Век прожить — не поле перейти

Глава 1

Яркие весенние лучи радушно рассеивают по земле тёплые искры. Растения, пробуждаясь от зимнего сна, тянутся к солнечному теплу, как маленький ребёнок тянется к груди матери.

Самое прекрасное в этом мире — жизнь.

Только людям, лежащим в могиле, ничего не нужно. Они не чувствуют тёплого солнечного света, не могут любоваться растениями… Хотя их имена и остаются в сердцах живых родственников и друзей, не все они равны. Богатство и бедность людей при жизни продолжают определять их статус, даже когда они лежат под землёй. На могилах тех, кто оставил родственникам деньги, ставят крепкие массивные кресты. А тех, кто не оставил после себя ничего, хоронят иногда без креста. На могилах некоторых бедняков сострадательные сородичи ставят кресты из липы, которые вскоре гниют и, опрокидываясь, лежат, пугая прохожих безысходностью забвения.

Подобное можно было видеть на кладбищах всех восьми деревень, входящих в церковный приход. В центре кладбища, под пышной берёзовой зеленью — высокий дубовый крест, поставленный на могиле отца Петра — деда Миххи. Могила обнесена железной оградой, будто даже после смерти он не желал знаться с простым людом, чьи могилки со временем поросли травой.

В этот день чуваши, по вековому обычаю, собрались поминать родных. На могилах — блины, яйца, сыр, пироги в изобилии. Есть и пиво, и водка. У старых могил слышны громкие возгласы и пение. Те, кто недавно потерял своих родителей или детей, рыдают на их могилах.

На восточной окраине кладбища, на могиле младенца, лежала женщина, истекая горячими слезами.

Наверное, только мать, потерявшая ребёнка, может так горько плакать.

Рядом, у другой маленькой могилы, сидел мужчина. Не выдержав горя жены, он взволнованно произнёс:

— Пожалуйста, Татьяна… Сколько ни плачь, их уже не оживишь.

— Как не плакать, Степан?.. — сквозь слёзы произнесла женщина. — Своя же кровь… Родила четверых, но остался только один…

— Что ж делать? Только ранишь саму себя.

— Пожалуйста, не останавливай, Степан, хотя бы слёзы мои…

Раздался печальный колокольный звон. Пьяный шум затих. Горе нахлынуло с новой силой, рыдания усилились.

Если бы можно было собрать все человеческие слёзы — было бы море. Но земля, не боясь слёз, старается втянуть в себя каждую каплю горя.

Татьяна, оторвавшись от могилы, подняла голову. Вытерла платком мокрые глаза.

— Батюшка… пришёл помолиться…

Степан взглянул на человека в длинной одежде, с густыми, как грива льва, длинными кудрявыми волосами и густой бородой, обрамлявшей его рот. Проповедник прошёл мимо ближайших могил и подошёл к железной ограде.

Так было всегда. Несмотря на то, что священники менялись, традиция приходить на кладбище и молиться сначала на могиле деда Миххи не прекратилась. При этом они высказывали уважение не человеку, давно ставшему землёй, а ныне живущим его потомкам. Здесь священник пробыл недолго. Оснований для долгой молитвы не было — родственников умершего поблизости не наблюдалось. Махнув кадилом три-четыре раза, он двинулся дальше.

Когда поп приблизился, Татьяна и Степан поднялись.

Тот, дойдя до них, низким голосом громко воскликнул:

— Со святые упокой, Христе, души усопших рабов твоих! Подайте скорее помянник!

Татьяна достала из кармана маленькую книжечку и вручила ему.

— Ионы, Михаила, Александра, Тимофея… — Зачитав вполголоса написанные там имена, священник вернул книгу.

Поп ушёл.

В память об умерших будет проведено богослужение. Теперь пора домой. Степан и Татьяна остатки пищи — блины, сыр и пироги — разделили на три части и положили на три могилы. Молились, стоя на коленях:

— Дедушка, бабушка… Папа, мама… дети… Родные и близкие — ешьте то, что мы едим… То, что мы пьём, вы тоже пейте… Мы сыты — и вы сыты… Пусть тяжёлые песни станут лёгкими… Пусть ваши души ходят в молочном озере…

Помолившись, они отправились домой.

