От перестройки до Путина. Третья русская смута
- -
- 100%
- +
Ленина не страшила крупная буржуазия и помещики, потому что их было мало и их собственность большевики быстро экспроприировали. Ленина страшила стихийная «буржуазность» народных масс, под которой он понимал предпринимательскую активность граждан, особенно крестьянства, и борьбе с этой «буржуазной стихией» он придавал большое значение. «Нельзя забывать ни на минуту, – говорил Ленин, – что буржуазная и мелкобуржуазная стихия борется против Советской власти двояко: с одной стороны, действуя извне… заговорами и восстаниями… а с другой стороны, эта стихия действует изнутри, используя всякий элемент разложения, всякую слабость для подкупа, для усиления недисциплинированности, распущенности, хаоса. Чем ближе мы подходим к полному военному подавлению буржуазии, тем опаснее становится для нас стихия мелкобуржуазной анархичности. И борьбу с этой стихией нельзя вести только пропагандой и агитацией, только организацией соревнования, только отбором организаторов, – борьбу надо вести и принуждением».
Ленин требовал подавлять экономическую активность граждан, существовавшую помимо воли Советского государства, которое должно было всё произведенное своими работниками изымать и распределять. Частная торговля и предпринимательство рождали капитализм, являвший собой угрозу советской власти. Для Ленина это была политическая проблема. Он писал: «Все навыки и традиции буржуазии вообще и мелкой буржуазии особенно идут против государственного контроля, за неприкосновенность „священной частной собственности“, „священного“ частного предприятия… Борьба за внедрение в массы идеи советского государственного контроля и учета, за проведение этой идеи в жизнь, за разрыв с проклятым прошлым, приучившим смотреть на добычу хлеба и одежды, как на „частное“ дело, на куплю-продажу, как на сделку, которая „только меня касается“, – эта борьба и есть величайшая, имеющая всемирно-историческое значение, борьба социалистической сознательности против буржуазно-анархической стихийности».
В том, что Ленин экспроприировал собственность крупной буржуазии и помещиков, есть резоны, ибо крупные богатства ведут к созданию олигархического капитала, который подминает государство и общество. Но, подавляя «буржуазность» миллионов простых людей, Ленин и его адепты душили экономическую инициативу граждан, которая является движителем экономики, особенно в сфере мелкого производства, торговли и услуг. В СССР допускался коллективный артельный труд, ремесленный труд некоторых категорий работников, но мелкого и среднего предпринимательства как способа производства добавочной стоимости частным лицом не существовало, потому что его запретил Ленин, боясь возрождения класса мелкой буржуазии, которая может свергнуть советскую власть. К тому же буржуазия жила бы лучше пролетариев, чего Ленин тоже допустить не мог.
Ныне очевидны экстремизм и нелепость ленинской экономической доктрины, противной человеческой природе, но она была положена в основу советской общественно-экономической системы, породив в ней три корневых порока: низкую эффективность экономики, низкую мотивацию труда, отсутствие предпринимательской активности населения в сфере товарного производства, торговли и услуг, что рождало товарный дефицит и связанный с ним «букет» проблем. Трудовые подвиги 1930-х годов покоились на энтузиазме огромной массы взращенных революцией молодых людей, свято веривших в светлое будущее, куда их вела «родная партия» и ее вождь. Но поскольку со временем «верующих энтузиастов» становилось всё меньше, а людям хотелось хорошо жить, часть советских граждан (особенно «наверху») стала изыскивать возможности такое желание удовлетворить. На этой почве возникли и разрослись теневая экономика, черный рынок, спекуляции, хищения «социалистической собственности» и финансовых средств. Появилась подпольная советская буржуазия и должностная коррупция, разлагавшие и разрушавшие советскую власть.
