- -
- 100%
- +
© Юлия Мозговая, 2018
ISBN 978-5-4490-4805-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Местоимения. Она
Книга посвящается моему мужу и дочери
– 1-
Каждый месяц в ней умирает маленькая Италия. Сочится изящной Арно сквозь пепельные ресницы на грубые холщовые простыни, касается ладонями чуть ниже поясницы, подгибает под себя колени, изгибается Санта-Тринита и затихает. Она живёт в темной приторно-душной комнатке на окраине мира. Всего одно окно, завешанное пыльными кружевными платьями и нижними шёлковыми юбками, совсем не пропускает свет. Потолочные витражи из стекла, цвета запекшейся крови. Мышино-серые бетонные стены в пульсирующих венах-трещинах. Крупные трещины забиты мхом, из тех что помельче, выдаются цветы лаванды и полыни. У стен, на деревянном полу, сложены книги. На противоположной стороне от окна камин, в чреве которого тоже лежат книги. Темно. Кое-где различаются очертания других предметов. Фарфоровый чайник с молоком, красная кружка, фонарь, граммофон, несколько пластинок, что-то свернувшись калачиком, спит по углам, на подоконнике не допитая бутылка горькой травяной настойки. Совсем невидимые вещи остаются недосягаемы. Посреди комнаты с потолка свисают качели, служащие местом для сна. Возле постели, прямо из пола растет огромное грушевое дерево, растет с такой силой, что приподнимает ветвями стеклянный потолок. В одном из углов круглая чаша с водой. Дверей нет. Лишь следы.
– 2-
Она давно простила всех их, за то что заточили сюда, за то что когда-то заманили, что обещали покой. За то, что отчётливо слышала удары молотков, слышала, как забивают двери, вешают тяжёлые замки и уходят навсегда. Она слышала шаги и голоса знакомых ей людей. Она долго стояла у места, которое еще недавно было дверью, гладила мертвые, истекающие пустотой, доски пахнущие руками и стыдом. Она прижималась щеками, сидела на полу и ждала, что вот-вот дверь откроется. А после засыпала от голода и усталости. Но она простила их. Простила и вросла в стены. Она даже помнит, как это случилось.
Ранней весной на закате, она маялась от тоскливых запахов, от соков, поднимающихся по стволам акаций и лип и истеричного пения бесцветных синиц, снимала последнее шерстяное платье, перекладывала сушеную вишню из разбитой банки в шкатулку для украшений. Надевала непроницаемые очки, спасаясь от тоненького луча света. Тихо пела Вертинского. Попытавшись встать, она ясно почувствовала невыносимую тяжесть, и с этого момента стало предельно ясно, что она тоже растет в этой комнате, как грушевое дерево и мох из стен и как вода, неизвестно откуда берущаяся и струящаяся с потолка в чашу и как молоко, которое всегда свежее и теплое и как книги, которых становится все больше и больше.
– 3-
Она забыла свое имя и размер туфель, всех своих живых и мертвых детей, которых так любила и которые так ненавидели ее. Ее дети тяжёлые камни соли, выплаканных ею слез и высокие горы несбывшихся надежд. Недосягаемые мудрые снежные вершины. Ее дети так далеко и так тихо спят ночами, что даже осколки памяти причиняют нестерпимую боль. Она забыла свою любовь, всех тех, кто ласкал и включал вечером лампу. Всех, кто касался позвоночника, кто смотрел в глаза, кто злил, кого не было, кто бил головой об что-то металлическое, кто называл богом и дьяволом, кто вызывал рвоту и поил вином и кормил хлебом, кто надевал кольцо и снимал свитер. Кто расставлял мышеловки и угощал сыром. Кто пел про свободу и крошки в карманах. Кто стучал в барабаны. Она забыла подруг, которые учили мечтать, страдать, петь, пить, извиваться, издеваться, одну глупую девицу с гигантской грудью, другую красивую как куклу и счастливую как куклу. Она всем раздала поровну по кусочку своего сердца, всем кому была должна. Всем отдалась. И всех их забыла.
