Не наступите на жука

Глава 1

Рукиушиголова

– Пр-рум-пум-бум-бум-па-ра-ри-ра-рам, – грянул на церемониальной площади «Юность» интернатский духовой оркестр.

С мамой и с темно-коричневым, не очень видавшим виды чемоданом Женька стояла на краю и не сливалась с толпой. На чемодане – жестком, с пластмассовыми уголочками, с большими неблестящими железными замками – начертан шифр: «Женя Путник, 5 кл. «В». Шк. – инт. № 73».

Шифр означал перемену судьбы.

Женька стояла и представляла, как она будет мыкаться тут ужасно. Вдали от дома и семьи.

Ведь как получилось? Мама приехала за ней в лагерь пораньше на попутке – грузовике цвета хаки! Они мчались в Москву, в кузове, на мешке.

По обочинам дороги – леса! Птицы распевают. До чего же приятно человеку возвращаться к своим, домой. И Женька запела, заголосила негритянскую песню, прямо на английском языке, который она самостоятельно изучала по пластинкам. Этот блюз они пели с папой. И Юрик – ее старший брат – пел с ними, подыгрывая на губной гармошке:

– Я ухожу из библиотеки, – сказала мама.

– Куда? – спрашивает Женька.

– Папа едет работать в Приэльбрусье… на три года… я бы хотела… поехать с ним… первое время… наладить быт…

– А мы? – спрашивает Женька.

– Юрик поступил в техникум. Он у нас взрослый… а тебя… мы с папой… НЕ-НА-ДОЛ-ГО… решили устроить в интернат.

– Что?!

– Да он специальный, с английским уклоном. Ты так любишь английский!

– Я ненавижу английский!

– Попробуем? Вдруг тебе понравится? А на субботу с воскресеньем – домой.

– К черту субботу с воскресеньем!

– Как ты разговариваешь?!

Недалеко от их дома был один интернат. Женьке из окна видно, как они гуляют за забором, во всем одинаковом, приютские.

– Хорошо. Тогда у папы, – сказала мама, – вместо жилплощади будет койко-место.

Удивительно, как иногда несуразные, просто нелепые слова могут заставить человека решиться на то, что он не сделал бы даже под дулом пистолета. Почти всегда эта фраза – непривычная на слух, короткая и ударная, как прямой хук в нос.

Смолк духовой оркестр. Люди стали строиться по классам.

– Пятый «В» – на медосмотр!

– Иди, я посторожу чемодан! – говорит мама. Вид у нее какой-то растерянный. Вроде сама не рада, что все это затеяла.

– С вещами! По росту! Стройсь! Шагом марш!..

Новички нервничают, старожилы спокойны.

Новички оглядываются, старожилы глядят вперед.

Один из третьего класса – бабушка его провожала, плакала – крикнул ей во весь интернатский двор:

– Бабуль! Выше голову! Шурке привет и всем! Скажи – встретимся, обязательно встретимся!..

Странный человек в меховой ушанке шествует по площади с картонной шахматной доской.

Тр-рум-пум-бум-бум-пу-ру-ру-ру-рру-ум!..

Отваливают под марш «Прощание славянки» от пристаней корабли. Длинной вереницей выстраиваются в спальном корпусе у медпункта.

– Руки! Уши! Голова!.. Руки, уши, голова… Рукиушиголова…

– А голову-то зачем? – спрашивает Женька.

– А чтоб вшей не натащили!

Тысячерукое, тысячеухое, пятисотголовое существо движется из медпункта в раздевалку, где станут храниться пятьсот пар башмаков, пальто, шапок и чемоданов, тысяча лыж, варежек и лыжных палок…

Оттуда – в спальни. Розовые стены, розовые шторы, розовые покрывала. Все в спальнях ядовито-розового цвета.

В подсобке нянечки двуручной пилой чего-то пилят – за спиной не видно.

– У нас директор, – говорит одна, – у него знаешь какой вкус? Чтобы все было в тон.

