- -
- 100%
- +
— Вы… вы ничего не чувствуете, — одними губами прошептала я в его ладонь, когда он чуть ослабил хватку. — Они подбросили эту дрянь. Это ловушка Аларика. Я не крала никакой Источник, Дариан! Это всё ложь.
Дариан молчал, вглядываясь в темноту.
— Я знаю, что это ловушка, Майя, — так же тихо ответил он. — Но Ване нужна любая улика, чтобы исполнить приговор на месте. Им не нужен суд, им нужна твоя смерть. Мне нужно время, чтобы мои люди оцепили сектор. Если ты сейчас выйдешь — они тебя убьют. Ты понимаешь это?
Я судорожно кивнула. Снова Аларик пытается стереть меня, как досадную ошибку. Снаружи раздался оглушительный грохот — видимо, стражники сбросили на пол мой тяжелый стол.
— Инспектор! — крикнул один из стражников. — Посмотрите на это! Какие-то белые камни в формах!
Я похолодела. Мое мыло. Единственный результат моей работы за последние дни.
— Что это за дрянь? — брезгливый голос Ване приблизился к двери. Я слышала его дыхание прямо за сталью. — Очередное запретное зелье? Или она пыталась сварить здесь...
Наступила тишина. Долгая, невыносимая пауза. Дариан прикрыл меня собой, готовый в любую секунду выбить засов и принять бой. Я видела, как его рука до белизны в костяшках сжала эфес меча.
— Боги… — голос Ване внезапно изменился. В нем больше не было злобы. Только суеверный ужас, смешанный с восторгом. — Что это за запах? Откуда здесь магия высших сфер?! Пахнет фиалками! Дикими фиалками!
Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. В моем мыле не было магии — только химически выделенный экстракт. Но для людей этого мира, привыкших, что любой чистый аромат — это признак благословения богов, мой кусок мыла из пепла стал невозможным артефактом.
— Это невозможно… — Ване, судя по звуку, выронил брусок из рук. — Дефектная не могла создать такое. Это кощунство! Она что, действительно ограбила Родовой Источник Вальмонов и переплавила его в эти камни?!
Дариан резко отстранился от меня. Он понял, что ситуация изменилась.
— Я не крала Источник! — прошептала я, вцепившись в его рукав. — Это просто химия, Дариан! Поймите же вы!
— Для них «просто запах» — это либо божественное откроние, либо государственная измена, — отрезал он. — Сиди здесь. Не выходи, пока я не позову.
Он рывком отодвинул засов и буквально вылетел из кладовой, закрыв за собой дверь. Я прильнула к узкой щели.
В лаборатории Ване стоял на коленях посреди разбитых колб, держа в дрожащих руках мое белое мыло. Его стражники опустили мечи, глядя на брусок с суеверным благоговением. Запах фиалок — яркий и свежий — заполнял комнату, полностью вытесняя вонь подброшенной колбы.
— Генерал! — Ване вскинул голову. — Объяснитесь! Ваша заключенная владеет секретом, который может перевернуть мир! Откуда у неё фиалки?! Вы понимаете, что за это знание Совет отдаст всё?!
Дариан стоял посреди разгрома, скрестив руки на груди. Он выглядел абсолютно спокойным.
— Успокойтесь, инспектор, — голос Генерала гремел под сводами. — Вы сами только что доказали, что ваши обвинения в «гнили» — полная чушь. Посмотрите на это мыло. В нашем мире запах — это правда. Если бы эта женщина действительно несла в себе гниль, её руки никогда не создали бы ничего столь чистого. Гниль убивает жизнь и аромат, она не умеет их порождать. Тот факт, что здесь пахнет весной, означает только одно: колба на полу — это дешевая фальшивка. Кто-то очень хотел подставить её, но не учел, что её работа безупречна.
Ване замер, переводя взгляд с белого мыла на разбитую черную колбу. Логика Дариана, опирающаяся на фундаментальные верования этого мира о чистоте, была сокрушительной.
— Это… это невероятно, — пробормотал инспектор. — Но я всё равно заберу этот образец в столицу. Если Инквизиция подтвердит, что это рукотворный аромат такой силы… вы оба ответите перед Императором. Это вызов всей системе Вердена. А до тех пор Майя Эвергард считается объектом государственного значения. Под мою личную ответственность. Мы выставим стражу.
