Лазурный след. Путь ученого Яна Черского к разгадке тайн Сибири

Ранним утром за окнами неожиданно гулко раздались твёрдые солдатские шаги и, немного погодя, кто-то сильно толкнул двери прихожей. Вошла элегантно одетая дама в фиолетовом, обрамлённом соболями пальто и красивой шляпке, которые удовлетворили бы требованиям наиболее привередливых щеголих Парижа и Петербурга. Лица нельзя было увидеть, его полностью закрывала вуаль.

Дама остановилась у порога, а в покои ссыльных влетел молодой взволнованный офицер.

– Шимон Себастианович Токажевский! – произнёс он чётко. – К вам гость. Позвольте!

Солдаты внесли большую корзинку и исчезли, сразу удалился и офицер. Токажевский с дамой остались наедине в прихожей. Их не было видно. Только доносились до основного помещения отдельные фразы и смех: бурный, серебристый смех, несомненно, очень молодой женщины.

Долго продолжалась эта беседа. Когда дама наконец удалилась, Токажевский снял с корзины покрывало.

– Ешьте и пейте, сколько душе угодно, – произнёс он, скрывая серьёзностью, распирающую его радость и веселье. – Подарок не из милости, а от сердца. Положил я на это когда-то много сил.

Его окружили кольцом. Отовсюду начали раздаваться полные любопытства настойчивые вопросы.

– Эх, что там говорить! – прервал он вопросы взмахом руки. Это Вера Максимилиановна, – добавил он как бы с неохотой. – Родственница Грава, прежнего коменданта крепости.

Он вытащил бутылку вина. Без спешки открыл пробку, а потом налил в кружки и себе, и другим.

– В настоящее время жена одного из здешних генералов, – объяснил он. – Скажу вам: славная дивчина! – вспыхнул он внезапно. – Когда познакомился с ней, была она едва подростком, однако уже тогда была сильна разумом. Знаете, как она меня выручала? Вот уговорила тётку, то есть жену коменданта, чтобы вызвать меня из тюрьмы для ремонта замков. Что-то подобное случилось у них с дверями.

– Вы также знаете слесарную работу? – удивился кто-то.

– Ба, если бы знал! Не проявляла бы она тогда смекалки, а только доброе сердечко… Привели меня в их жильё торжественно в сопровождении двух солдат со штыками на карабинах, считался я как-никак преступником. Они на этом только выиграли: им дали водки, закуску, и отдохнули себе порядочно. А я с ней и дочками Грава весело проводил время в дальних покоях, потому что замки, очевидно, не требовали никакого ремонта.

Он сделал невинную мину. Вокруг раздался смех. Довольный эффектом, он отрезал тоненький ломтик хлеба, намазал толстым слоем масла, положил на это большой кусок ветчины и уселся на нарах.

– Хороший город этот Омск, – произнёс он снова. – Таким образом, слесарил я так в течение нескольких месяцев…

Разговорился он теперь обстоятельно. Люди слушали охотно, потому что были это, несомненно, интересные истории, и между тем не было никакой работы; в дальнейшую дорогу должны были тронуться только на следующий день. Единственно рекруты, которых прикомандировали к здешнему гарнизону, беспокойно поглядывали время от времени на двери. По-хорошему им должны были объявить об этом ещё вчера, в казармах, но раз никто им этого не напоминал, излишне не спешили.

Здесь в тюрьме, хотя было тесно и душно, они находились среди своих, слышали постоянно польскую речь. Далее с ней не будет легко. Поэтому жадно хватали они каждое слово, тем более что затрагивали они городские дела, упоминали здешние фамилии. А Токажевский, зная, что это всё может сгодиться в будущем, распространялся пространно о подробностях и всё чаще давал практические указания.

– Итак, мои дорогие, – сказал он, поляк тем отличается от других, что в любой ситуации не теряет головы, и при этом каждую работу старается выполнить лучше и быстрее. Благодаря этим преимуществам он сразу обращает на себя внимание. Думаете, эта милая Вера заинтересовалась бы мной, если бы я не понимал этой истины? Ведь, собственно, в первый раз увидела меня на улице…

– На улице? – прервал его живо Черский.

До этой поры он сидел скромно в стороне, сохраняя полное молчание. Не преодолел он до сих пор подавленности, которая обступила его вчера перед крепостными воротами. Зато наблюдал он старательно и слушал очень внимательно. Токажевский взглянул на него исподлобья. Должно быть, заметил что-то неестественное в этом неожиданном вопросе.