Был еще один корневой порок советской системы. Советское общество было обществом скрытой и со временем обострявшейся сегрегации[2]. Оная может быть по национальному (Польша при Ю. Пилсудском, нынешняя Прибалтика), расовому (ЮАР, Третий рейх), классовому или имущественному признаку (послереволюционная Советская Россия, СССР). В послевоенном Советском Союзе сложился особый вид разделения людей – по членству в КПСС. Советское общество разделялось на две социальные группы: члены и не члены партии… Людьми в полном общественном смысле слова были только первые, их было меньшинство, но для них были открыты все двери; вторые (абсолютное большинство) были людьми второго сорта. Беспартийным, за редкими исключениями, были закрыты социальные лифты, они не могли занимать руководящие должности (с определенной ступени), у них возникало много других проблем. Зато члены ленинской партии, карабкаясь по карьерной лестнице, получали доступ к должностям и должностной кормушке. Вхождение в правящую номенклатуру давало людям качество жизни, несопоставимое с условиями бытия основной массы населения. Человек с партбилетом получал статус и положенную ему ренту с пайкой; чем выше был статус, тем больше рента и пайка, а потеря статуса означала потерю всего. Желание повысить статус с положенным «приложением» побуждало партийных товарищей строчить друг на друга доносы в НКВД, что стало одной из главных причин большого террора, выкосившего партийные ряды в 1937–1938 годах. В советской истории было несколько бедствий голода: в начале 1920-х, в 1932–1933 годах, в 1947-м. Голодной смертью умерли миллионы людей, но партократия не голодала никогда, потому что партийной номенклатуре, помимо должностных привилегий и дополнительной зарплаты в конвертах, полагался бесплатный паек.
Партократия внушала народу мысль: чтобы страна жила, мы должны сытно есть, хорошо одеваться и отдыхать, лечиться в особых больницах и санаториях, учить детей в спецшколах, иметь прислугу, а народ должен исполнять трудовую повинность за пайку хлеба. На привилегиях сформировался класс «красных патрициев» («краснобаев»), возвышавшихся над пролетарским и полупролетарским плебсом, на который они смотрели с презрением, хотя нужно было показывать идейное единение, что порождало в правящей верхушке лицемерие и цинизм. А стремление удержать статусную ренту и забраться повыше укореняли там показное единомыслие, приспособленчество, коррупцию, показуху, интриги и кумовство. Со временем ленинская «борьба социалистической сознательности против буржуазной стихийности» закончилась победой последней, а советский социализм начал сверху гнить.
Эти процессы начались еще в конце 1950-х годов и со временем расширялись и углублялись. Советскую социально-экономическую систему, хорошо проявившую себя в предвоенные и военные времена, нужно было реформировать. После смерти И.В. Сталина такие попытки предпринимались. Их предпринимал Н.С. Хрущёв, но в силу своего самодурства и экономической безграмотности лишь наломал дров. Новая попытка была сделана после его свержения. Ее обозначил в торжественном докладе в Кремле 6 ноября 1964 года новый Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев. Контуры программы реформ составила для него группа молодых помощников, в числе которых был Г.Х. Шахназаров. Потом он вспоминал: «Важно не то, что мы и другие соавторы этого документа старались в него вложить, а то, что новое руководство сочло возможным там оставить и прокламировать в качестве своей политической линии. Так, с явным намеком в адрес Хрущёва цитировался Ленин: „У нас ужасно много охотников перестраивать на всяческий лад, и от этих перестроек получается такое бедствие, что я большего бедствия в своей жизни и не знал“. Вслед за этим говорилось о необходимости осуществлять меры по совершенствованию руководства народным хозяйством, делая это „осмотрительно, без суеты и поспешности“. Здесь же содержалась похвала XX съезду КПСС и доброе слово в адрес интеллигенции с обещанием выдвигать лучших специалистов на руководящую работу. Обращаясь к миру, новый генсек заявил о готовности покончить с ядерным оружием, „да и со всяким оружием, если на это пойдут другие государства“. Он предлагал поощрять подсобные хозяйства, делать упор на принципах материальной и моральной заинтересованности, продолжить строительство жилья и т. д.».
