- -
- 100%
- +
Фотограф Анна Федоренко
Благодарности:
Ирина Котляренко
© Лана Муар, 2021
© Анна Федоренко, фотографии, 2021
ISBN 978-5-0053-5081-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
1. Забава
И на что только не пойдешь ради пары снимков.
– Только не смотри вниз. Только не смотри вниз.
Ага. Те кто так любят давать подобные советы, хотя бы разок вылезли из окна двенадцатого этажа и прогулялись по узкому поребрику, на котором едва-едва помещается мой кроссовок, а он, к слову, совсем не выдающихся размеров – тридцать шестой, – чего нельзя сказать про камеру, болтающуюся за спиной. Вот это дура, так дура! Ну и я до кучи тоже. Нет чтобы объективчик поменьше прицепить, и с ним качества за глаза хватило бы. Так нет же. Мы ж за экспромт. Высмотрела с крыши противоположного здания открытое окно и стою теперь, как человек-паук, прилипнув к стене, и думаю, что будет более безопасно: попытаться как-нибудь перешагнуть-перемахнуть за колонну (заранее ведь посмотреть, что она, тварина бетонная, будет мешаться не захотела) или вернуться обратно к окошечку, из которого выползла, и быстренько лететь назад, на крышу. Авось что-нибудь удастся рассмотреть – объективчик-то позволяет. Вот только пока я тут стою и мыслями разбрасываюсь, из заветного окна, приоткрытого к слову чуть больше чем полностью, такие характерные стоны начали раздаваться, что ноженьки сами начали шаркать поближе к колонне.
– Ой, мамочки, что ж ты там так стонешь-то, как потерпевшая?
Вот под этот аккомпанемент из всхлипов и стонов, я делаю глубокий вдох, а потом переношу ногу за колонну и за каким-то лешим опускаю взгляд вниз.
«Мама!»
Такая там, внизу, красотища неописуемая, от которой кровь в жилах стынет. Машинки туда-сюда носятся, люди бегут по своим делам, тоже сюда-туда. И я тут, над их головами, изображаю муху, вцепившуюся в холодный бетон всем, чем только можно и нельзя. Интересно, сколько тут метров будет? Сорок? Или все пятьдесят? Бррррр! А ладошки потеют и скользить начинают, собаки! Каким-то нечеловеческим усилием воли я заставляю себя перестать смотреть туда, куда шмякнусь, если что-то пойдет не так (интересно, а что это может пойти не так?) и на выдохе перескакиваю за колонну. Уф! Кто молодец? Я молодец! И поребричек, такой родной уже и широченный, как проспект внизу. Чтоб я ещё раз куда-то полезла!
А за окном уже не то что стонут, там похоже феерия покруче жёсткого порно разворачивается. Аж кровать трещать начала.
– Маньячка ты недобитая, нимфоманка доморощенная, – бурчу себе под нос, а сама шаркаю ножками поближе, чтобы посмотреть кто это так нашу певичку окучивает.
Не, я не извращенка и уж тем более не фанатка. Вообще, всю эту слащавую попсятину не перевариваю на дух, но за пару фотографий, на которой Ариадна окажется в очень пикантном ракурсе, мне потом можно будет месяц не париться. С руками оторвут. Или руки оторвут, если поймают. Но я же не пальцем деланная – вспышку ещё на крыше отключила (а на кой мне эта вспышка?). Аккуратненько сейчас шторку отодвинем… Ага… Объективчик на кроватку и бушующих на ней направим и… Щелк.
Я сама вздрогнула от того каким оглушительным оказался звук затвора, раздавшийся в неожиданно резко повисшей тишине, а потом в мою курточку вцепились пальцами и оттолкнули от подоконника.
– Мама! – заорала я, размахивая руками и пытаясь кончиками пальцев на ногах продавить подошву кроссовок и ухватиться за край поребрика.
– Кто там? – испуганно раздалось из кровати.
– Заглохни и сваливай! – прорычал в ответ темный силуэт, удерживающий меня на грани падения.