– Ну, да, на улице, – ответил он медленно. – Тебя это удивляет? Происходят и такие случаи.

Черский испугался. Оживлённые мгновение назад глаза потускнели и спрятались куда-то вглубь.

– Нет, не удивляюсь, – пробормотал он. – Спросил просто так…

Люди начали рассыпаться по углам и вести разговоры в более маленьких группах. Токажевский встал, нагнулся над корзиной, вытянул из неё не тронутую до сих пор бутылку водки, отрезал порядочный кусок хлеба и ветчины и вышел из избы. Вскоре он возвратился.

– Дают тебе, не жалей другим, – сказал он тоном изречения. – И особенно жандармам и караульным.

Он вытер руки и уселся рядом с Черским.

– Чем так терзаешься, парень? – спросил он тихо. – Тоскуешь о доме.

Грудь Черского рванул сдерживаемый через силу вздох.

– Тоскую, – признался он откровенно. – Хотя и … – заколебался он. – Не только это меня мучит, сколько этот Благовещенск. Это, наверное, страшная дыра?

– Наверное, дыра. Расположен где-то на Амуре, и те территории присоединены к России только несколько лет назад, следовательно, кроме казарм ничего там, наверное, не найдёшь. Но что делать? Назначили тебя туда, должен ехать.

Черский сплёл пальцы и потянулся так, что они издали треск.

– Да, должен… – неуверенно подтвердил он. – А нельзя ли как-то устроить… – опустил он сконфуженную голову, – чтобы здесь остаться?

– Здесь? В Омске?

– Именно в Омске. Ведь это хороший город, как вы сами отозвались!

– Ну да хороший…

– И отсюда ближе до Польши, нежели из Благовещенска.

– Это верно, ближе…

– При этом в городе немало ссыльных. Можно будет в свободное время кого-то навестить, поговорить по-польски… А там, наверное, ни одного.

– И что касается этого, ты также прав.

Установилась тишина. Токажевский долго взвешивал что-то в мыслях.

– Не знаю, что тебе посоветовать, – произнёс он наконец. – Что выдвигаешь справедливые аргументы, это несомненно… Но среди нас омские казармы пользуются печальной славой. Перебиты в них сотни поляков. Несомненно, знаешь дело ксёндза Серочиньского, которого вместе с другими избили до смерти палками?

– Это старая история. Те офицеры, которых до сих пор мы видели, выглядят симпатичными. При этом эта пани Вера ведь жена генерала. Если она дарит вам симпатию, то и нам, наверное, не позволит причинять вред…

Токажевский взглянул на него с замешательством.

– Теперь говоришь, как ребёнок, совершенно не знающий жизни, – произнёс он. – Действительно, Вера обведёт мужа вокруг пальца, так как это хитрая бестия. Но может ли она знать, что происходит в полку, и имеет ли возможность заметить отдельного рекрута? Даже генерал этого не узрит, так как на сегодня капрал является более важным, чем он. На это ты не можешь рассчитывать.

Черский потёр пальцами лоб, как будто хотел лучше уложить переваливающиеся в голове мысли.

– Да, на это надеяться нельзя… – подтвердил он подавленно. – И будет ли в этом Благовещенске иначе? Наверное, нет. До этой поры никто из наших там не погиб, потому что их ещё не было. А кто поручится, что там не произойдёт то, что делалось некогда в Омске?..

Токажевский добродушно толкнул его в бок.

– Не вешай носа, Янек! – заговорил он, силясь казаться весёлым. – Пережили мы столько, переживём больше. Самое главное: не терять духа. Хочешь остаться в Омске? Можно. Как это, однако, устроить?

– Может, попросить пани Веру о заступничестве?

Токажевский долго гладил свою патриархальную бороду.

– Нет, на этой дороге мы ничего не добьёмся, – ответил он в смущении. – Она обратится к мужу, возьмёт его даже в ежовые рукавицы, и он возьмётся энергично. Но что из этого? Нужно знать здешние отношения… У тебя приказ, выданный от имени царя, а это и для генерала вещь святая. Он будет должен послать прошение в служебном порядке. А знаешь, что это означает? Что скорее окажешься в Благовещенске, чем получишь ответ. Потому ты завтра отсюда отправишься, скорее всего. Об этом позаботятся жандармы.