«Чего они там пилят?» – подумала Женька.

– А у Гапонова из девятнадцатого интерната всё не в тон! Стены зеленые, шторы красные! Наш ему: «К зеленым стенам, Иван Сергеевич, шторы должны быть обязательно зеленые, чтобы ребятам было не тяжко». А тот: «У меня, Владимир Петрович, шторы на стенах, как маки на лугу!»

Вжик-вжик, знай себе распиливают, не злодеяние ли совершают? Такой у Женьки был характер: мимо чего-то неясного не могла пройти спокойно, а только разузнав, что все в порядке, что никого не обижают и нет признака злодейств.

Двуручной пилой две бабуси распиливали розовый рулон туалетной бумаги.

Из спален – в школу, через переход с большими окнами от потолка до полу. Здесь строятся перед обедом классы. Нигде так беспрестанно не строятся, как в интернатском переходе. И нет другого такого места, где больше, чем тут, сосредоточился бы запах супа из столовой.

С новой силой тоска навалилась на Женьку – она любила питаться не по часам. В отрыве от кухни и домашнего холодильника растущий организм ее трубил тревогу и пробуждал кошмарный аппетит, который ей достался в наследство от великого любителя поесть – Женькиного папы.

– Как кушать хочется! – семь раз на дню по воскресеньям, заискивающе глядя на маму, восклицал папа, хлопая в ладоши и потирая руки.

Еду он предпочитал приготовленную мамой от начала и до конца, и на дух не переносил пакетики и полуфабрикаты. Пакетики он называл мумией супа. «Такие пакетики, – говорил папа, – можно найти только в саркофагах фараонов».

А до чего он обожал ветчинный рулет! Как-то раздобыл по случаю батон с названием «Рулет деликатесный». Принес домой, счастливый, держа батон, словно ребенка, прижатого к груди. А когда тот в конце концов кончился, папа по этому поводу выступил на кухне с речью. Он сказал:

– До свиданья, рулет, до свиданья! Приходи к нам еще! Мы тебе всегда рады! Пусть наш холодильник «ЗИЛ» станет для тебя родным домом, а месяц, на протяжении которого мы тебя ели, апрель, отныне будет праздноваться нами каждый год как месяц рулета!..

До свидания, папа, до свидания. Пусть у тебя там, в Приэльбрусье, все будет хорошо. Пускай не жмотничают – выделят жилплощадь, а не какое-то койко-место. Пускай рядом с тобой побудет мама. Вдвоем надежней, а то снегопады, лавины, дремлющий вулкан Эльбрус, чем черт не шутит, вдруг проснется. А нам что сделается тут, в Москве? Что уж такого здесь, в Москве, нельзя было бы пережить человеку?

Одно чуть примирило Женьку с интернатом – здоровенный аквариум в школьном корпусе на первом этаже. Там жили рыба-телескоп, пятнистые вуалехвосты, четверо меченосцев, и среди водорослей бодро двигался по дну тритон.

У них с Юриком тоже есть аквариум. Десять огненных барбусиков. Все десять пламенно любили Юрика, во всяком случае, узнавали и явно предпочитали остальным. И снова Женька с надеждой подумала: где живет тритон, не может быть слишком плохо.

Общим потоком ребят ее подняло по лестнице на третий этаж и – мимо правил, гласивших: «Будь активным общественником, хорошим товарищем, верным другом! Умей сочетать личные интересы с интересами государства! В карман клади только необходимые вещи! Умей стирать, шить и гладить одежды! Закаляй себя! Не кури!» – внесло Женьку в шестой класс. Вместе с другой новенькой она встала у доски тихо и настороженно, как следует вести себя в подобных обстоятельствах.

– Ты приходящая? – спросила у Женьки другая новенькая.

– Как это?

– Ну, в интернате учишься, а спишь и ешь дома, – объяснила девочка. – Я приходящая.

– А я неприходящая, – сказала Женька. Мысль о тритоне уже не согревала.