И прозвучало это так, что я сама свалила бы подальше с превеликим удовольствием, если бы не болталась над пропастью в двенадцать этажей.
– Пупсик… – обиженно протянула Ариадна.
Ну а кто не обидится, когда тебя на самом интересном месте обламывают? Я бы тоже губки надула. Наверное. Не знаю. Ко мне папарацци в окна не ползают.
– Я сказал свали! – Пупсик рявкнул и стиснул мою куртешку с такой силой, что швы затрещали, и я тоже решила поторопить эту певичку в надежде договориться, оставшись один на один:
– Да уйди ты уже! Потом свою партию стонов достонешь! Не видишь что-ли тут и без тебя проблем вагон?
– Пупсик, выброси ее!
Ох какая ты кровожадная сучка!
– Я тебя сейчас сама выброшу! – заскрежетала я зубами, задыхаясь от злости, но от того, чтобы покрепче вцепиться в руку моего возможного убивца, не отказалась. Ещё и ему угрожающе прорычала. – Только отпусти меня и я тебя, козлина, по судам затаскаю!
Конечно, не в моем положении диктовать условия и уж тем более угрожать, но Пупсичек басовито рассмеялся и бросил через плечо уже совсем не так весело:
– Крошка, не заставляй меня повторять трижды, если не хочешь составить компанию этой мартышке.
«Чего? Это я мартышка? Да я тебе сейчас глаз на затылок натяну!» – проорала я. Мысленно, конечно же – жить хотелось ужас как. А вот Ариадночка распсиховалась и стала собирать свои вещички, разбросанные куда попало в порыве страсти и в приливе похоти.
– Ты пожалеешь, Пупсик! – разъяренно выкрикнула она, а я ещё и маслица в огонь подлила своим:
– Смотри, как бы самой не пожалеть! – усмехнулась и начала изображать стоны, которые пару минут назад могли слышать все желающие. – О-о-о, Пупсик! О-о-о, да! Ещё! Пупсик!
– Заглохни, мартышка, – оборвал мое разошедшееся веселье Пупсик и в виде дополненительного стимула на мгновение разжал свои пальцы.
– Мама! – заверещала я, пытаясь уцепиться за скользкое от пота запястье, одновременно кивая головой. – Все-все-все! Я молчу! Молчу я!
Грохнувшая, наконец, дверь возвестила о том, что теперь мы с этим Пупсенком остались тет-а-тет и можно пытаться начинать вести мирные переговоры.
– Может, уже как-нибудь втащишь меня внутрь? – спросила я.
– А может проверим, как ты летаешь, птичка? – очень недобро хмыкнув, задал встречный вопрос Ариаднин любовничек.
– Хреново я летаю, если честно. И плаваю тоже не очень. Как топор.
М-да. Переговорщик из меня видимо такой же. Может, только искренний. Летать я действительно не умею и плавать тоже. Боюсь до ужаса любой лужицы, у которой дна не вижу. Поэтому проверять свои навыки летного мастерства никак не хочу и оцениваю их здраво.
– Давай так. Ты меня внутрь пустишь, я извинюсь, и мы разбежимся. А?
– Да? – захохотал Пупс.
– Ну а какие ещё есть цивилизованные варианты?
– Как минимум один я тебе сейчас обрисую, – обдал меня льдом голос, а потом его обладатель сделал шаг к окну, и я стала висеть под недвусмысленно ужасающим углом. – Я сейчас тебя отпускаю, и плевать мне на твои извинения.
– Эй-эй-эй! Ты, это, завязывай так шутить! – вцепившись в запястье, замотала я головой, глянула вниз и заорала, переходя на ультразвук. – Мама! Да будь ты человеком, Пупсик!
А он только захохотал в ответ и протянул вторую руку:
– Камеру. Быстро.
– Ага. Разбежался!
– Ну как хочешь.
Проклятый садист высунулся из окна подальше и по одному начал разгибать пальцы. Мне хватило двух, чтобы все осознать и пойти на попятную:
– Ладно! Уговорил.