Степан — мужчина высокого роста, широкоплечий, с крепкой грудью. В его сорок пять лет ему никак нельзя было дать больше тридцати пяти-сорока. Чёрные, живые, как черёмуха, глаза и блестящие волосы, обрамлявшие венком круглое лицо, делали его ещё моложе.

Татьяна на пять лет старше мужа. Нельзя сказать, что в те времена было традицией брать в жены тех, кто старше. Парни старались найти себе пару помоложе.

Трагические обстоятельства привели к тому, что Степан женился на женщине старше себя.

Семнадцатилетний Степан осиротел после того, как его родители ушли друг за другом от одной болезни в течение двух дней. Тогда родственники женили его на женщине, которая была старше по возрасту, считая, что ему нужна женщина, способная управлять домом.

Сейчас Татьяне пятьдесят лет. Но она выглядит старше. На её бледном, вытянутом лице жизнь оставила глубокие следы морщин, посеребрила волосы. Не бедность привела Татьяну к преждевременной старости. Одежда выдавала то, что супруги живут в достатке.

Степан одет в новый однобортный кафтан с вышивкой. Суконные брюки тоже не старые. На ногах кожаные сапоги. На Татьяне костюм из белой ткани. На голове узорчатый головной платок.

Нет, не нужда состарила Татьяну, а смерть троих маленьких детей от краснухи.

Сначала они шли молча, обременённые горем. Выйдя в чистое поле, Степан оживился.

— Земля поспела. Завтра можно выходить пахать.

— Как деревня… Если выйдут, то и мы выйдем…

— Не будем смотреть на остальных, Татьяна. Сердце чувствует, что земля лежит в ожидании плуга.

Немного отойдя от дороги, он вошёл в поле, схватил ком земли, бросил его на дорогу и вздохнул с облегчением, увидев, что ком земли, упав на дорожную твердь, рассыпался:

— Видишь? Земля созрела.

— Да… — согласно улыбнулась жена.

Стоявшего поодаль мужа Татьяна видела теперь, словно на ладони родной деревни.

Полуразрушенное село, как будто стыдясь своей бедности, укрылось по обеим сторонам улицы зеленеющими ветками стройных берёз.

В народе ходили разные слухи о происхождении этого села. По слухам, двести лет назад за рекой был один дом. В этом доме жил человек по имени Сапаней. А в низовьях деревни до сих пор есть ореховая роща, называемая Кипенеевской, так как здесь жил человек по имени Кипеней.

Предполагается, что жители Энешкасси являются потомками этих двух домов.

Есть и другие объяснения, как за рекой образовалось село. По рассказам, люди сначала хотели поселиться на противоположном берегу реки. Там и место для строительства села ровное, и источник воды поблизости. Однако, только они начали копать землю, чтобы поставить дом, как нашли в ней кусок кирпича. Тогда жители решили, что здесь раньше жило инородное племя, и, опасаясь его возвращения, основали деревню за рекой.

О том, что в древности у деревни Энешкасси было много земли и как она потеряла её, ходят различные легенды. Некоторые предполагают, что граница земли когда-то проходила по одноименному лесу и выходила на берег Волги.

Однажды в жаркую летнюю ночь на берег, считавшийся землёй деревни Энешкасси, волжская волна выбросила труп утопленника. По правилам, изданным чиновниками, жители села, на чьей земле был найден труп, должны были его хоронить. Сельчане так боялись утопленников, что готовы были умереть, лишь бы не хоронить труп. И на вопрос стражника люди единодушно ответили: «Это не наша земля». Больше они на эту землю не ступали.

Есть и другая версия.

— Наши земли были отобраны дедом Миххи, — говорят её приверженцы.

В старину в Энешкасси пришёл некий барин. Он сразу зашёл в гости к деду Миххи. За пиром они сговорились и приказали старосте собрать народ. Когда народ собрался, дедушка Миххи сказал:

— Братцы, Аталкассинскому барину нужна земля.

Народ недовольно зароптал. Тот тут же поспешил успокоить:

— Братцы, вы правы, и нам тоже нужна земля. Не бойтесь, он мало просит. Всего лишь столько, сколько охватит шкура одного быка. Судите сами, это же мелочь. Ширина — одна сажень, длина — две сажени!

— Зачем ему так мало земли? — спрашивали сельчане.

— Для чего нам разбираться в этом? Я ещё забыл сказать вам. За землю он платит неслыханную цену!

Он хитрыми глазами посмотрел на народ и утёр острую бороду…

— Того быка, с которого он сдерет шкуру, он отдаст вам всем на угощение. И в придачу два ведра водки!

Предложение долго обсуждали. В конце концов они решили:

— Что для нас земля с бычью шкуру, цена которой действительно неслыханная.

Община с радостью приняла это предложение и дала согласие подписать договор-обязательство, доверившись во всём дедушке Миххи.

На другой же день барин привёл в деревню большого толстого быка и не забыл принести два ведра водки. Быка закололи сами жители деревни. В десяти котлах варили мясные супы.

Всё же некоторые удивлялись, что барин не торопится измерять землю. Дедушка Миххи объяснил им это так:

— Кожа пока свежая, ею неудобно пользоваться. Высохнет — потом будет мерить.

Много ли времени прошло, мало ли, барин принёс воловью шкуру обратно. Господин Аталкассинский в толпе сельчан резал кожу тонкими полосами и связывал их узлами. Получилась очень длинная верёвка. Барин отмерил ею и отхватил себе столько земли!

С тех пор владения деда Миххи и Аталкассинского барина ещё больше расширились.

Трудно сказать, достоверно ли эти легенды освещают историю деревни. Скорее всего правда заключается в том, что село возникло двести-двести пятьдесят лет назад из служилых людей, состоявших в великокняжеской общине. Они селились поодиночке, а иногда и группами, покидая родные места. Это более достоверные сведения.

Село Энешкасси появилось в прекрасном месте. С обеих сторон — дремучий лес. Недалеко от села в низовья реки Волги впадает река Элнет, пересекая собой Великий Луг.

Чуваши, живущие в деревнях по ту сторону луга, завидовали жителям Энешкасси:

— Жить им не на что… Выходи и руби, живут рядом с дровами.

Поэтому девушки окрестных деревень старались выйти замуж за парня из Энешкасси. Девушки же деревни, вынужденные выйти замуж в деревни за луга, расстраивались.

Собственно, деревня Энешкасси ничем не отличалась от других деревень, кроме красоты края. В деревне насчитывалось всего сто дворов. Но из ста домов только один белый. В этой избе жил богатейший землевладелец — сын Петра, Михха. Никто не мог точно объяснить, почему их семья так разбогатела. Некоторые говорили, что в молодости дед Миххи торговал телом жены. Другие думали, что дед Миххи обворовывал представителей городской власти, которые, приезжая из Казани, останавливались у него на постой. Его справедливо считали главарём воров. Потом отец Миххи странно исчез. Были свидетели, как в одну летнюю ночь он ушёл из деревни. Обратно он уже никогда не вернулся. Куда он пропал — никто не знал.

Как бы то ни было, для ныне живущих их потомков осталось неисчислимое сокровище. Таких богатеев, как Михха, в округе нет.

Остальные девяносто девять домов — чёрные. Тех, кто не обязан был работать на Михху, считали самыми счастливыми в деревне. Одним из таких счастливчиков являлся Степан. Он владел двумя именными наделами. Поэтому и не страдал от этого самодура. Держал лошадь, корову.

Один из самых отвратительных обычаев Миххи — в состоянии опьянения выезжать верхом на скакуне и топтать людей, встречающихся на улице. Если никого не встречал на улице, перепрыгивал на скакуне через невысокие заборы и врывался во двор. Его пьяные возгласы вызывали у людей ужас. Чиновники не вмешивались, не слушали жалобы тех, кому причинил вред Михха, и делали вид, что проблем нет. Для него не было никаких ограничений.

Весть о том, что он выехал верхом на улицу, мгновенно заставляла людей разбегаться и прятаться где угодно — будто перед ними оказалась гадюка. В это время все без исключения старались держать детей подальше от улицы, укрывая их по домам.

