От перестройки до Путина. Третья русская смута

Рыба гниет с головы.

Завершая в октябре 1961 года выступление на XXII съезде КПСС, лидер компартии и Советского государства Н.С. Хрущёв громогласно изрек: «Коммунистическая партия Советского Союза торжественно обещает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Эти захватывающие дух слова вызвали бурные аплодисменты вставшего в едином порыве зала, перешедшие в продолжительную овацию с криками: «Слава КПСС!», «Ленину слава!», «Да здравствует коммунизм!», «Ур-р-а-а-а!!!». Мне тогда было восемь лет. Мы слушали всей семьей прямую радиотрансляцию речи Хрущёва, и торжественное обещание Никиты Сергеевича, как и ликующая атмосфера съезда, до сих пор звонким эхом отдается в моей голове. На том же съезде была принята третья программа партии – программа построения в СССР коммунистического общества, материально-техническую базу которого дóлжно было создать к 1980 году. Сейчас над этим можно ёрничать, но тогда это не казалось чем-то несбыточным.

XXII съезд КПСС состоялся вскоре после эпохального полета в космос Юрия Гагарина. Как сейчас помню тот день. Я заканчивал 1-й класс Грозненской средней школы № 2. Мы сидели за партами, а наша учительница Юлия Дмитриевна Сергеева что-то нам рассказывала. Вдруг распахнулась дверь, в класс влетела завуч школы и закричала: «Гагарин! Гагарин!!!» Какой Гагарин? Кто такой? – Никто не знал. И тут включили школьный репродуктор, через который Левитан передавал срочное сообщение ТАСС. Мы прильнули к окнам, а там творилось что-то невообразимое! Остановились трамваи, автобусы, автомобили, «давившие на клаксоны». Люди на улице возле драмтеатра имени Лермонтова обнимались, целовались, плакали от счастья, качали на руках какого-то военного (по-моему, летчика), распивали шампанское и кричали: «Ур-р-а-а-а!!!» Ничего подобного за свою жизнь я не видел. Родители сказали, что такое же всенародное ликование было 9 мая 1945 года. Советские люди гордились полетом Гагарина и считали, что если мы человека в космос запустили, то и коммунизм построим. Эти два события в общественном сознании как-то связывались. К тому же народ, выдюживший страшную войну, до и после войны жил бедно, людям хотелось верить в сказочную утопию с молочными реками и кисельными берегами. Им эту утопию пообещали и люди поверили, пусть не все, но очень многие, да и пропаганда еще умела внушать. Повсюду гремели бравурные песни, вроде «Марша коммунистических бригад»: «Будет людям счастье, / Счастье на века. / У Советской власти / Сила велика! // Сегодня мы не на параде, / Мы к коммунизму на пути. / В коммунистической бригаде / С нами Ленин впереди!»

Однако строительство коммунизма сразу пошло не так. В июне 1962 года из-за повышения цен на мясо, сливочное масло и мясопродукты вышли на демонстрацию рабочие Новочеркасского электровозостроительного завода, которых поддержали горожане. Это была сугубо мирная демонстрация людей, доведенных до отчаяния дефицитом важных продуктов питания, но против «бунтовщиков» власти применили войска, залив город кровью. Это побоище вошло в историю как «новочеркасский расстрел». Впервые со времен Гражданской войны советская власть расстреляла демонстрацию рабочих, сотворив советское 9 января. А в 1963 году, вследствие неурожая из-за засухи, возникли перебои в снабжении не только мясом, маслом и молоком, но и хлебом. Страна первопроходцев космоса и строителей коммунизма оказалась перед угрозой голода. У магазинов с ночи выстраивались злые хлебные очереди. Властям пришлось ввести скрытное рационирование продуктов и хлебные карточки. Сейчас об этом забыли. Но я прекрасно помню, как тогда мои родители приносили карточки на черный и белый хлеб, а бабушка и мама каждое утро спозаранку ходили их отоваривать. А ведь нефтяной Грозный, где я родился и жил, входил в список городов 1-й категории по снабжению. Чтобы покрыть дефицит хлеба, пришлось срочно продать 200 тонн золота из государственного запаса, а на вырученную валюту закупить зерно в США и Канаде. С тех пор закупки хлеба за океаном стали в СССР «доброй традицией». «Отсталая» царская Россия перед мировой войной была кормилицей Европы, а Советский Союз на пике своего могущества не мог себя прокормить. Это подрывало веру народа и мира в советский коммунизм, так как люди задавали себе простой вопрос: куда может завести всех страна, обладающая половиной мировых черноземов и не способная прокормить себя, тогда как ее «загнивающие» враги кормят и снабжают всем себя и всех? Не знаю, задавали ли себе этот вопрос кремлевские небожители, но описанные события уже ударили набатным колоколом по СССР, хотя интеллигенция тогда еще пела песни про комиссаров в красных шлемах, а в народе жила вера в правоту советского исторического пути. Вдохновляли и окрыляли народ не речи Хрущёва, а улыбка Гагарина.

От великой цели до анекдотов

И вот минуло двадцать лет. Ситуация в Советской стране и мировоззрение людей кардинально изменились. О коммунизме никто не вспоминал, а исторический оптимизм времени первых полетов в космос улетучился как утренний туман. Во всех слоях общества нарастало недовольство существующим положением дел и подспудно – существующим общественным строем с правящей коммунистической партией во главе. Возникло открытое диссидентское движение, спровоцированное вторжением войск Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года, хотя оно было крайне малочисленным. Зато пассивная оппозиция советской власти, представлявшей собой диктатуру вырождавшейся коммунистической партократии, охватила все этажи и слои советского общества, включая правящую элиту. Вот что после развала СССР признал многолетний работник ЦК КПСС К.Н. Брутенц, бывший в 1980-е годы заместителем заведующего Международного отдела ЦК, курировавшего и финансировавшего мировое коммунистическое и рабочее движение: «Происходила своеобразная деидеологизация руководства (и кадров в целом), эрозия его марксистско-ленинской идейности, в верности которой клялись более всего. Причем в этом процессе – как это ни выглядит парадоксально – руководство и [партийный] аппарат опережали значительную часть общества». В результате этого молчаливого лицемерия «идеология становилась маской, скрывавшей безыдейность вождей».

Во всех советских городах красовались плакаты: «Мы строим коммунизм!» Все съезды КПСС заканчивались пламенным призывом: «Да здравствует коммунизм!» Но на самом деле никто в коммунизм не верил. Однажды брат Леонида Брежнева, Яков, спросил его: «Будет ли когда-нибудь коммунизм?» И тот ответил: «Ты это о чем, Яша? Какой коммунизм?! Царя убили, церкви уничтожили, нужно же народу за какую-то идею зацепиться». Советские вожди хотели заменить веру в Бога – верой в коммунизм, и эту идею, как лапшу, вешали на уши людям, хотя сами, не веря своим же лозунгам, жили в свое удовольствие под маской созидания рая на земле.

Это лицемерие и ложь народ чувствовал, и жить в атмосфере вранья не хотел, тем более, что с годами разница между декларируемыми идеалами и реальностью росла, а уровень жизни падал, особенно в сфере снабжения продовольствием и товарами народного потребления. Вся страна шпарила анекдоты про компартию, ее вождей и тот самый коммунизм, который партия обещала построить. Народ шутил, что коммунисты не знакомы с учением академика Павлова, иначе они бы сначала испытали коммунизм на собаках. Ни одно застолье не обходилось без политических анекдотов. И хотя в застольных компаниях сидели сексоты, это не останавливало остряков, сыпавших как из рога изобилия анекдотами антисоветского свойства. Вот характерный анекдот той поры.

Сияющий Абрам приходит домой и говорит жене:

– Сарочка, у меня сегодня большой день. Давай его отпразднуем, выпьем шампанского, посидим.

– А в чем дело? – поинтересовалась Сара.

– Я в партию вступил, – торжественно возвестил Абрам.

Сара на него взглянула и, понурив очи, сказала:

– Вечно, Авраша, ты куда-нибудь вступишь, то в дерьмо, то в партию.

Откуда такие анекдоты брались, никто не знал, но их было немереное количество. Говорили, что в КГБ есть специальный отдел, который сочиняет анекдоты и «вбрасывает» их в народ. Анекдоты служили паровым клапаном, через который спускались негативные настроения общества, а они со временем только росли.

В Советском Союзе были всенародные праздники – Новый год и День Победы. Были большие религиозные праздники – их празднование властью не одобрялось, но люди Рождество, Пасху и Троицу праздновали, ходили в эти дни на могилы предков и тайком крестили детей (как это сделала моя бабушка, окрестив меня втайне от партийца-отца). Были профессиональные праздники, и были партийно-государственные праздники – 1 Мая и 7 Ноября. К этим дням газета «Правда» публиковала призывы ЦК КПСС к советскому народу, и когда люди проходили в праздничных кумачовых колоннах перед трибунами, где стояло партийное и советское руководство, «разбавленное» передовиками производства и ветеранами Великой Отечественной войны, то из репродукторов, забивая бравурные марши, торжественно-радостно неслось: «Под знаменем марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма, под мудрым руководством Коммунистической партии, вперед к победе коммунизма! Ур-р-а-а-а, товарищи!!!» В ответ надо было бодро кричать: «Ур-р-а-а-а!!!» А мы – студенты старейшего в СССР Грозненского нефтяного института – в ответ хором, хотя негромко, посылали партийных бонз и их призывы на три буквы. А потом шли к кому-то в гости – пили, ели, веселились, влюблялись. И всё это жизнерадостное веселье не имело никакого отношения к самим официозным праздникам, они были только поводом для общения. Так было везде и всюду. Люди жили своей обыденной жизнью со всеми ее радостями и горестями, а над ними довлела идеология «из репродуктора», от которой народ тошнило, потому что она изжила себя.

Солнцем этой идеологии был Ленин, обожествление которого, начатое еще при Сталине, превратилось в новую языческую религию. Партийные гимнописцы слагали гимны во славу земного божества. Их было много. Слова одного из них на музыку Серафима Туликова мне запомнились на всю жизнь. Представьте себе: большая сцена, на ней стоит солист Большого театра Павел Лисициан, за ним по диагонали – стоголосый хор в два ряда, за которым, переливаясь, колышется огромный красный кумач, и все они величаво-торжественно поют:

Это разительно похоже на гимн древних египтян богу солнца Ра, только там вместо Ленина – египетский бог, а вместо «мечты цветенье» – «цветение лотоса». С тех пор, когда я вижу ленинских идолов, стоящих во всех российских городах и весях на фоне «цветущего» и «пахнущего» капитализма, мне хочется подойти к ленинскому постаменту и приклеить табличку: «Мечты цветенье. 1870–1924».

Маразматический культ вождя порождал такую же реакцию на него. Артис, рижский коллега по работе, рассказал мне такую историю. В молодости он танцевал в Латвийском национальном ансамбле песни и танца, который в 1987 году был на гастролях в Москве. Девушек и ребят под присмотром товарища в штатском повели в ленинский мавзолей, перед этим проинструктировав, как себя вести, выражая печаль и скорбь на лице. И вот они спустились в «зиккурат» Ильича, скорбно прошли мимо его прозрачного гроба, вышли на улицу, и тут одна девушка говорит: «Es domāju, ka viņš stāvēja» («Я думала, он стоит»). В ответ раздался гомерический хохот ее коллег, причину которого товарищ в штатском (не знавший латышского языка) понять не смог и начал кричать. Когда я услышал этот рассказ, то сам от смеха чуть не упал со стула. А потом еще долго не мог успокоиться, представляя, как посреди кроваво-красной гробницы стоит на постаменте подсвеченная мумия Ильича, отведя левой рукой борт пиджака, а правой указывая из гроба путь в светлое будущее.

Наивная девушка из глубинки, видевшая всюду ленинских идолов, думала, что и в мавзолее стоит такой же, только «живой». Она стала жертвой пропагандистского маразма. Но этого маразма партийные идеологи не замечали. В Советском Союзе марксизм-ленинизм стал новой религией, а Ленин был ее верховным божеством, ни одно его слово не подвергалось сомнению, а собрания сочинений вождя заменили Библию. В итоге некогда живое учение превратилось в закостенелую религиозную догму, в которую сначала свято верили, потом верили потому, что надо было, а на закате СССР уже не воспринимали всерьез, и меньше всего – правящая псевдокоммунистическая элита, озабоченная своей властью и дивидендами, которые она дает, а не построением светлого будущего человечества, о чем когда-то пеклись марксисты-ленинцы, хотя иначе и быть не могло.