В глазах Черского мелькнул протест, но он быстро уступил место покорности и чувству собственного бессилия. Токажевский наблюдал за ним бдительно.

– Ты должен выработать в себе больше спокойствия, – заметил он доброжелательно. – Без него здесь не снискаешь чью-либо симпатию. «У тебя есть при себе, – спросил он внезапно, – немного денег?»

Черский подтвердил кивком головы. Токажевский снова погладил бороду.

– Да, это единственный совет, если хочешь здесь непременно остаться… – произнёс он, борясь с какими-то мыслями. Где генерал не поможет, там рубль всегда пособит. Нужно дать на лапу кому-нибудь из чиновников, он и царский приказ соответствующим образом отменит. Опасаюсь, только задёшево не уладишь этого дела… Много ли у тебя наличных денег?

– Двести рублей.

– Гм, такая сумма действительно может замутить взгляд наивернейшего из подданных… Хорошо, попробуем. Пойдёшь сам, потому что мою бороду заставили бы заплатить вдвое дороже, если бы я появился рядом с тобой. Помни: однако, нужно торговаться! Предложи сто рублей. А кому их вручить? Гм, это хлопоты… Без Попова не обойдёшься…

Он задумался на мгновение и остановился.

– Всё, идём! – добавил он, набирая энергии. – Попов купил мне пропуск в город, а ты ведь, как рекрут, можешь передвигаться свободно. Следовательно, воспользуемся оказией. Дело неотложное.

Они доложили старосте о своём уходе и вскоре оказались на улице. Черский осмотрелся лихорадочно, как если бы кого-то или чего-то искал. Однако сразу сморщил лоб, на лице отразилось глубокое разочарование. Вчера видел он здесь толпы, пунцовая роза смутила его мысли, не замечал он вокруг себя ничего. Сегодня та самая улица казалась именно такой, какой была в действительности: серой, пустынной, изредка застроенной, полной пыли, немощёной улицей чиновничье-войскового пропитанного сонливостью и скукой сибирского городка. Прохожих было немного, и те, которые появлялись, не выглядели интересно; если не носили мундира, зачастую пошатываясь.

Зато цветы в окнах выглядели богаче и красивей. Ничего удивительного, солнце сегодня светило сильней, а его золотистый блеск проникал сквозь оконные стёкла и добавлял лепесткам свежести. Черский, первоначально немного ошеломлённый малопривлекательным видом, повеселел, и теперь не спускал с них восторженных глаз. Он видел их всюду: и в зажиточных домах, и в бедных мазанках, в подвальных комнатушках и на мансардах напротив крепости и в Ильинском предместье, до которого они вскоре добрались. Вели они его, как маяк, как цветистый шлях, от которого невозможно было оторвать глаз. Он пробивался через них: мысленно собирался внутрь, искал тепла и уюта. Шёл и шёл, и радовался, что эта дорога ещё не закончилась. Поэтому, когда Токажевский неожиданно остановился, он почувствовал это как болезненный укол.

– Мы на месте, – с трудом понял он эти слова. – Обрадуется старик нашему прибытию!

Попов действительно обрадовался. Тотчас покинул контору, где они его отыскали, повёл в частную квартиру, угостил, а когда узнал, с чем прибыли, не только посоветовал, но написал тотчас рекомендательное письмо к одному из местных сановников.

– Наверное, уладит! – заявил он решительно. – Стоит он дорого, это правда, но можно на него полностью положиться. А сейчас ему как раз нужны деньги. Черский ушёл. Токажевский грустно взглянул на двери.

– Я постоянно не уверен, не было бы ему, лучше в Благовещенске, – вздохнул он. – Эх, пропадает наша молодёжь!.. Если бы не эта Сибирь, поступил он, может, сейчас в университет, стал бы когда хорошим учёным. А здесь что? Обычный солдат. Может до конца жизни не добиться даже нашивки…

– Напрасно беспокоишься. Если парень способный, то отличится. Мало ли польских генералов в нашей армии?

Они начали беседовать на эту тему, всё чаще упоминались разные фамилии. После этого Попов живо заинтересовался восстанием. Токажевский почувствовал себя в своей стихии и не заметил, как миновал час. Затих внезапно.

– Что-то долго не возвращается, – пробормотал он. – Лишь бы не вышло из этого, какой глупости!.. С такими сановниками никогда ничего не известно.

Попов пренебрежительно махнул рукой.