Когда шаги инспекции затихли, я вышла из кладовой. Лаборатория была в руинах. Осколки стекла хрустели под моими подошвами. Я посмотрела на широкую спину Дариана, который стоял у окна. Он защитил меня, но цена этого спасения была пугающей.
Ну что же, Майя,— подумала я, поднимая с пола обломок штатива. — Хотела просто отмыться от этой грязи, а в итоге превратила обычный кусок мыла в оружие. В мире, где запах — это магия и власть, я только что поставила под сомнение святость их Источников. Аларик, ты хотел подставить меня с гнилью, чтобы избавиться от лишнего свидетеля? Теперь ты будешь вздрагивать от каждой тени. Потому что твой трон пахнет разложением, а мой кусок мыла — переменами, которые ты уже не сможешь остановить.
Я подошла к окну и встала рядом с Дарианом. Теперь я больше не была просто заключенной. Я стала целью. И Генерал, судя по его окаменевшему лицу, понимал это гораздо лучше меня.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — тихо спросил он, не поворачивая головы.
— Я просто сварила мыло, Дариан, — ответила я, глядя на свои дрожащие руки.
— Нет, Майя. Ты создала чудо в месте, где чудеса разрешены только аристократии. И теперь я не знаю, смогу ли я удержать тебя здесь, когда за тобой придет весь мир.
Я промолчала, но внутри уже знала ответ. Я не собираюсь сидеть в клетке. Если химия может творить такие вещи, значит, пришло время показать этому миру, на что способна настоящая наука.
Глава 8. Урок анатомии
После ухода Ване в лаборатории воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Запах фиалок — мой маленький триумф, созданный буквально из пепла и грязи — всё еще висел в воздухе, и в этом индустриальном склепе он казался чем-то вызывающе интимным, почти чужеродным. Магические лампы под потолком слегка гудели, отбрасывая мертвенно-белые, стерильные блики на металлические поверхности столов и ряды пробирок. Дариан замер у окна, заложив руки за спину. Его массивный силуэт на фоне багрового, затянутого ядовитым смогом неба Ям напоминал изваяние из черного гранита, высеченное древним и очень злым мастером. Он казался неотъемлемой частью этой огромной машинерии, такой же незыблемой, холодной и лишенной сердца.
Я чувствовала, как между нами натягивается невидимая нить. Каждое моё движение отдавалось эхом в этом пустом пространстве.
— Нам нужно продолжить, — мой голос предательски дрогнул в начале фразы, и я поспешила добавить в него напускной, сухой деловитости, чтобы скрыть собственное волнение. — Капли на запястье было достаточно, чтобы пробить блокаду на мгновение, но этого катастрофически мало для стойкого результата. Мне нужно понять, как именно ваше тело реагирует на внешние стимулы там, где узлы восприятия наиболее активны и наиболее близки к поверхности кожи.
Дариан медленно обернулся. Его взгляд был тяжелым, сканирующим, пробирающим до самого позвоночника, словно он пытался заглянуть в мои мысли и найти там скрытый умысел. Он не спрашивал «зачем», не требовал доказательств необходимости этой процедуры. Он просто ждал, оценивая мою решимость и ту наглость, с которой я диктовала условия.
— Снимите мундир, Генерал. И рубашку.
В воздухе словно лопнула невидимая струна. В его мире, где всё — от пуговицы на воротнике до блеска сапог — подчинено строгой иерархии и силе, приказ женщины, да еще и официально признанной «дефектной» заключенной, фактически разоружить его, лишив защитной оболочки формы, — это был дерзкий вызов. Его пальцы, привыкшие к рукояти тяжелого меча и рычагам управления заводом, легли на верхнюю пуговицу. Медленно, не сводя с меня пристального, почти гипнотического взгляда, он начал расстегивать плотную черную ткань. Лязг металла о металл, сухой шорох тяжелой кожи кителя, тихий, едва уловимый вздох снимаемой рубашки.
Когда он отбросил одежду на спинку стула, я на мгновение забыла, как дышать. Пространство лаборатории внезапно стало слишком тесным, слишком душным для нас двоих. Холодный свет ламп подчеркивал каждую линию его тела, превращая его в анатомическое пособие по выживанию.