По заветам Ильича

В наши дни французский политик Мари Ле Пен, предрекая Евросоюзу судьбу СССР, сказала, что «советская империя рухнула из-за своей идеологической нелепости», и она права. Советское государство и общество были построены по идейным догматам Ленина. Октябрьская революция в России должна была послужить запалом к свержению мировой капиталистической общественно-экономической формации и ее замены коммунистической формацией, основанной на отмене частной собственности на средства производства, которые экспроприируются в общенародную (государственную) собственность путем насилия, осуществляемого через диктатуру пролетариата, в котором марксисты видели класс-мессию, призванный историей избавить человечество от эксплуатации и социального неравенства и построить рай на земле.

Поэтому сразу после захвата власти большевики начали «экспроприировать экспроприаторов» под лозунгом «грабь награбленное». Этот популярный ленинский лозунг вызывал критику партийных товарищей. Но, выступая 29 апреля 1918 года на заседании ВЦИК с докладом о важнейших задачах советской власти, пролетарский вождь ответил оппонентам: «Попало здесь особенно лозунгу: „грабь награбленное“, – лозунгу, в котором, как я к нему ни присматриваюсь, я не могу найти что-нибудь неправильное, если выступает на сцену история. Если мы употребляем слова: экспроприация экспроприаторов, то – почему же здесь нельзя обойтись без латинских слов? (Аплодисменты)».

Но лишить буржуазию собственности и имущества – это еще полдела. В том же докладе на заседании ВЦИК Ленин сказал: «Буржуазия побеждена у нас, но она еще не вырвана с корнем, не уничтожена и даже не сломлена еще до конца. На очередь дня выдвигается поэтому новая, высшая форма борьбы с буржуазией, переход от простейшей задачи дальнейшего экспроприирования капиталистов к гораздо более сложной и трудной задаче создания таких условий, при которых бы не могла ни существовать, ни возникать вновь буржуазия. Ясно, что это – задача неизмеримо более высокая и что без разрешения ее социализма еще нет».

Ленин считал, что социализм и буржуазия – вещи несовместимые. По его мнению, надо было уничтожить на корню частную собственность, сделать всех одинаково неимущими, а буржуазию и непролетарские слои населения заставить работать на Советское государство. «Нам надо не только „запугать“ капиталистов в том смысле, чтобы они чувствовали всесилие пролетарского государства и забыли думать об активном сопротивлении ему, – заявил Ленин. – Нам надо сломать и пассивное, несомненно, еще более опасное и вредное сопротивление… Нам надо заставить работать их в новых организационно-государственных рамках. Недостаточно „убрать вон“ капиталистов, надо (убрав вон негодных, безнадежных „сопротивленцев“) поставить их на новую государственную службу. Это относится и к капиталистам, и к известному верхнему слою буржуазной интеллигенции, служащих и т. д. И мы имеем средство для этого».

Вот оно: «Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность являются в руках пролетарского государства… самым могучим средством учета и контроля, таким средством, которое, будучи распространено на капиталистов и на богатых вообще, будучи применено к ним рабочими, даст невиданную еще в истории силу „приведения в движение“ государственного аппарата, для преодоления сопротивления капиталистов, для подчинения их пролетарскому государству. Это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины… „Кто не работает, тот не должен есть“ – вот основное, первейшее и главнейшее правило, которое могут ввести в жизнь и введут Советы рабочих депутатов».

По Ленину, получается, что каждый гражданин от рождения виновен перед социалистическим государством и должен эту вину всю жизнь искупать, трудясь в поте лица. А чтобы контролировать отправление трудовой повинности, Ленин предложил ввести всеобщую трудовую паспортизацию. «Рабочая книжка есть у каждого рабочего, – писал он. – Его не унижает этот документ, хотя он теперь, несомненно, является документом капиталистического наемного рабства… Советы введут рабочую книжку для богатых, a затем с постепенностью и для всего населения… Рабочая книжка перестанет быть признаком „черной кости“, перестанет быть документом „низших“ сословий, свидетельством наемного рабства. Она превратится в свидетельство того, что в новом обществе нет больше „рабочих“, но зато и нет никого, кто бы не был работником».