– С этим не будет хлопот, – отрезал он. – Если не возвращается, это значит, что дело будет улажено благополучно. А что немного задерживается… Чему удивляешься? Для подписания такой бумаги потребуется не одна голова.

Он рассмеялся, подвинул закуски, наполнил рюмки. Снова пробежал час, прошёл также следующий. Токажевский перестал глядеть на часы. Вспоминал оживлённо свои омские истории и так воодушевился этой темой, что почти удивился, когда наконец открылись двери. Появился Черский. Он пыхал энергией, в его движениях чувствовалась уверенность в себе, глаза блестели счастьем.

– Улажено! – воскликнул он с порога, вытаскивая из кармана какой-то документ. – Остаюсь в Омске!

Токажевский лихорадочным движением вырвал у него из руки документ.

– Фью, фью… – восхитился он его содержанием. – Ни в чём тут нет недостатка. Хорошая работа. Сколько заплатил за него?

– Двести рублей. Он столько хотел, отдал сразу!

Токажевский внезапно помрачнел.

– Сдаётся, что столько было у тебя в кармане… – сказал он протяжно. – Сколько у тебя осталось, в самом деле?

– Пятьдесят копеек!

Черский сиял. Токажевский становился всё более мрачным.

– Легкомысленный юноша, – его голос звучал сурово и серьёзно. – Говорил тебе перед уходом: нужно торговаться. Хотя бы десять рублей нужно было оставить на мелкие расходы. В Сибири никогда не отдают всё до последней копейки.

– Эх, какое это имеет значение! Со дня на день получу деньги из дому. Есть мать, есть сестра, есть шурин, большое поместье.

– И, однако, ты легкомысленный, – подтвердил Токажевский с нажимом. – Из дому пришлют или не пришлют. Różnie się plecie na tym Bożym świecie…1 Когда должен появиться в казармах?

– Ещё сегодня!

– Вот видишь! Пойдёшь туда вскоре и с чем? С пустыми руками? Без бутылки для унтер-офицеров? Как тебя там примут?

Черский растерялся. Об этом он действительно не подумал. Сразу исчезло всё его веселье. Вздрогнули у него нервно щёки. Попов заметил это, тотчас же усмехнулся добродушно и подошёл к стоящему рядом буфету.

– Эх, это мелочи, – что пренебрёг он этим вопросом. – Пособили тебе с документами, следовательно, и с этим не будет хлопот. Прошу взять это.

Он вынул две бутылки коньяка и поставил на стол. Черский посмотрел на него нерешительно.

– Прошу забрать их с собой, – ободрил старик дружелюбно. – Шимон Себастианович прав: с унтер-офицерами нужно быть в хороших отношениях.

На лице Черского появился легкий румянец. До этой поры его жизнь складывалась так, что он только оказывал людям материальные услуги.

– Хорошо, возьму! – ответил он порывисто. – Очевидно, рассчитаюсь, когда только получу деньги из дому. Вскоре должны прийти.

– Хорошо, хорошо… Дал я от сердца и не жду уплаты. Если, однако, получу её, пригодится, потому что смогу помочь другому. А что, если найдётся другой рекрут, который будет иметь только пятьдесят копеек в кармане?

Токажевский рассмеялся и начал прощаться. Когда они снова оказались в тюремной камере, не застали там всех: рекруты ушли. Черский, узнав об этом, также начал собирать свои манатки. Вытащил из-под нар сундук. Вынул из него мундир, который получил в Тобольске, и разгладил его с явной неохотой.

– Наверное, нужно поблагодарить! – произнёс он, бросая на Токажевского неуверенный взгляд.

– Нужно…

Он переоделся, старую одежду сложил в сундук. Однако не закрыл его и в течение долгого времени всматривался в задумчивости в его содержимое. Что-то ему ещё не давало покоя, как будто опасался, что о чём-то забыл, что чего-то постоянно не хватает. Наклонился и выпрямился, глаза забегали беспокойно. Наклонился снова, но на этот раз сильно, до земли. Сунул потаённым движением руку под нары, что-то там нащупал и вытянул. В бутылке с водой оказалась роза. Была она сегодня даже более красивой, чем вчера, благодарно расправила лепестки, в этом душном помещении её запах казался намного более сильным. Он взял её аккуратно пальцами, положил в сундук и захлопнул крышку.

Вокруг раздался смех. В это мгновение он оказался предметом всеобщего внимания, люди заметили всё. Из замешательства, которого он не успел скрыть, они сделали выводы.

– Вот и нашёл возлюбленную! – сказал кто-то. – Едва оказался в Омске, уже закидывают цветами.

– А как ловко скрывал! – вмешался кто-то другой. – Никто ничего не заметил, а он спал с розой в течение целой ночи. Счастливец. Такой не пропадёт в Омске.

Всех охватила весёлость. Приблизился Токажевский. Он один не смеялся. На сосредоточенном, сильно теперь осунувшемся лице рисовалась глубокая серьёзность.

– Кто тебе это дал? – спросил он медленно.

Черский пожал плечами, притворяясь беспечным.

– Получил на улице, – ответил он. – Дала мне какая-то девушка вместо гостинца.

– Девушка? Наверное, красивая девушка, не правда ли? Значит, это ради неё решил остаться здесь. Для неё лишился всех денег?

В помещении стихло, сильнее, всё убедительнее произносимые вопросы произвели на всех большое впечатление. Черский зарделся и свесил голову, как школяр, пойманный с поличным.

– Янек, – Токажевский предостерегающе, поднял вверх палец, – запомни хорошо, что я скажу теперь! Мы уходим на каторгу, ты остаёшься здесь. Ты должен быть первым, должен стать исключительным солдатом, который переймёт отсюда всё хорошее. А знаешь, для чего? Для будущей борьбы нам понадобятся не только горячие сердца, но и отличные командиры, умеющие руководить в огне! Как для нас каторга, так для тебя единственной доступной школой будет этот омский батальон. Следовательно, ты должен этим воспользоваться!

В помещении воцарилась тишина. Это были необыкновенные слова.

– Из этого следует единственный вывод: у тебя нет ни минуты на отдых! – Токажевский говорил со всё возрастающим волнением. – Нельзя мечтать и нельзя ни с кем связываться. Потому что твоя родина не здесь. Кто женится, растворится в русском море и будет утрачен для нас навсегда. Следовательно, это первый наказ польскому изгнаннику: ходи среди людей и делай в Сибири как можно больше хорошего, чтобы нас ценили люди, помни, однако, что ты на этой земле только прохожий.

Он умолк и полной грудью набрал воздух. Немного погодя он в задумчивости всматривался в побледневшее лицо царского рекрута. Но его взгляд внезапно смягчился.

– Я набросил тяжёлое бремя на твои не приученные ещё для трудов плечи, – произнёс он мягко. – Старайся устоять… А эту розу лучше всего выбросить сразу, пусть она напрасно не занимает твои мысли. Сожги, именно в этой тюремной печи!

Он тяжело положил руку на его плечи. Черский послушно открыл сундук и вынул цветок. На волю вырвался ошеломляющий чувства аромат, как живое закружилось перед глазами красивое, приветливое, улыбающееся личико. Черский тяжело выпрямился и огляделся вокруг. В него вглядывались с напряжением, в каком-то торжественном сосредоточении, как будто от того, что он сейчас сделает, зависела их жизнь. Он стиснул крепко губы, его плечи дрогнули лихорадочно. Однако немного погодя он шагнул спокойно вперёд.

В печь кто-то недавно подбросил, хорошо высохшие дрова горели ярко. Он бросил на них розу и смотрел. Лепестки молниеносно съёжились, как возглас боли, раздалось резкое шипение испаряющейся быстро влаги. Цветок потемнел, уменьшил свои размеры и превратился в небольшой черноватый шарик. Он вздрагивал несколько раз, вырисовывались всё более длинные трещины, и неожиданно изменил цвет: раскалился до красноты, потерял формы и, как золотистый огонь, прыгнул вверх.

Черский отодвинулся. На его застывшем в этот момент лице показалась почти старческая серьёзность.

Совет Токажевского оказался правильным: коньяк произвёл на унтер-офицеров самое благоприятное впечатление, другие рекруты, ориентирующиеся уже немного в городских отношениях, также пришли не с пустыми руками, таким образом, жизнь в казармах начала складываться сносно. Хотя и в упражнениях не было недостатка, а неустанные марши, бега, смотры, порой изрядно давали о себе знать, но к этому были все подготовлены. Известно: войско требует усилий. Зато пропитание было превосходным, и обращение начальников также ни в чём нельзя было упрекнуть. Умели они заметить более слабых, взять на себя заботу о них, побудить к настойчивости. Черский удивлялся всё более. Ожидал разлада, авантюр, трагедий, о которых слышал неоднократно. А в это время не было никаких хлопот, и если бы не труд, день превратился бы, собственно, в идиллию. Первоначально полагал он, что это результат подарков. Однако по мере того, как пригляделся, приходил всё более к заключению, что скрывается за этим хорошо продуманный воспитательный метод. Кто-то там наблюдал сверху, кто-то отлично понимал душу рекрута. И благодаря этому методу добивался превосходных результатов: люди быстро набирали ловкости, выравнивали силы и всё легче поддавались войсковой команде.

В середине октября, как обычно в этих окрестностях, выпали обильные снега и прижал мороз. Служба становилась всё более обременительной, изменилась степь. Киргизские юрты отодвинулись на юг. На гладкой теперь, как стол, покрытой белизной равнине возникла пустыня.

И сразу, как по мановению волшебной палочки, изменилась также жизнь в казармах. До этой поры поляков было немного, так как попадали сюда подобно Черскому, только путём особого покровительства. Теперь же они начали наплывать большой волной, как вздыбившаяся река, перед которой внезапно открыли плотины. Для них сформировали отдельный, пятый батальон. Перевели в него также и тех, которые прибыли раньше. Переменилось всё: роты, взводы, помещения, низшие и высшие командиры. И когда каким-то утром Черский снова встал в шеренгу, увидел перед собой совершенно другие лица. Те, которых видел прежде, выглядели по-другому, на каждом, пусть и глубоко, таилась хоть частица добродушия, в этих же нельзя было отыскать ничего более, чем грубость и хамство.

Это был страшный и памятный для батальона день. Те, которые уже чему-то научились прежде, вынесли его легче. В то же время новые, повторяя многократно каждое упражнение, в течение целого дня утопали в снегу, падали от изнурения, даже истекали кровью, потому что бывали биты за каждую мелочь. И когда наконец пришёл вечер и надеялись они несколько отдохнуть, для всех были устроены ночные учения, и издевательство началось снова.

– Не выдержу, – застонал новый сосед Черского, когда после полуночи задержались они у кроватей.

– Или меня убьют, или я кого-нибудь убью.

Черский откинул одеяло и незаметно бросил взгляд в его направлении.

– Стисни зубы и выполняй, что прикажут, – ответил он шёпотом. – Это наша школа. Затвердеешь.

– Молчать! – крикнул дежурный унтер-офицер, который, по-видимому, что-то услышал. – Спать, если не хотите скакать до утра! Таким образом, наступили дни тяжёлые, полные кропотливой работы, проклятий и ругани, и одновременно увеличивался состав батальона. Прибыли татары, черкесы, латыши, эстонцы, ещё более появлялось россиян. Все они имели на себе какие-то приговоры, на каждом задержался когда-то неприязненно взгляд царского слуги. Это ведь был штрафной батальон. Следовательно, втаскивали в него тех, которые, принимая во внимание их молодой возраст, избежали тюрьмы за политические преступления, но здесь должны были ощутить мстительную руку тирана. И соответственно для этих нужд назначали командиров.

Мороз усиливался, зима уже набрала силу. Однажды утром приказали устроить учения с оружием внутри здания. Офицеры и унтер-офицеры казались сонными, по-видимому, весело провели ночь. Капитан Ланин, командир роты, где-то припоздал, следовательно, день не обещал быть грозным. Однако спустя час появился и он. Сразу было видно, что он тоже принимал участие в гулянке. Обратились на него заинтересованные взгляды. Это вызвало у него припадок ярости.

– Почему смеёшься? – взревел он, кидаясь к какому-то черкесу. – Отвечай!

Солдат напрягся, как струна, но не мог выдавить из себя слова. Офицер ударил его в лицо раз и другой, подскочил к следующему. Свалил и этого, из глаз метал он молнии. Шёл он как буря среди замерших в фехтовальной позе рекрутов, разбивал в кровь лица, сбивал их с ног. Черский наблюдал за ним со всё большим напряжением. Бушевало в нём всё при самой мысли, что с ним через мгновение произойдёт то же самое, и боялся, что не выдержит, что ответит тем же. Одновременно давал себе отчёт, что такое действие было равносильно смертному приговору.

Ланин был уже рядом. Сердце Черского застучало бурно. «Выдержи, это школа! – пробежали в его мыслях слова Токажевского, которыми он всё чаще утешал своих коллег. – Обязан выработать в себе больше спокойствия… Это школа!..»