Его тело было живой, болезненной картой бесконечной войны, написанной не чернилами, а кровью и сталью. Мощные пласты мускулов, четко очерченные, твердые и абсолютно функциональные, были иссечены шрамами всех мастей. Глубокая борозда на плече, рваный след под ребрами, напоминавший о близком знакомстве с артиллерийским осколком... Но страшнее и в то же время притягательнее всего были серебристые нити магической паутины, расходящиеся от основания шеи по всей груди. Это были следы того самого проклятия аносмии — застывшие молнии, которые выжгли его чувства, оставив вместо них лишь функциональную пустоту. Они слегка мерцали в белом свете, и мне казалось, что я вижу, как они пульсируют в такт его сердцу.
— Смотрите внимательнее, Майя, — в его голосе прозвучала опасная нотка, от которой по моей коже пробежал вполне физический холодок. — Это то, что осталось от человека, который когда-то имел наглость считать, что он управляет своей жизнью. Изучайте руины, если вам так угодно.
Я подошла ближе. Настолько близко, что нарушение всех протоколов безопасности стало свершившимся фактом. От него исходил жар — не просто тепло человеческого тела, а тяжелый, почти лихорадочный зной, который окутал меня невидимым коконом. Моё сердце забилось где-то в самом горле, мешая говорить. Я взяла тонкую стеклянную палочку — мой единственный инструмент и единственную защиту в этой странной дуэли. Мои пальцы мелко дрожали, когда я впервые коснулась кончиком холодного стекла его правого плеча.
Контраст между ледяной поверхностью инструмента и его пылающей кожей был почти физически болезненным. Я медленно вела палочкой вдоль ключицы, стараясь концентрироваться на текстуре кожи и расположении нервных окончаний, а не на том, какой мощью обладает этот человек. Дариан стоял неподвижно, как гранитная скала, но я видела, как под моим осторожным прикосновением мгновенно напрягаются его мышцы, превращаясь в непробиваемый монолит. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым, а в глубине серых глаз на мгновение вспыхнуло что-то дикое, подавленное многолетней муштрой.
— Почему «Железный Пес»? — тихо спросила я, проводя инструментом по шраму на его груди, прямо там, где серебристая нить проклятия пересекала старый рубец. — В столице говорят, что это прозвище — награда за вашу беспощадность к врагам и союзникам. Но я вижу здесь только бесконечное, глухое одиночество человека, запертого в собственной голове.
Дариан резко выдохнул, и его широкая грудная клетка на глубоком вдохе почти коснулась моих пальцев. Я почувствовала исходящую от него энергию — первобытную, темную и абсолютно неконтролируемую.
— Беспощадность — это всего лишь высшая форма эффективности, — он горько усмехнулся, и эта улыбка была похожа на трещину в леднике. — Когда магический удар лишил меня нюха и вкуса, мой наставник в Академии не стал соболезновать. Он сказал: «Теперь ты идеален, Дариан. Теперь ты — совершенное оружие, лишенное отвлекающих факторов». Солдат, который не чувствует вони гниющих трупов на поле боя, не знает первобытного страха. Солдат, которого невозможно соблазнить ароматом благовоний или сбить с толку химическим туманом, — непобедим. Я принял это имя, потому что мир для меня стал пресным, как дистиллированная вода. Я перестал быть человеком и стал функцией, Железным Псом, охраняющим покой Империи, которая меня же и вычеркнула из списков живых.
Я перешла к его шее, проводя палочкой за ухом, там, где кожа была особенно тонкой и беззащитной. Я была так близко, что ощущала его естественный запах — чистый, горячий, пахнущий озоном и разогретым металлом. Это был единственный аромат в этом мире, который не нуждался в моей химии, чтобы я его услышала. Моя рука случайно задела его плечо, и я ощутила, как по его телу прошла судорожная волна напряжения, словно через него пропустили мощный электрический разряд.
— Но вы не машина, Дариан, — шептала я, почти теряя нить своего профессионального исследования. — Вы человек, заключенный в абсолютный вакуум. И это отсутствие чувств... оно ведь медленно сводит вас с ума, верно? Эмоции не исчезают только потому, что вы их не «слышите». Они копятся под кожей, превращаясь в тяжелый, опасный свинец, который однажды разорвет вас изнутри.
Дариан внезапно, молниеносным движением, которое я даже не успела зафиксировать, перехватил мое запястье. Его ладонь была огромной, сухой и обжигающей. Он медленно повернул голову, заставляя меня встретиться с ним взглядом. Наши лица оказались в считанных сантиметрах друг от друга.
Я видела каждую крапинку в его серых глазах, видела, как расширяются его зрачки, поглощая радужку в этой темной, неосознанной им самим страсти. Он не чувствовал моего присутствия так, как чувствую его я, но он ощущал мой ритм, мое тепло и мой затаенный страх, который теперь мешался с чем-то куда более глубоким и опасным.
— Ты действительно думаешь, что спасаешь меня, Майя? — его голос вибрировал в самой моей груди, откликаясь дрожью в коленях. — Ты думаешь, что, вернув мне восприятие, ты сделаешь меня «лучше» или «человечнее»? Ты играешь с силами, масштаб которых не в состоянии осознать. Ты хочешь вернуть чувства тому, кто научился убивать без тени сомнения именно потому, что он ничего не чувствует.
Он потянул мою руку к своей груди, силой заставляя мою ладонь полностью лечь на его горячую кожу, прямо над сердцем. Оно колотилось с такой сокрушительной, первобытной силой, что удары отдавались в моих кончиках пальцев, прошивая всё тело электрическим током.
— Я тринадцать лет ковал в себе эту сталь, подавляя всё живое, всё, что делало меня уязвимым. Боль, гнев, привязанности — я превратил их в дисциплину. Если ты сломаешь эту плотину... если ты вернешь мне способность чувствовать этот мир во всей его пугающей, ослепительной яркости...
Его пальцы сжались на моем запястье сильнее, фиксируя нас в этом моменте, отрезая любой путь к отступлению.
— Если ты вернешь мне нюх, Майя, я стану самым опасным зверем в империи. Я почувствую не только ваши фиалки. Я почувствую запах страха своих врагов прежде, чем они вытащат клинки. Я почувствую... тебя. Твой сбившийся пульс, твою кожу, твое волнение. И я не смогу остановиться, пока не сделаю тебя своей частью, пока не выпью это новое чувство до самого дна. Я стану одержим этим миром, потому что голодал слишком долго.
Он наклонился к самому моему лицу, и его взгляд стал почти пугающим в своей нечеловеческой концентрации.
— Ты готова к ответственности за то, что создаешь? Готова ли ты выпустить на волю хищника, которого ты так старательно пытаешься «исцелить»? Потому что, когда я почувствую тебя по-настоящему... я больше никогда тебя не отпущу. Ни ради твоего мужа, ни ради твоей призрачной свободы. Ты станешь моим единственным ориентиром в этом хаосе.
Я смотрела в его глаза, видя в них отражение собственного отражения, и понимала, что эта игра в профессиональное исследование закончилась. Я не просто создавала лекарство для Генерала. Я собирала по частям ключи от клетки, в которой был заперт самый опасный человек в империи, и я сама же добровольно входила в эту клетку вместе с ним.
— Готова, — выдохнула я, не отводя взгляда и принимая его условия игры. — Потому что я лучше буду стоять рядом с живым хищником, чем существовать рядом с мертвой машиной. Даже если этот хищник однажды разорвет мой мир на части.
Дариан долго, бесконечно долго изучал мое лицо, словно искал в нем тень лжи или секундного сомнения, а затем резко, почти грубо отпустил мою руку. Он схватил мундир, одним движением скрывая свои шрамы и свою внезапную, обнаженную уязвимость под черной жесткой кожей.
— Заканчивай свои процедуры, Майя, — бросил он через плечо, и его голос снова стал стальным, сухим, лишенным недавней хрипоты. — Завтра мы идем на нижние уровни к рабочим. Посмотрим, как твои составы справятся с настоящей вонью безнадеги и грязью. И помни... ты сама сделала этот выбор. Обратного пути к «дефектной» и тихой жизни больше не будет.
Я осталась стоять у металлического стола, сжимая в похолодевших руках стеклянную палочку. Мои пальцы всё еще хранили обжигающий жар его кожи и эхо бешеного стука его сердца. Я знала: мы перешли черту, за которой наука кончается и начинается нечто первобытное. Я либо стану его спасением, либо той самой искрой, от которой взорвется этот огромный, пропитанный смогом и ложью пороховой погреб под названием Империя.
Глава 9. Горький миндаль
Эхо вчерашнего эксперимента всё еще вибрировало в моих пальцах. Стоило мне закрыть глаза, как я снова чувствовала под ладонью обжигающий жар кожи Дариана и бешено колотящийся ритм его сердца. Мы перешли черту, за которой я перестала быть просто заключенной, а он — просто надзирателем. Мы стали соучастниками в создании чего-то пугающего и великого.