За «декларацией о намерениях» последовали конкретные меры. Ноябрьский (1964) пленум ЦК КПСС принял решение об объединении промышленных и сельских областных и краевых парторганизаций, устранив хаос, возникший из-за их разделения Хрущёвым. Были ликвидированы хрущевские совнархозы. На мартовском (1965) пленуме ЦК были снижены недосягаемые планы производства сельхозпродукции; вводилась твердая норма поставок для республик и областей и разрешалось свободно продавать то, что произведено сверх нее; повышалась надбавка к закупочной цене на пшеницу и рожь; списывалась задолженность колхозов. А на пленуме ЦК КПСС 29 сентября 1965 года была провозглашена программа экономической реформы в промышленности – через улучшение планирования и управления, стимулирование производства. На первый план хозяйственной деятельности выдвигались хозрасчет, использование таких категорий, как цена, прибыль, кредит. Советскому правительству, которое возглавил А.Н. Косыгин, поручили претворить нововведения в жизнь.
Эти реформы, получившие название «косыгинских», могли направить советскую экономику в позитивное русло и предотвратить системный кризис, назревший десятилетие спустя, но им не суждено было осуществиться. Помешала косная партократия, хотя лично Брежнев поначалу был «за». Вот что потом писал Шахназаров: «За временем Брежнева прочно закрепилось понятие „застойного“. Но ведь никуда не уйдешь от того, что и у этого упадка было неплохое начало. Продолжи тогда сравнительно не старый, еще полный энергии генсек начатый курс, своего рода русский вариант дэнсяопиновских реформ, вполне возможно, что сейчас мы жили бы в Советском Союзе, не уступающем по мощи и благоденствию другим развитым странам мира. Увы, этому не суждено было случиться. Помешало многое: паническая боязнь после сумбурных реформаторских опытов Хрущева вновь „наступить на грабли“, отойдя от привычных, десятилетиями проверенных и не так уж плохо себя зарекомендовавших методов управления. Сказался страх партгосноменклатуры хоть в малой степени выпустить из рук контроль над общественным богатством. Тогда ведь, в отличие от перестроечных времен, о необходимости нового нэпа осмеливались говорить лишь в узком кругу специалистов. Не говоря уж о рынке, концессиях, офшорных зонах и прочих ужасах… Пожалуй, еще больше помешали реформам положительные факторы. Сравнительно легкий доступ к энергетическому сырью в сочетании с высокими мировыми ценами позволял продержаться за счет нефтедолларов. Не было официально признано, что возможности экстенсивного развития в стране исчерпаны. Словом, при немалом числе недовольных, критически настроенных или просто сомневающихся людей все-таки не стала еще общей мысль „так дальше жить нельзя“. Прожить так еще несколько лет можно было, не отдавая себе отчета в том, что это жизнь под негласным девизом: „После нас хоть потоп“»[3].
Шахназаров назвал главную причину провала «косыгинских» реформ: «страх партгосноменклатуры хоть в малой степени выпустить из рук контроль над общественным богатством». Богато и сыто жить имели право только они. Народ должен был выживать и, не ропщá, строить коммунизм. Недееспособная, разлагавшаяся советская правящая элита из локомотива развития страны превратилась в тормоз. Эти люди думали не о развитии экономики и общества, а о сохранении своей власти и социального положения со всеми его благами. От гнилой политической надстройки процесс гниения пошел в народные низы и к концу брежневской эпохи обрел фатальный размах.
В начале 1980-х годов советская общественно-политическая система пребывала в состоянии деградации, застоя и разложения. Партийно-государственный аппарат погряз в неблаговидных деяниях. Политическая элита превратилась в безвольную однородную массу, «связанную одной цепью, спаянную одной целью», в которую не верил никто, а теневая экономика и всеобщий дефицит рождали специфические «производственные» отношения, по сути являвшие сплошной криминал. Расцвели советские «мафии». В каждом городе существовала «торговая мафия». Были этнические (в основном «кавказские») и ведомственные «мафии»: «меховая», «бриллиантовая», «золотая», «рыбная», «икряная», «антикварная» и другие. Они формировались в столице и провинции, и чем теплее был регион, чем ближе находились море и порт, тем масштабнее была деятельность королей теневого рынка, подмявших под себя советскую власть. Республики Кавказа и Средней Азии являли собой криминогенные государства, где слились воедино власть, «мафии» и криминалитет. В Москве, помимо прочих, сформировалась «кремлевская мафия», в которую были вовлечены представители высшей власти и члены их семей. В коррупцию погружались и правоохранительные органы. Единственной более-менее «чистой» структурой был КГБ, и когда в ноябре 1982 года к власти в СССР пришел многолетний шеф этого ведомства, страну сотрясла череда громких криминально-коррупционных дел с политической начинкой, которые прокладывали председателю КГБ дорогу к вершине власти. Таких дел было множество, упомяну лишь некоторые из них.