Глава 2

«Луизиана»

Сперва все ученики Женьке показались на одно лицо. Только один выделялся – мальчик-африканец. Потом, пока не было учителя, Женька стала приглядываться к каждому, в уме составляя словесные портреты. Так она тренировала память на лица. Память ей нужна была феноменальная, примерно как у бывшего чемпиона по шахматам Алехина. Он потом стал следователем уголовного розыска. Алехин знал в лицо сотни преступников, их клички, «почерк» преступлений, прошлую преступную жизнь. Женька хотела стать инспектором – таким же, как Алехин.

Первый ряд от окна, последняя парта: пол женский, телосложение худое, волосы на голове, на бровях и на ресницах белые, рот большой, нос большой, носит очки, левый глаз дергается, по-видимому, нервный тик…

«Пол женский» звали Шурой Конопихиной, рядом с ней никто не сидел, и, прежде чем перейти к следующей парте, Женька окинула взглядом нарисованный ею словесный портрет и вдруг поняла, что приподнятые углы рта означали улыбку, а броская примета – нервный тик – самое что ни на есть дружелюбное подмигивание.

Странное это действие – подмигивание, малоизученное. Откуда взялось? Куда уходит корнями? Оно протягивает ниточку доверия между совершенно чужими, как бы говоря: «Привет! Я с тобой! Держи хвост морковкой!». Одно дружеское подмигивание может сделать жизнь сносной, наобещать в будущем каких-нибудь чудесных событий. Есть еще подмигивание – любовное. Но никогда ничего плохого.

Женька села за парту с Конопихиной. Вошел учитель. Он был в синем пиджаке с металлическими пуговицами – двубортном: пуговицы шли в два ряда. В окно било сентябрьское солнце, солнечные лучи ударили по пуговицам, и они вспыхнули на груди у него и на животе так ярко, что потом всю Женькину жизнь учитель возникал в ее памяти в ослепительном пуговичном сиянии.

«Мужчина лет сорока двух, – фиксировала Женька, – рост выше среднего, нос выдающийся, блестящая плешь, под пиджаком носит белую водолазку…»

– Здравствуйте, дети! – сказал Григорий Максович и зашагал к учительскому столу легкой мальчишеской походкой.

Шаги учителя были чуть-чуть с запинкой, как и его слова.

– Здравствуйте! – гаркнул пятый «В».

В том, как все это гаркнули, звучала радость встречи с ним, ну и в его «Здравствуйте, дети!» – довольно сильная радость.

– Не кладите вы так на них свое сердце! – рекомендовала Григорию Максовичу более опытный педагог-словесник Галина Семеновна Оловянникова. – Я на своих клала-клала, а теперь у них чего ни попросишь – ноль всякого внимания.

– А я, Галина Семеновна, просто так кладу, бескорыстно! – отвечал Григорий Максович.

А как ему попало от директора, когда с помощью знакомого маляра он изрисовал стены класса хищными анкилозаврами над спящей Москвой!

– Что вы наделали?! ЭТО ЖЕ НЕ В ТОН!!! – ужаснулся Владимир Петрович.

– Мне показалось, чем ярче, тем веселей, – оправдывался Григорий Максович.

– Это африканцы так считают, – отрезал Владимир Петрович.

У самого Владимира Петровича все было бежевое – бежевый костюм, шляпа, галстук, бежевый портфель, ботинки со шнурками, письменный прибор на столе. Всем своим абсолютно бежевым снаряжением он исключал малейшую возможность угодить не в тон.

Второе, о чем он пекся больше всего на свете, это о том, чтобы жизнь в интернате шла, как трамвай по рельсам, по намеченной программе. Григорий же Максович делал все от него зависящее, чтобы этот трамвай регулярно сходил с рельс.

То он уроками напролет – вместо школьной программы! – рассказывал ученикам интерната про своего папу. «Я, – говорит, – мечтаю, чтобы они все, когда выросли, стали такими, как мой папа – Макс Соломонович Бакштейн!»