Но утро встретило меня стальным блеском мундиров и ледяным спокойствием Генерала. Он вел себя так, будто тех мгновений в полумраке лаборатории никогда не существовало. Его голос снова стал сухим, движения — скупыми и властными.
— Офицерский ужин — это обязанность, а не развлечение, Майя, — бросил он, когда меня привели в столовую залу жилого блока. — Но сегодня вы будете сидеть по правую руку от меня. Нам нужно продемонстрировать инспекции и моим офицерам, что «ресурс» находится под полным контролем. И что ваша ценность выше, чем кажется на первый взгляд.
Зал для приемов в Смоговых Ямах выглядел как попытка совместить имперскую роскошь с эстетикой литейного цеха. Массивные балки из вороненой стали поддерживали свод, а тяжелые канделябры с магическими огнями отбрасывали длинные, резкие тени на стены из необработанного камня. Тяжелые портьеры из темного бархата едва колыхались, скрывая за собой холодный металл стен. Длинный стол из мореного дуба, за которым уже сидели высшие чины Легиона, пах старым деревом, воском и чем-то неуловимо тревожным.
Я чувствовала себя экзотической птицей, запертой в клетке с голодными волками. На мне было платье из темно-серого шелка — простое, почти аскетичное, но подчеркивающее каждую линию фигуры. Офицеры провожали меня взглядами, в которых читалось не только презрение к «дефектной», но и опасное, почти осязаемое любопытство. Воздух в зале был перенасыщен запахами: дорогая оружейная смазка, крепкий табак, исходивший от мундиров, и аромат жареного мяса, который казался слишком агрессивным в этой напряженной тишине.
— Наш Генерал нашел себе весьма необычное украшение, — подал голос полковник Вареш, мужчина с лицом, изборожденным шрамами, которые в свете магических ламп отливали фиолетовым. Он медленно вертел в руках массивный кубок, и я чувствовала от него тяжелый, землистый аромат выдержанного бренди. — Слышал, в столице за такие «украшения» велись дуэли. А здесь мы кормим их за общим столом, пока наши солдаты глотают пыль в нижних секторах.
— Майя Эвергард — не украшение, полковник, — голос Дариана прозвучал как удар молота по наковальне, заставив Вареша мгновенно умолкнуть. — Она — специалист, чьи знания спасли пятый сектор от детонации. Если кто-то из вас считает, что его личные заслуги перед Империей выше, чем спасение всего производства Ям, я готов выслушать это в тренировочном зале. С мечами в руках.
За столом воцарилась тяжелая, свинцовая тишина. Дариан сел во главе, и я заняла свое место рядом с ним, кожей ощущая исходящий от него холод. Его присутствие подавляло, но в то же время давало странное чувство защищенности.
Подали вино. Слуги в строгой форме, двигаясь бесшумно, как тени, разливали из тяжелых хрустальных графинов напиток глубокого, почти черного цвета. Вино густой струей падало в чаши, и я видела, как на его поверхности играют багровые блики.
— «Рубин Аэтерны», — объявил лейтенант Кэлин, молодой адъютант Генерала. У него были живые, искренние глаза и та самая обезоруживающая улыбка, которая казалась совершенно неуместной в этом суровом месте. — Личный подарок от торговых домов Вальмонов. Знак примирения и признания вклада Легиона в стабильность границ. Граф Аларик прислал целую партию этого винтажа, чтобы сгладить «недопонимание» с инспекцией и лично поблагодарить Генерала за… гостеприимство.
При упоминании имени Аларика у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Я посмотрела на Дариана, но его лицо оставалось непроницаемым, как гранитный утес. Он взял свой кубок, и я заметила, как его пальцы — те самые, что вчера сжимали мое запястье, открывая мне бездну своего одиночества — уверенно легли на холодный металл.
Дариан не мог почувствовать подвоха. Для него это была просто жидкость, лишенная нюансов. Но мой нос, мой проклятый и благословенный инструмент, уже начал лихорадочно анализировать воздух.
Сначала до меня донесся богатый, бархатистый букет выдержанного винограда: ноты перезрелой вишни, терпкого чернослива и легкий, едва уловимый оттенок дубовой коры. Классический «Рубин», гордость южных поместий. Но когда Дариан поднес кубок ближе к лицу, я уловила нечто постороннее. Тонкую, острую, почти невидимую нить аромата, которая пронзила все остальные ноты, как игла.