– Камеру.
Я кое-как отлепила одну ладонь и, нащупав за спиной болтающуюся на ремне камеру, протянула ее обладателю премии «Садист года». Понадеялась, что он ограничится вынутой флеш-картой, но нет же. Буквально за секунду все, ради чего я сюда ползла, оказалось в широченный ладони, а потом с хрустом сломалось. Хренасе дает! Ну и камере тоже пришлось бы несладко, не заверещи я, вымаливая не лишать единственной кормилицы. Пупсик послушал мои завывания, но не проняло. По глазам увидела, что могу хоть сто лет тут выть – ему фиолетово.
– Как зовут?
– Никон, – всхлипнула я.
– Я вижу, что у тебя «Никон». Тебя, дуру, как зовут?
– Забава.
– Издеваешься?
– Прикинь, ни капли, – огрызнулась я. – Тебя бы так родители назвали, вот я тогда тоже поугарала бы.
– Елисей, – рассмеялся Пупсик, протягивая мне ладонь. Благо хоть фотоаппарат не выкинул в окно, а опустил на подоконник. – Залезай, мартышка.
Сказано это было больше для проформы. Он сам втянул меня в номер, все так же удерживая одной рукой. Второй лишь в самом конце подхватил под колени и опустил на пол.
– Сядь, – рявкнул и пошел к кровати.
Опаньки, а Пупсик-то явно не Пупсик. У меня глаза полезли на лоб, когда я оценила нехилое такое телосложение Пупсика-Елисея, небрежно завязывающего сдернутую с постели простынь вокруг бедер. Шкафчик рядом с этим бульдозером какой-то тумбочкой кажется.
– Качалочка? – спросила я, прикидывая приблизительную ширину плеч бульдозера и объем его бицепсов.
– Типа того, – развернулся он, включая свет прикроватной лампы.
И вот тут я притихла. Мамочки мои! Писец котенку. То есть мне. Договориться точно не получится. Даже если на колени упаду и буду обещать достать что угодно откуда угодно. Такие, как Пупсик, сами находят. Быстро, качественно и на глушняк. Я судорожно икнула, рассматривая лицо своей смерти. Мощный квадратный подбородок с ямочкой и щетиной, нос с горбинкой, явно ломаный не один раз, и серые глазищи, от взгляда которых захотелось закопаться под ковер, а лучше сразу под плинтус. Добавьте к этому шрам, идущий через левую бровь до середины щеки, и вы поймёте.
– Мама, – как-то жалобно простонала я, а он злорадно ухмыльнулся и кивнул на мою курточку:
– Раздевайся.
– Я… – проблеяла я, озираясь на спасительное окно.
– Давай-давай. Ты меня вдоволь поразглядывала, теперь моя очередь, – скрестив руки на груди, Пупсик глянул за мою спину и помотал головой. – Не выгорит, Забава. Там метров сорок пять, а я обязательно тебя подтолкну, если решишься. Легонечко так.
И судя по взгляду и ухмылочке этот гад сейчас совсем не шутит. Толкнет. Обязательно толкнет. Ещё и посмотрит на мой полет и на то, как я шмякнусь. Мрак.
– Даю минуту на размышление, – поставил окончательную точку под моим незавидным положением маньячелло и снова стал буравить взглядом молнию куртки.
– А может как-нибудь без интима договоримся, а? – спросила я. – Я же орать буду. Обязательно.
– Будешь, – кивнул он, захохотав. – Но не в этот раз. Время не трать в пустую.
– Ну ты же вроде нормальный мужик… Извини, а?
– Угу. Тридцать секунд.
– Я девственница! – выпалила я и снова не помогло.
– В заключении патологоанатома попрошу сделать акцент на столь важном факте. Десять секунд.
– Елисей… – проканючив имя и захлопав ресничками аля котик из Шрека, посмотрела на непрошибаемое лицо и вздохнула. – Ни хрена ты не царевич, Елисей.
– Да и ты ни хрена не царевна.
– Ну да, – кивнула я и медленно потянула застёжку куртки вниз.