Только Степан не боялся Михху, не прятался, когда тот выезжал верхом.

— Степан, как ты не боишься? А если он растопчет тебя? — соседи-односельчане, обмирая от ужаса, пытались его образумить.

В таких случаях Степан отшучивался:

— Зачем я ему? Другой дороги нет, что ли? Разойдёмся как-нибудь…

В душе Степан давно ждал встречи с Миххой.

«Давно надо проучить этого великовозрастного ребёнка», — считал он. Но до сих пор, его как будто хранила судьба — они не встречались. А вот сегодня встретились.

Двадцатисемилетний богач Михха, напившись по случаю Симек*, снова выехал верхом на чёрном скакуне и скитался по селу в поисках очередной жертвы. Но улицы были пусты. Михха бесполезно загонял скакуна — никого.

Вдруг в его глазах блеснул весёлый огонёк. Он вспомнил:

— Народ же сегодня на кладбище. И им пора возвращаться. В поле они от меня никуда не денутся!

Тут он увидел, что в пустые ворота вошли мужчина и женщина.

— Вперёд! — яростно закричал он. Конь молниеносно бросился к околице.

Татьяна первая увидела, что всадник несётся в их сторону. Её сердце забилось так быстро, будто попало в сеть. Она схватила мужа за кафтан:

— Господи, Степан!

Степан в недоумении обернулся к жене:

— Что случилось?

— Не видишь, прямо на нас скачет… — голос Татьяны дрожал.

— Кто?

— Боже, Степан! Мы же пропали…

Степан резко обернулся, окинул взглядом улицу. Вдали уже маячила грозная фигура Миххи на взмыленном скакуне. Степан застыл на месте.

— Сворачивай с дороги, Степан! Надо искать укрытие! — в отчаянии умоляла Татьяна, её пальцы судорожно вцепились в рукав мужа.

— Татьяна, успокойся… — в голосе Степана звучала непривычная твёрдость. — Мы никому не делали зла, нам нечего прятаться. Наши мысли чисты перед людьми, как солнце. А его надо проучить, чтобы не сбился с пути…

Но Татьяна уже не слышала слов мужа. Сердце её колотилось так, что, казалось, готово было вырваться из груди. Грохот копыт нарастал, словно барабанный бой перед неминуемой расправой.

— Степан, он же нас растопчет!

— Разве?.. — в голосе Степана зазвучала язвительная насмешка. — Помилуй, Господи, как же он нас растопчет? Или улица для него узкая? — Затем, смягчившись при виде перепуганной жены, тихо добавил: — А ты, если боишься, отойди. Ступай под плетень.

— А ты?! — в ужасе вскрикнула Татьяна.

— Ничего… Хочу немного поговорить с ним. Пожалуйста, не мешай мне. Отойди в сторону, — и мягко, но решительно отстранил жену.

Татьяна попятилась, прижалась к плетню, вся дрожа.

Тем временем зрители, затаив дыхание, наблюдали из укрытий — кто сквозь щели в стенах, кто из-за ставен. Все были уверены: вот-вот Михха собьёт Степана с ног. Кто-то горестно вздохнул, жалея смельчака, но никто не решился выйти на помощь.

Когда до скачущего всадника оставалось всего три-четыре шага, Татьяна не выдержала. Скользнув спиной по переплетённым прутьям ограды, она опустилась на землю и закрыла лицо руками — не в силах смотреть, как погибает муж.

А Степан в это мгновение рванулся навстречу скакуну. Молниеносным движением схватил уздечку, повис на голове коня. Могучий скакун, не выдержав внезапной тяжести, опустил голову и замер как вкопанный. На улице воцарилась мёртвая тишина.

— Это конец… Как мы будем жить без него… — стонала Татьяна, уверенная, что муж лежит на дороге, залитый кровью. Но, отняв руки от лица, она оцепенела: Степан стоял, крепко удерживая голову скакуна! Он жив! И даже не ранен! Как ему удалось обуздать буйного коня? Вон тот в ярости грызёт удила, выгибая шею дугой, силится выпрямить передние ноги, вспахивая землю копытами, но не может даже сдвинуться с места…

Однако радость Татьяны длилась недолго. В памяти вспыхнуло: никто прежде не осмеливался встать на пути Миххи.