Ленин решил заменить капиталистическое «наемное рабство» – социалистическим, и построить общество, состоящее из однородной массы лишенных собственности и «лишнего» имущества работников, повязанных трудовой повинностью и работающих на пролетарское государство за пайку хлеба, размер которой и получателей определяло тоже государство. А чтобы эта модель работала, «решающим является организация строжайшего и всенародного учета и контроля за производством и распределением продуктов».

Такое общество было создано. Сначала – в виде военного коммунизма, который покоился на введенных советской властью в мае 1918 года хлебной монополии и продовольственной диктатуре, приведших к продразверстке – насильственному изъятию у крестьян хлеба и других продуктов по установленной («разверстанной») норме продукта и государственным ценам. Через три года эта политика ввергла русский народ в страшный голод, а Советское государство привела на грань гибели из-за крестьянских восстаний и бунтов в армии, что вынудило Ленина «изменить всю нашу точку зрения на социализм» и ввести новую экономическую политику, сутью которой было возвращение к капиталистическим формам экономической жизни при политической власти РКП(б). Сталин в конце 1920-х годов свернул НЭП и вернулся к ленинской модели построения общества, приспособив ее к нуждам индустриальной модернизации. Эта командно-административная социально-экономическая модель почти в неизменном виде просуществовала до конца СССР, неся в себе родовые изъяны.

В Советском Союзе не было безработицы (кто не работал, тот не ел), и все работали на государство. На себя или на «дядю» работать можно было только в особых случаях с разрешения государства, хотя артельный труд в сталинские времена приветствовался. Кто отлынивал от трудовой повинности, объявлялся тунеядцем и должен был сидеть в тюрьме. Хотя тунеядцем был сам Ленин, который до 47 лет нигде не работал и ездил по Европе на деньги, которые разными путями (включая криминальные) добывали ему другие люди. Ограбление банковского конвоя в Тифлисе в июне 1907 года, осуществленное с ведома Ленина и Сталина бандой С. Тер-Петросяна (Камо), сопровождавшееся террористическим актом с десятками жертв, позволило Ленину и его близким несколько лет снимать четырехкомнатную квартиру в Париже и быть акционером компании Metro, ведя безбедную буржуазную жизнь. Грезя о мировой пролетарской революции («революции нищих»), Ленин комфортно жил на кровавые деньги и угрызений совести не испытывал. Столь же аморальным и циничным было его окружение. Профессиональные революционеры работать не хотели, зато все остальные должны были «пахать», при их власти – за пайку хлеба. «Экспроприировав экспроприаторов», большевики создали «палочный» социализм. Но лишив людей собственности, богатств, заставив «пахать» на советскую власть и так решив проблему социального неравенства и безработицы, Советское государство получило проблему экономическую, так как между всеобщей занятостью населения, работой за гроши и эффективностью экономики существует обратная связь. Впрочем, в 1930-е годы советская экономика была весьма эффективной. Поверившие в светлое будущее молодые строители нового мира с энтузиазмом вкалывали, совершая трудовые подвиги, и был еще трудовой ГУЛАГ. Но со временем «квасной» энтузиазм потух и людям надоело «пахать» на государство за пайку хлеба: люди делали вид, что работают, а государство делало вид, что платит им за работу. В итоге не стало ни безработицы, ни эффективной работы.

А вот еще один ленинский постулат: «Развращающее влияние высоких жалований неоспоримо – и на Советскую власть… и на рабочую массу». То есть советские работники не должны получать высокую зарплату, которая развращает людей. Ленинский принцип уравниловки тоже был принят в советском обществе, которое изначально замышлялось как общество бедных людей, хотя подкормка определенных слоев была. Это партийная и советская номенклатура, военная и культурная элита, работники силовых ведомств. У них было спецснабжение, спецпайки из дефицитных продуктов и дополнительная зарплата в конвертах, не облагаемая налогами и партийными взносами. Руководящим товарищам полагалась прислуга, «как у графьёв». Высоко оплачивался труд квалифицированных рабочих и ударников. Но основная масса населения сидела на небольших окладах, которые понемногу росли, не удовлетворяя людей. А те, у кого были деньги, не знали, куда их потратить, потому что советская распределительная система товаров и услуг была перманентно дефицитной, чему тоже была причина.