Социализм, колбаса и власть
На закате брежневской эпохи развернулась жесткая схватка за власть кремлевских группировок, где выделялось противоборство между 1-м секретарем МГК КПСС Виктором Гришиным и министром внутренних дел Николаем Щёлоковым и их оппонентом – главой КГБ Юрием Андроповым. На почве этого противостояния возникло дело директора московского гастронома № 1 («Елисеевский») Юрия Соколова. Он был легендарной личностью в сфере столичной торговли. Герой-фронтовик, командир взвода 120-мм минометов, в 23 года закончил войну, имея пять ранений, орден Красной Звезды и медали. После войны сменил много профессий. Работая в конце 1950-х таксистом, попал под провокацию агента ОБХСС и отсидел полтора года в колонии якобы за обсчет клиента. Освободившись, в 1963 году устроился продавцом в один из столичных магазинов, сделал стремительную карьеру и в 1972-м стал директором главного гастронома Москвы. Обстоятельства его взлета до сих пор неясны, но очевидно, что его двигали «сверху», чтобы поставить на это место.
Соколов показал себя изобретательным предпринимателем, который в постсоветские времена стал бы крупным бизнесменом, но тогда ему пришлось изворачиваться в тисках советской распределительной системы торговли. Схема, придуманная Соколовым, была гениально проста. По советским нормам, пятая часть продуктов, поступавших в сеть госторговли, подлежала списанию по причине порчи, хотя списывали больше. Соколов купил современные финские холодильники, которые втрое удлиняли сроки хранения продуктов (снизив порчу почти до нуля) и увеличил оборот скоропортящихся товаров. В результате возникли неучтенные излишки продовольствия, которые можно было на бумаге списать, а на самом деле продавать в московские рестораны или снабжать ими через стол заказов (служебный вход) нужных людей. Соколов наладил прочные связи с заводами-поставщиками, директорами продуктовых баз и создал, быть может, лучший гастроном страны, ставший визитной карточкой Москвы, наряду с Кремлем. «В магазинах не всегда можно было найти даже селедку, а в „Елисеевском“ она была всегда, притом свежая, как и колбаса „Докторская“ и многое другое», – вспоминали его покупатели. Соколов содержал магазин в идеальном состоянии, заботился о чистоте прилавков и внешнем виде всегда вежливых продавцов (иных увольнял), которым помогал по жизни, и они были благодарны ему.
Говорили, что Соколов «за колбасу купил всю Москву», и это не было преувеличением. Телефон в его кабинете разрывался от звонков: кто-то звал его на премьеру в театр или кино, кто-то сулил импортную обувь или одежду, кто-то – путевку в элитный санаторий, кто-то – иностранный автомобиль, а от него все хотели получить пакет со вкусной едой, – и он их через стол заказов выдавал. Через «Елисеевский» гастроном дефицитным продовольствием (копченые колбасы, окорока, черная и красная икра, балык, свежие фрукты) снабжалась чуть ли не вся правящая верхушка Москвы, включая семью «дорогого Леонида Ильича», чья дочь была частым гостем в кабинете Юрия Константиновича.
Сейчас невозможно вообразить, чтобы представители российской власти ходили за продуктовыми наборами с черного хода к директору гастронома; в советские времена это было повсеместным явлением, и Соколов был одним из тысяч. Обычной была и коррупционная схема, в которую он попал. Каждый месяц Соколову приносили в конвертах деньги директора филиалов «Елисеевского», заведующие отделами его магазина и поставщики. Он передавал крупные суммы денег своему шефу – начальнику Главного управления торговли Мосгорисполкома Николаю Трегубову, а тот отсылал деньги выше – партийно-государственной власти, крышевавшей коррупционную пирамиду. Взятки давались и поставщикам продуктов, чтобы они поставлялись регулярно, в нужном ассортименте, количестве и качестве, поскольку от этого зависели обороты торговли и выручка магазина. Взятки в советской торговле давали все. Беда директора гастронома № 1 состояла в том, что конечным получателем взяток была правящая верхушка страны, вплоть до членов Политбюро, а его постоянными клиентами были главные враги Андропова – Гришин и Щёлоков. На этом политическом замесе возникло «дело гастронома № 1». Уже в наши дни следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Владимир Калиниченко сказал: «Это дело нужно было Андропову и Горбачёву, чтобы убрать Гришина, который был препятствием на первую роль в государстве».
Операцию «Паутина» рвавшийся к власти Андропов закрутил в начале 1982 года, при живом Брежневе. Ее осуществляли сотрудники КГБ, поставившие в центр внимания Юрия Соколова, поскольку именно от него начиналась цепочка коррупционных связей, шедшая на самый верх. Первыми арестованными по этому делу стали директор московского магазина Внешпосылторга («Березка») Борис Авилов и его жена, работавшая заместителем Соколова в «Елисеевском» магазине. При обысках у них на квартире, а также в рабочем кабинете Авиловой были найдены 60 тыс. долларов. По тогдашним временам – огромные деньги. К тому же в СССР за хранение иностранной валюты и валютные операции полагалось суровое наказание, вплоть до высшей меры. Оказавшись под «валютным прессингом», Авилова (ее муж повесился в Лефортовской тюрьме) дала нужные показания против Соколова. И процесс пошел.
За Соколовым велось плотное наблюдение, а в его рабочем кабинете, помимо «жучков», установили в вентиляционной отдушине портативную кинокамеру, так что чекисты видели всё происходившее там. 30 октября 1982 года Соколов был задержан в своем кабинете при получении взятки в размере… 300 рублей (!!) от заведующего рыбной гастрономией его магазина. Сумма была смешной, и Соколов заявил, что его подчиненный просто отдал ему личный долг. Тем не менее на него надели наручники и вывели не через служебный, а через главный вход, на виду у всех работников и посетителей магазина. Сделали это специально, чтобы вся Москва заговорила об этом и чтобы вызвать шок у московских коррупционеров, которых обслуживал Соколов.
При обыске на его даче нашли около 50 тыс. рублей, хотя предполагали найти миллионы. Происхождение денег Соколов объяснил многолетними накоплениями, своими и своей жены, которая тоже работала в «Елисеевском». Известный в Москве оранжевый «мерседес» Соколова был списан в польском дипломатическом представительстве, и Соколов по блату купил его за 4700 рублей, отремонтировал и ездил. Об остальном Соколов молчал, прицепиться было не к чему, расследование рассыпáлось. И оно бы сошло на нет, если бы не одно обстоятельство. Все люди, которых Соколов в буквальном смысле слова кормил, а еще клал конверты в карман, после ареста забыли о нем. Гришин в борьбе с Андроповым боялся политически скомпрометировать себя, а остальные просто боялись. Все эти люди, клявшиеся в дружбе и обещавшие помощь «в случае чего», предали Соколова, и это предательство его мучило. На эту слабую точку давили следователи Лубянки, и в конце концов додавили. Решающим стал разговор Соколова с генералом КГБ, курировавшим расследование: в обмен на чистосердечное признание генерал гарантировал Соколову минимальное наказание – 5–7 лет из светивших 15. И Соколов заговорил.
Это породило волну уголовных дел, которая к осени 1983 года превратилась в цунами. Владимир Калиниченко потом вспоминал: «Было огромное количество обвиняемых. Мы столкнулись с делами, где Дворца съездов в Кремле не хватит для подсудимых». По сути, вся властная верхушка в Москве, являвшая собой гигантский коррупционный спрут, оказалась под колпаком Лубянки. Было арестовано почти всё руководство московской торговли, а также директора крупных столичных гастрономов («Новоарбатского», гастронома ГУМа, торга «Гастроном», Мосплодовощпрома, Диетторга и др.). Именно тогда в следственных материалах впервые появилось знакомое советским людям по итальянским фильмам слово «мафия». Остававшиеся на свободе члены этой мафии пребывали в состоянии перманентного ужаса. Не выдержав гнетущего ожидания ареста, покончил с собой директор гастронома «Смоленский» Сергей Нониев. Другие, как в 1937 году, сидели в ожидании, собрав арестантский чемоданчик.
Осенью 1984 года, когда Андропова уже не было в живых, в Верховном суде СССР начался закрытый судебный процесс. Закрытым он был для общественности и народа. Однако в зале суда, кроме родственников подсудимого, находились оставшиеся на свободе представители «торговой мафии» и высокопоставленные чиновники, которые пребывали в страхе и смотрели в рот говорившему Соколову, словно кролики в пасть заглатывающего их удава. Чем дальше шел процесс, тем всплывали всё более неприглядные факты для власти и всей советской общественной системы. Соколов на конкретных примерах доказывал невозможность честной работы в советской торговле и, наконец, он извлек на свет черную рабочую тетрадь с подробными записями, где оказалось такое, от чего все находившиеся в зале суда пришли в замешательство. Соколов стал называть фамилии «неприкасаемых» персон из высшего партийно-государственного руководства, которые находились на содержании «торговой мафии». Когда он произнес фамилию члена Политбюро ЦК КПСС Гришина, судья прервал заседание.
После этого процесс быстро свернули. Верховный суд приговорил Юрия Соколова к смертной казни (расстрелу) с конфискацией имущества и лишением всех званий и наград. 14 декабря 1984 года приговор был приведен в исполнение. Кенотаф расстрелянному директору «лучшего гастронома СССР» установлен в Москве на Введенском кладбище. Примечательная деталь: когда огласили приговор, то присутствовавшие в зале люди, которые много лет знали Соколова и дружили с ним… зааплодировали. Смертельно напуганные, они пытались доказать свою лояльность власти и были рады, что этого «удава», который мог «проглотить» их, не будет в живых.
Однако несоответствие строгости приговора тяжести содеянного Соколовым было очевидно всем. Куда более крупного коррупционера, начальника московской торговли Н.П. Трегубова приговорили к 15 годам лишения свободы, остальные обвиняемые получили разные сроки. Были шокированы и следователи КГБ, расследовавшие это дело. Они предполагали, что Соколову дадут 10–12 лет, но никак не расстрел. Один из них после оглашения приговора подошел к жене Соколова и сказал: «Это не мы, это было решение горкома». Скорее всего, так и было. После смерти Юрия Андропова в феврале 1984 года группировка 1-го секретаря МГК КПСС Виктора Гришина сильно укрепила свое влияние. Эти люди не были заинтересованы в том, чтобы Соколов выжил. Он слишком много знал и должен был навсегда замолчать, и его заставили замолчать. «Елисеевское» дело стало крупнейшим уголовным делом о хищениях и коррупции в советской торговле. Его материалы до сих пор засекречены. Исчезла и черная тетрадь Юрия Соколова, содержавшая убойный компромат на советскую государственную систему.
Раскрутив «дело Соколова», Юрий Андропов нанес сильный удар по своим врагам, и те решили перейти в контратаку и доказать, что и они не лыком шиты. В пику московскому «делу гастронома № 1» глава МВД Николай Щёлоков решил в 1983 году раскрутить свое громкое дело против «торговой мафии», а местом действия выбрал Ростов-на-Дону, где давно всем заправляла крупная мафиозная группировка, которой руководил начальник Управления торговли Ростовской области Константин Будницкий, имевший высоких покровителей в Москве и кормивший местное начальство. Он был некоронованным королем Ростова, а тех, кто ему мешал, уничтожал.
Операция по «раскрутке» Будницкого и К° получила оперативное название «Трест». Поскольку ростовская милиция и прокуратура были не в состоянии справиться, в Ростов была направлена большая группа следователей из центрального аппарата МВД и Генпрокуратуры СССР. Они рьяно взялись за дело и при помощи честных ростовских милиционеров довольно быстро раскрутили очень крупное мафиозное дело, по которому на скамье подсудимых оказалось около 60 человек, включая Будницкого, чей покровитель в Ростовском обкоме КПСС застрелился из двустволки.