То он вообще никому не ставил двойки. «Малы еще, – заявлял Григорий Максович, – двойки получать. Пускай дети работают спокойно».

Работать спокойно значило в отличном расположении духа всю четверть беседовать на разные философские темы. И если возникала хоть тень подозрения, что ученик туповат, Григорию Максовичу так прямо бы и сказать:

– Забобонов! Ты что – дефективный?.. Как ты работаешь? Что ты зеваешь?! Все дети как дети, а ты позор нашего класса!..

Нет, он говорил:

– Забобонов! Подумаем вместе! Ведь главное для решения у нас есть – это наш с тобой, Вася, интеллект.

Всех Григорий Максович старался возвысить, каждому давал понять, что тот – пуп земли. А весь пятый «В» – могучий сбор пупов, которым в жизни не страшны никакие катаклизмы.

Когда на педсовете Владимир Петрович высказал бытовавшую в педагогических кругах мысль, что интернатским детям туго дается оригинальное мышление, Григорий Максович это воспринял как личное оскорбление.

Он не мог сдерживаться, кровь вскипела в нем.

– Владимир Петрович, зайдите на урок и станете изумленным свидетелем того, как «интернатские» изобретают чайник!..

– Господи, Григорий Максович, при чем тут чайник?..

– Чайник, Владимир Петрович, дедушка паровоза. Изобретатель паровоза Джеймс Уатт в детстве очень любил наблюдать за кипящим чайником. А какой чайник изобрел Вася Забобонов – с тремя отделениями! В первом – вода, в другом – суп, ну а в третьем – компот!

– А носик один?

– А носика три!

– Ну, это бульон, а щи наши русские не польются, – резонно замечает Владимир Петрович. – И что я скажу в роно? Гороно? Министерстве просвещения?..

– Вы скажете: наступила великая эра переоценки ценности оценок! Да будет без примесей в чистом виде радость творчества и познания! Хотите, запишу вашу речь на листочке?

Владимир Петрович обиделся. Да, он действительно лишен был этакой ораторской жилки и произносил свои речи по бумажке. Но делал это из одного только уважения к слушателю, чтобы не растекаться мыслью по древу.

«Сами-то вы, Григорий Максович, чайник», – с досадой подумал Владимир Петрович.

«А вы, Владимир Петрович, – подумал Григорий Максович, – порядочная брюзга».

Зря Григорий Максович задирается. Что ему Владимир Петрович – мракобес? И без Григория Максовича Владимир Петрович знает, что у интернатских сильно занижен процент нежности, игровых моментов много, а чувство лени развито до жути. Но только не надо крайностей!

Надо потихоньку вкладывать в душу – немного страха, немного почтения, немного веры в авторитет… Ростки постепенно прорастут. А что вкладывает Григорий Максович, когда он скачет через скакалку, как козел?

Однако именно благодаря Григорию Максовичу наш интернат стал «английским». Случилось это так.

Однажды он основал кружок английского и записал туда весь интернат плюс самого себя и дочку Инку. Англичанкой была Валерия Викторовна, его жена.

Тут надо заметить, что в этом гигантском кружке Григорий Максович был самым отстающим. Его как вызовут по-английски, он начинает говорить и у него всплывают еврейские слова.

К примеру, вместо «квикли», что по-английски означает «быстро», он постоянно говорил «бекицер».

– Ты что, знаешь еврейский? – удивлялась Валерия Викторовна.

– Нет, – больше, чем Валерия Викторовна, удивлялся Григорий Максович.

В общем, учитель Бакштейн по характеру был точь-в-точь Александр Македонский, уничтоживший за собой мост, по которому прошел в Индию, чтоб нельзя было вернуться обратно.

Кого-то он напомнил и Женьке, новенькой из пятого «В». Прошлой осенью они с папой и Юриком ходили на концерт. Там выступал музыкант – седой, стриженый, с седой бородой, в зеленых вельветовых джинсах, с банджо.

Он вышел на сцену и сказал: