад!
Сначала Колесников запутался в халате, пытаясь его снять. Затем, стягивая галошу, он потерял равновесие и упал, ударившись головой о скамейку. Обрушив на несчастную крепкий, забористый мат, Саша поднялся на ноги и наконец-то натянул на себя свитер, моментально почувствовав, как тысячи невидимых иголок впились ему в плечи, живот и спину.
Надев овечью шубу и бобровую шапку, Колесников ощутил, как ром подступил к горлу, а стены квадратной комнатки сблизились настолько, что, казалось, ещё немного и они замкнут его в тиски. Из последних сил Саша вышиб ногой дверь и сломя голову побежал к выходу. На улице, от тошноты и головокружения, он свалился в ближайший сугроб и, к своему облегчению, смог глубоко вдохнуть и лечь на спину. Приятная морозная свежесть мгновенно пленила тело и разум.
Свист разыгравшейся метели странным образом зазвучал со всех сторон.
— А ты не трепли меня за нос… — пробормотал Саша в ответ и еле-еле приоткрыл глаза. Едва привидевшийся ему наваристый холодец превратился в морду бродячей собаки, шершавый язык которой усердно слизывал снежинки с лица человека.
— Фу… фу-у-у, кому сказал! — почувствовав что-то мерзкое, Колесников закричал, размахивая руками.
Голодный пёс, получив внезапный удар под рёбра, заскулил и тут же рванул обратно к своим, в стаю.
— Пошли прочь! — Саша разъярённо гаркнул на облезлую троицу за спиной.
— А ну, покажись, кто орёт, не то зашибу! — из непроглядной темноты неожиданно выплыл поджарый старик то ли с дубиной, то ли с веслом в руках.
— Свои, — с треском в голове отозвался Колесников. В едва мерцающем жёлтом свете фонаря он узнал ночного сторожа, о котором ему давеча поведал Колпачок.
Со слов Феди, Иван Васильевич был стариком сугубо мрачным и суровым в общении. За жуткий, внушающий страх голос там, откуда он был родом, его величали кратко и ясно — Грозный. Редкие люди, имевшие с ним дело, впоследствии непременно отмечали пробирающую до мурашек хрипоту и соответствующую внешность: поредевшую седую бороду, впалые скулы, спутанные пряди всклоченных волос, рытвины на коже и, что самое главное, кричащий обрезок чёрного сукна на правой стороне лица. И не приведи Господи какому-нибудь случайному нелепому мальчишке на улице заикнуться или чего хуже, прямо спросить о непонятной, грубо сшитой повязке, как он мигом огребал палкой по носу, шее и мягкому месту в придачу.
Говорят, глаза Перевозчиков лишился ещё в юношестве, во время шальной стычки со шпаной с «бетонки». Так оно или не так, никто толком уже и не знает, но если верить общей молве, то дело было неподалёку от сортировочной станции, где сидевшие как минимум раз в месяц сгружали вагоны с песком или древесиной… Хотя… может, и у тупика заброшенной узкоколейки… Впрочем, это не так важно. Значимо другое!
В жаркий июньский вечер толпа местных пацанов сошлась с непрошенными гостями на железнодорожных путях. Среди своих, то есть местных, был и Ванька Перевозчиков, да не просто был, а толкался в первых рядах. Местные, то есть свои, живо взяли чужаков в кольцо, но нежданно-негаданно получили щебёнкой в ответ. Ахнули и те, и другие. По злому року судьбы один из камней угодил самому высокому первокурснику точно в правое око, отчего фонтан кровавой жижи окропил заросшие бурьяном шпалы и рельсы.
Правда ли это, вымысел ли, но, не обращая никакого внимания на увечье, Иван со всей дури бросился к обидчику и вмазал вражине с такой силой, что тот ничком свалился наземь, более не подавая признаков жизни. Дело тогда замяли без лишних хлопот, подперев им короткую ножку шатающегося стола районного прокурора, но вот в училище только и разговоров было, что о черепе, расколотом одним ударом, да о появившейся ватной заплатке на голове их сверстника.
Из-за этого, а может и из-за чего другого, но день ото дня злоба и раздражение всё сильнее поражали молодое сердце Перевозчикова. На любые шутки и комментарии в свой адрес он стал отвечать исключительно вспышками ярости, вовсе не задумываясь о последствиях.
Последним ударом для надломленной души явилась летняя практика, на которой Иван слепо влюбился в голубоглазую красавицу его возраста. Каждый день он приходил к двум колоннам, чтобы тайком понаблюдать, как она ухаживает за цветами в столовой «РЫБПРОМКОМа». Не зная, как и о чём заговорить с девушкой в хлопковом платье, влюблённый юноша лишь истязал себя разными мыслями, но так и не решился подойти, стыдясь собственного обличия.
Именно с тех пор Перевозчиков начал испытывать лютое презрение не только к окружающим, но и к самому себе. Пытаясь скрыться от посторонних глаз, он бросил учёбу и устроился ночным сторожем на единственную в округе лодочную станцию. Там Иван проработал до самого закрытия, после чего в той же должности перебрался на кладбище, где и получил своё говорящее прозвище.
А уже спустя тридцать лет Грозный оказался здесь, в Мясном Бору, на «МЯСОКОМБИНАТЕ №2» вместо Кузьмича. По крайней мере, именно так звучала легенда из уст Колпака, которую ему сегодня пересказал Пряников.
— Ты кем будешь? — крепче сжав в руках дубину, угрожающе спросил сторож.
— Да говорю же, свои…
— Зубы-то мне не заговаривай! Отвечай быстро — кто и откуда!
— Старший смены первички, Колесников, — стуча зубами от холода, отчеканил Саша.
— Колесников… Колесников… А-а, вот кто ключи не сдал, — Иван Васильевич ослабил хватку и сделал шаг вперёд, к свету. — Дай погляжу хоть на тебя. Замёрз, поди?
— Ерунда… — отмахнулся Саша, попутно размышляя о том, сколько он проспал и который сейчас час.
— Повезло, что откликнуться успел. А то так бы и двинул не глядя. Не положено по ночам в сугробах валяться!
«Не, не дубина…» — подумалось Колесникову, и в это же мгновенье он прикусил язык от пронизывающего насквозь жуткого голоса мрачного старика.
— Давай, марш на проходную, а то продрогнешь до смерти. А это тоже не положено.
— Саша… — кое-как стянув с себя варежку, протянул трясущуюся руку Колесников.
— Иван, — скупо ответил Перевозчиков и, опираясь на палку, скрылся из виду. — Не отставай, — его хриплый голос донёсся эхом из темноты.
Через несколько минут Саша доковылял до турникета, обстучал валенки и, невероятно измотанный, попросился в сторожевую. Грозный уже сидел на стуле, окутанный дымом раскуренной трубки.
— Чай в термосе. Наливай, грейся и ступай отсюда, пока не поздно. Главное — ключи сдай! А и швабру там возьми, протри за собой. Впредь будешь знать, что всё здесь должно быть в чистоте и порядке. Понял? — произнёс Перевозчиков, не отрывая глаз от чтива.
Колесников сел ближе к обогревателю, залпом выпил две чашки какого-то крепкого отвара, потёр ладони, повесил связку на гвоздь и, не прощаясь, молча направился к выходу.
Луна вышла из-за облаков в тот самый момент, когда Саша оказался по другую сторону сплошного серого забора. Яркий дивный свет моментально отразился в белоснежных сугробах, смешавшись с красным оттенком вывески. Привычные очертания обочины сразу заиграли новыми красками, переливаясь то голубым, то серебристым отблеском. Осмотревшись по сторонам, Колесников выдохнул, выпустив изо рта клубы пара, и лишь после этого поплёлся в сторону Вязовой улицы.
Добравшись до перекрёстка, он наудачу перешёл дорогу и, ускорив шаг, вскоре очутился у ворот родного дома.
Просунув ладонь между деревянных столбиков, Саша не с первой попытки поддел крючок и отворил калитку. Чаплин впервые за всё время не выбрался встречать хозяина…
«Интересно девки пляшут», — подумал Колесников, проходя мимо конуры.
Стянув с ног промокшие насквозь валенки, Саша уловил звуки до боли знакомого храпа. Затаив дыхание, он на цыпочках нырнул из передней в ванную, скинул с себя вещи, наспех умылся ледяной водой и с хрустом прогнул поясницу в разные стороны. С каждой минутой, проведённой в тепле, тело Колесникова всё больше изнывало от усталости, а кости буквально просились наружу.
— Пора, — прошептал он и аккуратно отворил дверь в спальню. Жёлтый свет уличного фонаря моментально полоснул по лицу.
— Скотина! — раздался истошный женский вопль.
— Ой, давай вот без моих профессиональных терминов обойдёмся, — уже не церемонясь, Саша рухнул в кровать так, что матрац завопил всеми пружинами.
— Ты где был? Я что, по-твоему, одна тут должна по дому всё делать?!
— На острове… — зевая, протянул Колесников.
— Чего?!
— Чего-чего! — передразнил Саша жену. — Спросила, где я был, вот и отвечаю. Был на острове с пляжем и пальмами, на которых кокосы растут.
— Ты вконец свихнулся?
Колесников легонько засмеялся.
— Смешно тебе? Всё ехидничаешь, да? Свинья нерадивая! Я же сразу почувствовала, что ты опять пьёшь где-то! Ну, погоди у меня, погоди! Посмотрим потом, кто последним смеяться будет, раз ты слов нормальных не понимаешь!
Колесников по привычке повернулся на бок, и едва он обратился к овцам, как этот мучительный для него день закончился.
Глава вторая
Провалившись в глубокий сон, Саша снова погрузился в странное. На этот раз он находился в кругу свиней, которых везли в закрытом кузове грузовика. Когда машина остановилась и кто-то из рабочих стянул тент и откинул борт, Колесников сразу же узнал стены родного мясокомбината. Неподвластным ему движением он вместе с другими боровами спустился на землю…
Оказавшись в одном из загонов, Саша принялся бродить вдоль забора, пытаясь найти выход, но, повинуясь инстинкту, он остановился у поилки, чтобы напиться. Колесников склонил голову к корыту, и в мутной воде проявилось отражение поросячьей морды. От вида зачуханного рыльца и обвисших ушей старший смены хотел было заорать, но вместо этого, кажется, лишь несколько раз хрюкнул во всю глотку.
Через пару секунд кто-то больно врезал по голени деревянным прутиком, из-за чего Саша взвизгнул как резаный и помчался куда глаза глядят. Вот тут-то его и подловил подлый конопатый парнишка со щитом в руке, постепенно оттесняя к выходу.
Колесников очень хотел проснуться, но никак не мог, поэтому, оставаясь свиньёй, он просто решил упасть на бок, притворившись мёртвым. По спине и брюху ещё с десяток раз прошлись розгами, после чего раздался некогда любимый женский голос:
— Ильич, поспеши, эту тварь прямо здесь глушить будем!
От таких слов Саша нервно завилял хвостом, приоткрыл один поросячий глаз и, сжимаясь от страха, стал подглядывать за происходящим. Не успел он хрюкнуть от изумления, как женская фигура, покрытая чешуёй, нависла над ним с налитыми от ненависти кровью глазами.
— Надоел ты мне, скотина! — грозным тоном произнесло чудище, поднося электрические щипцы к шее…
Колесников подпрыгнул в постели. Сердце отчаянно колотилось, а жар разрывал плоть изнутри. Всё ещё ощущая себя пятаком, он со всей дури шарахнул по будильнику, вскочил на копыта и пулей вылетел из спальни. В два скачка Саша миновал сени, вырвался на улицу и, не раздумывая, сиганул с крыльца в ближайший сугроб. Сопровождая руганью каждое движение, Колесников растёр снегом тело с головы до пят, хватая ртом морозный воздух… Через несколько минут он вновь почувствовал себя человеком.
Возвратившись в дом, Саша с опаской посмотрел в напольное зеркало и на всякий случай хорошенько прощупал нос, щёки и уши. Не обнаружив на лице ничего лишнего, он выдохнул весь воздух, сколько его было в лёгких, оделся и побрёл на кухню.