Михха, едва не свалившись с коня, вцепился в гриву, с трудом выпрямился. Пьяный и разъярённый, он мысленно вопил: «На глазах у всех остановили моего скакуна!.. Я чуть не рухнул на землю. Какой позор! Такого унижения не знал никто в моём роду. О, уважаемые предки! Вам, должно быть, стыдно за меня. Не проклинайте… Я не позволю запятнать ваши славные имена!»

Сжав поводья, он хлестнул коня плетью и взревел:

— Топчи его!..

— Степан, Степан! Что ты делаешь? Отойди с его пути, пожалуйста! — закричала Татьяна, голос её срывался от ужаса.

Но Степан словно оглох. Не услышал и яростного звериного рыка Миххи. Руки его по-прежнему крепко держали голову скакуна.

— Эх, неуважаемый Михаил Петрович… Разве нельзя ездить по улице, не топча людей?.. Или мы не такие же, как ты?.. Видишь, с кладбища идём, поминали стариков и детей. Если не стыдишься людей, так хоть себя постыдись… — говорил он, будто размышляя вслух.

Ярость Миххи достигла предела — впервые кто-то осмелился преградить ему путь!

— Вперёд! — взвыл он, перекрывая все звуки. — Топчи его, давай! — и принялся неистово охаживать коня плетью.

Скакун пытался отступить, но Степан не ослаблял хватку.

— Бог видит, Михаил Петрович, не я, а ты виноват в том, что во мне поднялась злоба! — голос Степана звучал всё твёрже. — Не жалуйся на меня теперь!

Размахнувшись, он ударил коня кулаком в лоб — словно дубинкой.

— На! Кончено!..

Алая кровь хлынула из носа скакуна. Он рухнул на задние ноги и опрокинулся.

— И смотри! Ещё раз увижу, как топчешь людей на своём скакуне… хуже сделаю! — бросил окровавленный Степан и, резко развернувшись, направился к Татьяне.

Глава 2

Солнце клонилось к закату, окрашивая весеннее небо в тёплые янтарные тона. В поле ещё кипела работа — слышались окрики пахарей и бодрое ржание лошадей.

— Ну-у!.. Держи ровнее!

— Ы-ы, слепой заяц! Куда ушёл с грядки?!

Голоса односельчан то сливались в общий гул, то вновь раздавались поодиночке. Пахари, одетые в белое, чётко выделялись на фоне тёмной земли.

Завершив посев, Степан остановил коня у борозды и повернулся на запад.

— Спасибо Тебе, Господи, за помощь в успешном севе хлеба. Пусть будет хороший урожай, — прошептал он, перекрестился, затем распряг коня.

Насыпав в корзину оставшийся от посева овёс, Степан поставил её на землю. Несколько мгновений он молча наблюдал, как жеребец с хрустом поедает зерно.

— Кушай, кушай, Машук. Я должен был угостить тебя. Ты помог мне засеять поле, — ласково проговорил он, целуя коня в лоб.

Достав из холщовой сумки ломоть хлеба, два яйца и сыр, Степан положил их на расстеленное на траве полотенце.

Сегодня не стоит спешить домой: по старинному обычаю после посева хлеба было принято обедать в поле, поминая предков.

Очистив яйцо, Степан машинально провёл пальцами по густой шевелюре и широкой бороде, обрамлявшей его лицо. Снова повернувшись на запад, он прошептал:

— Господи, помилуй, не оставь… — перекрестился и присел на корточки.

Ломая кусок сыра, он продолжил тихую молитву:

— Бабушка… Родители… Дети… Братья и сёстры… Угощайтесь, не оставьте… Будьте рядом. Посевы прогрейте. Помогите собрать то, что вырастет. Предотвратите бурю и ледяной дождь… Угощайтесь, не оставьте…

Проговорив слова молитвы, Степан бросил в поле кусок сыра, яйцо и ломтик хлеба. Когда последний кусочек исчез во рту, он бережно собрал крошки с подола и отправил их следом — не из нужды, а по привычке, из бережного отношения к хлебу.