Скинула ее на кресло, стоящее рядом, снова попыталась разжалобить безчувственное бревно в простыне, и понурила голову. Вляпалась ты по самое не балуй, Забава. Фоток нет, флешки нет, сейчас ещё и трахнут с особым цинизмом. Оставшись в одних трусиках и лифчике, я набрала полную грудь воздуха и сделала шаг навстречу неизбежному. А неизбежное как-то незаметно для такой комплекции сместилось за мою спину и стало выворачивать карманы и ощупывать швы на одежде. Дважды. И вот это было странно, как минимум.
– Волосы подними и обернись – скомандовал бульдозер.
– Что, не нравлюсь? – съязвила я. На что в ответ прилетело глухое:
– Заглохни и делай то, что сказали.
– Да пожалуйста.
Я фыркнула, забирая свою гриву повыше, и окончательно запуталась. Быстрыми прикосновениями Пупс ощупал границу волос, расстегнул крючок лифчика и снова застегнул его обратно, а потом оттянул край трусиков и отпустил.
– Развернись.
– Все таки нравлюсь?
Ох, вот как попрет из меня, так хоть стой, хоть падай. Но шкафелло-маньячелло лишь легонько хлопнул ладонью по лбу, призывая замолчать, и снова начал прощупывать швы лифчика. Подозрительно хмыкнул и без зазрений совести заглянул в трусы.
– Одевайся.
– А?
– Быстро.
– Ну ладно. Если ты так просишь… – елейно пропела я и надула губки. – А я-то уже Бреда Пита представлять начала, чтобы уж хоть так…
– Довыеживаешься.
Бросив мне вещи, Елисей поднял с пола мой мобильный и быстро набрал на нем свой номер – вряд-ли так случайно совпало, что после нажатия кнопки вызова в номере начала раздаваться мелодичная трель откуда-то из-под кровати, а потом оборвалась.
– Оделась? – спросил он, сунул в руки телефон, камеру и вытолкал в коридор, одарив напоследок своим обворожительным оскалом и не менее обворожительным, – Свали.
2
Два дня я честно морозилась в своей квартирке, шарахаясь от каждого звука доносящегося из-за двери. После того, как меня вытурнули из номера отеля, я драпанула вниз с такой скоростью, что портье в холле не успел договорить: «До свидания». Ага. Хренушки вам, а не ещё одно такое свидание. Пропетляла три квартала, путая след, и в итоге заблудилась сама. Кто ж знал, что в центре такая угребищная планировка, и за видимым лоском высоченных небоскребов прячутся привычные девяти- и пятиэтажки панельных домов, а за перепрыгнутым забором начнутся настоящие джунгли из гаражей и складов непонятного назначения и происхождения. Только оказавшись там, я выдохнула более-менее спокойно и стала разбираться куда ж меня занесло. И ведь занесло. Прямо в распростертые лапы трёх гопников, решивших тут побаловаться дешёвым пивчанским под извечные семечки. Вот их мне только и не хватало для полного счастья. Гопников, а не семечек, естественно. Ну и арматурины, которую я вытащила из первой кучи металлолома.
– Ну давайте, голуби сизокрылые. Подходи по одному. Покурлыкаем!
И уж что-что, а откурлыкала бы я их от всей своей души. «Никон» с объективом тянули на двести тысяч с хвостом, и прощаться с ними я не намеревалась. Даже если бы и пришлось потом навестить друга, а по совместительству хирурга, Пашку. Он бы меня откачал и собрал из кусочков в случае чего, но этого случая не случилось. Гопасики остатками недотравленных алкашкой мозгов оценили мой настрой и кривую арматурину, а потом сложили один плюс один и, пообещав выцепить и совершить что-то очень неприличное со мной, все же свинтили в туман. Точнее, в ближайший полуразвалившийся склад. А я рванула обратно через забор и без раздумий вызвала такси, огорошив бабульку с лавочки вопросом: «Здрасьте, а вы не подскажете, где я сейчас нахожусь?»