Горький миндаль.
В этом вине не должно было быть миндаля. Ни в одной из стадий брожения, ни в одной из секретных добавок мастеров Вальмонов. Миндаль пах химической чистотой, ледяной стерильностью и… небытием. Этот аромат был слишком агрессивным, слишком настойчивым для натурального букета.
Я замерла, глядя, как свет магических ламп играет на маслянистой поверхности вина. Цвет… он был чуть более фиолетовым, чем у соседа. Едва заметный сдвиг в спектре, который мог означать только одно: в кубке растворено вещество, блокирующее передачу сигналов в клетках. Тот самый «миндальный вестник», который в моем мире называли цианидом.
Аларик. Это был его изящный, аристократичный стиль. Убрать Генерала, чья независимость начала пугать Совет. Сделать Ямы «бесхозными», чтобы Инквизиция Вальмонов могла зайти сюда под видом наведения порядка. И, конечно, избавиться от меня — живого свидетеля его позора и истинной причины упадка его Источника.
— Генерал, — тихо позвала я, едва коснувшись его рукава. Мои пальцы дрожали.
Дариан не обернулся. Он уже приподнял кубок, собираясь произнести традиционный тост Легиона. Офицеры, подражая своему командиру, дружно подняли свои чаши. В зале повисло ожидание — торжественное и тяжелое.
— За дисциплину и за сталь, которая не гнется под весом долга! — провозгласил Дариан, и его голос эхом отозвался под сводами.
— Подождите, — я сжала его предплечье сильнее, игнорируя протоколы и правила. — Не пейте. Прошу вас.
В зале снова повисла тишина, но теперь она была колючей, заряженной враждебностью. Полковник Вареш насмешливо приподнял бровь, глядя на меня сверху вниз.
— Наша гостья боится, что вино слишком крепкое для её нежной столичной натуры? Или в Этерне теперь принято прерывать тост главнокомандующего из-за мимолетного каприза? — он посмотрел на Дариана, ища поддержки. — Генерал, ваша «ищейка» забывает свое место.
— Вино… оно неверное, — я старалась, чтобы мой голос не дрожал, хотя внутри всё кричало от ужаса. — Посмотрите на оттенок, Генерал. Он не соответствует сорту. И запах… Вы не чувствуете, но оно пахнет миндалем. Слишком отчетливо, слишком искусственно. Это не букет вина, это реагент.
Кэлин, сидевший по другую сторону от Дариана, рассмеялся — легко, искренне, как человек, который еще не видел настоящей подлости. Он был так молод, и его преданность Генералу была почти фанатичной.
— Майя, бросьте! Вы слишком подозрительны. Это лучший винтаж Империи, его печати проверяли мои люди. Вальмоны могут быть интриганами, но они никогда не пришлют некачественное вино главнокомандующему. Это вопрос чести и политики.
Лейтенант, желая доказать безопасность напитка и, возможно, немного порисоваться перед «столичной штучкой», чьи страхи казались ему забавными, перехватил кубок, который Дариан уже начал медленно опускать на стол, услышав мою тревогу. Дариан смотрел на меня, и в его глазах я видела сомнение, боровшееся с инстинктом солдата.
— Если вы так боитесь за жизнь нашего Железного Пса, — Кэлин весело подмигнул мне, демонстрируя полное отсутствие страха, — я с радостью приму этот риск на себя. За ваше здоровье, Майя Эвергард. И за ваше потрясающее воображение!
— Кэлин, нет! Поставь кубок! — я вскочила, опрокидывая свой стул, который с грохотом ударился о камень, но он уже сделал большой, жадный глоток.
Я видела, как капля темного вина скатилась по его подбородку, оставляя на коже багровый след. Кэлин замер на мгновение, смакуя вкус, прислушиваясь к ощущениям. На его лице отразилось легкое недоумение.
— Хм, действительно… странный привкус. Холодный. И горчит сильнее, чем…
Он не договорил.
Его глаза внезапно расширились, зрачки мгновенно затопили радужку, превратив глаза в два огромных, пустых черных провала, в которых отразился ледяной свет магических огней. Кубок выпал из его ослабевшей руки, с оглушительным, жутким звоном ударившись о камень пола. Вино брызнуло на белоснежную скатерть, моментально расплываясь жутким, бесформенным чернильным пятном, которое казалось живым существом.