– 4-
Чуть привыкнув к себе новой абсолютно пустой и чистой, она долго спала, зарывшись в мягкие пуховые одеяла и пурпурные килты добрых шотландцев, уткнувшись лицом в подушки из странствующих уток, съежившись до не разделившейся клетки, до птенца вымерших лучеперых рыб, до клубка ускользающих мыслей неразумного художника, что прорезает яростно кистью белоснежное нутро дерева, в попытках запечатлеть ничто. До точки невозврата домой, ночью через кусты сирени, спотыкаясь об уличных котов, стесанные асфальтом колени, мама кричит, домой, мыть ноги и спать. Завтра рано вставать, пить сладкий некрепкий чай с маслом и булкой…
Ей снились глубокие влажные сны о теплой большой воде, солёной и тягучей, мутной и смешанной с неподъемным осенним небом, в которой она тонула, которую пила и дышала, ей снился песок бескрайних выцветших степей, целовавший ее сухие губы. Снились многоэтажные чужие дома, враждебно подмигивающие желтизной вечерних кухонь и вырванные ребра священных животных, лежащие в пыли трамвайных тупиков. Снилась кровь, смешанная с жарким степным ветром и горечью полыни. Молоко, которое она высасывала прямо из земли, припав к земле всем изможденным прозрачным телом. Распухшие от семени головки чертополоха, подсолнуха. Нескончаемая звёздная ночь, перехватывающая дыхание. И сны ее были реальными больными и длились много лет.
– 5-
И она стала бояться. Боялась проснуться среди дня и не узнать себя, боялась снов. Боялась города, в котором когда-то жила, длинного, бессмысленного, грязного и злого. Людей, незнакомых ненастоящих, их запахи, их выделения и слова, она чувствовала, как пахнут их мысли, она видела, как пульсирует их разбавленная лимфа. Как едут они в электричке, прислонившись потными лбами к стёклам, словно аквариумные рыбки. Она боялась собак, кусавших за голые беззащитные щиколотки, боялась слепящего солнца и свою нелепую тонкую тень. Ее страхи ползали тонкими лентами червей, проникая сквозь поры кожи вглубь ее заповедного леса. Она умоляла оставить ее в чугунном саркофаге покоя, в тишине утренней затерянной в глуши реки, в одиночестве не родившегося плода в мертвой утробе. Но за ней постоянно брели толпы слепых и голых.
Приподнявшись, и сделав несколько ненужных шагов, так лишь для уверенности в собственных возможностях, она приблизилась к чаше с водой, скинула чёрные одежды и погрузилась в горячую наполненность. Хвойные масла, облепиха и лаванда, жидкость больше походит на травяной эликсир, чем на обыденную церемонию. Постоянно в полусне, уже давно забыла о времени и мире за единственным окном. Она живет в чертогах своего я. Пленница, добровольная затворница, отшельница, это ее исповедь. И, забегая вперед, эта исповедь – единственное, что он нее осталось. Она курит, бесцельно проникая взглядом сквозь потолочные витражи, замасленные от копоти свечей, и видит зимнее небо в отчаянии и страдающих чаек. Ее целует вода, касаясь немой лаской сакральных необнаруженных хрустальных антилоп Импала.
– 6-
Оставляя озера для жителей северных затерянных городов, где живут в скелетах китов, в виде отпечатков босых ступней, она подходит к камину, садится на полосатый цветной коврик и воображает, что в камине вместо стопок книг, действительно танцует пламя. И ей становится жарко. И загораются книжные тела, пылает Золя и как дитя радуется жизни в чреве Парижа. Умирающе тлеет Достоевский, болеет кашляет задыхается от дыма собственных горящих рук. Потрескивает и разлетается искрами Борхес. Лучше всего разгораются тонкие книги из плохой пожелтевшей бумаги Платонова, предназначенные для брошенных младенцев. Вообще русская литература как-то лучше горит, хоть и света дает совсем мало. И сколько бы она не смотрела так и остаётся нетленным кожаный фолиант Булгакова. Теперь ей совершенно тепло и даже бледное лицо пылает от невидимого огня. Все ещё смущаясь наготы перед столькими бумажными мужчинами, она облачается в длинную белоснежную рубашку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.