Снова перекрестившись, Степан собрал сумку, поднял с земли шапку. На соседнем поле пахари всё ещё трудились не покладая рук — они не могли уйти без дозволения хозяина.

Сердце Степана сжалось от сочувствия, но тут же отпустило: он вспомнил о своей независимости. Глаза его засияли — в хозяйстве имелись лошадь, корова, пять овец, птица. Он даже испытывал тихую гордость: среди полей Миххи лишь его надел оставался нетронутым жадным богатеем.

Михха не раз пытался вытеснить его, но Степан стоял твёрдо.

— Как я могу покинуть землю, которой меня благословил Всевышний? — неизменно отвечал он.

С удовлетворённой улыбкой Степан кивнул сам себе и неспешно направился к коню. Машук, почуяв приближение хозяина, громко заржал, высунув голову из корзины.

— Эх ты, Машук, уже съел всё? Ещё надо? Пока хватит, дома ещё накормлю тебя старухиным месивом, посыпая его мукой, — ласково сказал Степан, слегка хлопнув коня по лбу.

— Давай, Машук, пойдём потихоньку… — и, натянув поводья, сделал первый шаг. Конь послушно последовал за ним.

Степан редко садился в телегу или сани — даже если они были пустыми. Он всегда вёл коня под уздцы, шагая рядом. Машук, стремясь угодить хозяину, без отдыха тащил двадцать, а то и тридцать пудов груза в гору.

Переправившись через реку, Степан повёл коня по необработанному полю. Шагал спокойно, слушая шелест ржаных стеблей. Вдруг из-под ног вспорхнул жаворонок и устремился ввысь. Степан невольно замер.

Маленькая чёрная точка на тёмно-синем небе… Сердце сжалось от жалости.

— Эх, птица… Что под ноги садишься… другого места не нашла, что ли? — тихо произнёс он.

Жаворонок, словно уловив настроение человека, залился звонкой песней. Но в этих переливах Степану послышалась грусть, будто упрёк. Он махнул головой, досадуя на себя за то, что спугнул птицу.

Продолжая путь, Степан вышел на дорогу, пролегавшую между посевами ржи. После дождя злаки поднялись, раскинувшись зелёным ковром. От одного взгляда на эту картину на душе становилось светлее.

В сердце Степана жила заветная мечта: построить белую избу и женить сына. Девушку для него он уже присмотрел, но держал планы в тайне — боялся, что они не сбудутся. Хотел осуществить задуманное незаметно, удивить всю деревню. Потому этой весной и отправил сына на заработки на Волгу.

— Если денег не хватит, то корову можно продать. У нас нет маленьких детей, которым нужно молоко. Бог даст, потом корову купим. А в белой избе я стану другим человеком. А в деревне станет две белых избы… — размышлял он.

Погружённый в приятные думы, Степан не заметил, как к воротам подошёл человек в кожаных сапогах и плаще, с багром в руках. Это был Михха. Он возвращался с реки — проверял, схлынула ли вода. Там, на берегу, громоздились тысячи его брёвен, которые нужно было сплавить.

Увидев Степана, Михха вздрогнул. В душе вскипела ярость — если бы хватило сил, он убил бы его тут же. Но воспоминание о том, как Степан одним ударом поверг его скакуна, заставило Михху натянуть притворную улыбку.

— Дядя Степан, здравствуй, — произнёс он как можно теплее.

Голос Миххи вырвал Степана из мечтаний. Обернувшись, он увидел своего недруга. После их столкновения Степан знал: Михха искренне его ненавидит. Он ожидал скандала, готовился дать отпор, но тёплый тон Миххи удивил его. Степан подумал, что тот, возможно, почувствовал вину и решил пойти на мировую — ведь с тех пор Михха больше не разъезжал пьяным верхом на скакуне.

— Здравствуй… — коротко ответил он.

— Всё засеял? — мягко спросил Михха, скрывая злобу.

— Можно сказать, что всё. Другой земли для посева нет.