— Опять ты! — Колесников чуть было не перекрестился при виде жены, которая сидела за столом и нервно покусывала ногти. — Чего встала-то?! — произнёс муж с одышкой.
— А ты думал, что вломишься с перегаром посреди ночи и я тебе спасибо скажу, да в лобик поцелую? Ладно бы ещё спал потом как убитый, так нет же, гад ползучий, вечно вертишься, как на сковородке, и орёшь, точно полоумный. Чёрт бы тебя побрал!
— Погоди… так… это ж ты мне приснилась! — невольно проверив шею, парировал Саша.
— Идиот! Сколько ты меня изводить ещё собираешься?
Колесников зажмурился, постоял пару секунд, затем протёр глаза, но жена никуда не делась.
«Изыди…» — насупившись, Саша обтёрся вафельным полотенцем и стал искать спички.
Спустя некоторое время огонь с неистовой силой вспыхнул на большой конфорке.
— Думаешь, тебе всё с рук сойдёт? Помолчал, и словно ничего и не было? — недовольным голосом продолжила задавать вопросы жена.
— Ну чего шарманку завела свою?! Выпил с горя. С кем не бывает?
— И какое же это ГОРЕ у тебя случилось? — с издёвкой произнесла она, ёрзая на стуле, как на иголках.
Колесников замялся. Ему на миг показалось, что тиканье настенных часов прекратилось, а стрелки, хоть и подёргивались, но всё равно оставались на местах.
— Ильич на выходных помер! — не сообразив ничего лучше, Саша ляпнул первое, что пришло в голову.
Жена ахнула.
— Как помер?! Дева Мария, пресвятая богородица… сердце? — краска покрыла её бледные щёки.
Колесников медленно улыбнулся, почесал мокрую макушку и тут, как нельзя кстати, протяжно засвистел чайник.
— Оторвался, говорят… этот, как его…
«Тромб».
— Тромб!
— Ой беда… не такой уж и старый мужик был, царство ему небесное! — она перестала покусывать ногти, но вместо этого задёргала ногой под столом. — Ладно… ты это, слышь, отпросись завтра на работе, скажи там своим, что задержишься с утра.
— Это ещё зачем?!
— Поедешь на станцию, мать заберёшь с поезда.
— Не понял…
— Она поживёт у нас, пока праздники не закончатся.
Колесников застыл, не зная, что и ответить. Каждая новая фраза жены была хуже предыдущей.
— Что ты встал, как истукан?
Саша пропустил вопрос мимо ушей и с задумчивым видом нарочито осмотрел кухню.
— Колесников, ты оглох? Скажи что-нибудь!
— Никита с Леной разводятся… — сам того не ожидая, тихо произнёс Саша, будто кто-то дёрнул его за язык. После этого он резко отвернулся, разбил два яйца на сковородку и залил травы кипятком.
— Я тебе говорю мать завтра в шесть со станции забери и привези домой! — вспылила жена. — И ещё… э… на, вот деньги. Сегодня же идёшь к Дмитрию Ивановичу, в порядке живой очереди он тебя закодирует. Я с ним обо всём договорилась, — трясущимися руками она достала из-под скатерти полторы тысячи и всучила их мужу.
— Может, ещё станцевать перед тобой?
— Какой же ты дурак, а! Дурак… даже не жалко тебя, ей-богу! — чуть ли не со слезами на глазах она прикусила губу.
— Чего ты заладила, всё дурак да дурак… знаешь же, что не пойду я к шарлатану этому. Одно и то же из раза в раз!
— Домой тогда можешь не возвращаться, если не закодируешься! Достал! Хочешь, как твой отец, под забором сгинуть? Или хочешь мне очередной праздник испортить? Мало тебе за всю жизнь было?
— Зачем ты про отца опять? Просил же!
— Намаялась я с тобой, Колесников. Совести у тебя нет…
— На, забирай! — Саша попытался сунуть деньги обратно. — Из-за бредней твоих вдрызг опоздаю… вон, яйца уже пригорели!