И вот теперь два дня, как узник замка Иф, шарахаюсь по квартире, растягивая скудные запасы из холодильника на подольше. Ну не умею я делать запасы. Не умею и не к чему. Даже любимые макароны и те не покупаю по акции тележками, чтобы потом не тащиться до дома, сгибаясь под тяжестью сумок. Пачку, две и хватит. У меня магазин через двор, если что. Крышу с балкона видно. И вот ее-то я как раз и изучала, прикидывая хватит ли мне картофелины и двух сушек, чтобы ещё один день никуда не выходить. Кто знает этого маньячеллу? Вдруг с утра проснулся и решил все таки наказать? Хотя за что? Сам забрал флешку. И сломал.
– Гад! – выплюнула я тихонечко ругательство, будто этот Пупсик-Елисей мог услышать, и ретировалась с балкона в комнату под прикрытие, а точнее прямиком в шкаф-купе.
Писец – животное, поселившееся рядышком и никак не выпускающее из своих цепких коготков. Осталось только начать стучать зубами и молиться, но почему-то вместо молитв и просьб о прощении у меня в голове возник крайне дурацкий вопрос – влез бы в этот шкаф тот шкаф. Который Пупсик. И что-то мне подсказывало, что, если бы и влез, то потом шкаф, который купе, можно будет выкидывать. Треснет бедолага по швам, как моя юбка на заднице Маринки. А корма у нее о-го-го. От таких сравнений я захохотала и даже совершила короткую перебежку до кухни. Посмотрела на компьютерную мышь, которую Пашка притащил и привязал к полочке с намеком, и все же решила рисковать. Правда теперь уже с оглядкой. Вытащила из шкафа самые несуразные вещи: спортивки, безразмерную толстовку – опять же принесенную Пашкой, – и темные очки. Класс! Гопница-стайл. Фиг кто узнает. Ну и бандану, оставшуюся с ремонта, на голову намотала. На неотстиравшиеся пятна краски я вообще внимания не обратила – они только дополняли образ тютюкнутой на всю голову любительницы пивчанского. Кстати, да! Возьму бутылочку мартини и Пашку позову, если не на смене. Сто лет не собирались. Заодно и толстовку верну. Вот так!
Ох и на что я рассчитывала, когда все это напяливала? На то, что никто на меня внимания обращать не будет. Так? Так. Ау, люди, что ж вы тогда на меня пялитесь-то? М-да. Пока до магазина добежала все встречные-поперечные вслед смотрели, как на клоуна сбежавшего из цирка Дю Солей, а в магазине охранник прилип банным листом к заднице небезызвестной Маринки. Мрак. Ладно бы воровать пришла, но я ж не совсем кукухой тронулась обносить свой родненький продуктовый.
– Придурок, – прошептала себе под нос, в очередной раз убедившись, что моя персона точно ассоциируется у дядьки с бейджем как клинический вид воровки обыкновенной, но больше расстроило не это, а то, что любимых спагетти на полке не оказалось. – Блин.
Зато Пашкиного любимого сыра с плесенью хоть обмажься. И как он эту дрянь ест? Воняет хуже нестиранных носков, а Пашка только от счастья жмурится и лопает его. М-да. Деликатес вроде, только что ж этому дорблю запах нормальный не прикрутили? Выбрав самый вонючий кусман, я положила его в самый дальний от себя край тележки и двинула в мясной отдел, где придирчиво выбирала мясо и вкусняшку для себя любимой – сырокопченую колбасу. Потом в овощной, фруктовый, тот же кофе взять нужно – закончился, от слова совсем, ещё неделю назад, – заварки вроде как оставалось что-то, но с гулькин нос… Ну и, напоследок, водрузила на вершину получившейся пищевой пирамиды литровую бутыль Мартини. Писец. Каким образом я все это на своем горбу попру, даже не представляю, а вот охранник видимо представлял. Даже с каким-то сожалением посмотрел на карточку, которую я демонстративно медленно достала из кармана. Выкуси! Я честный фотограф, а не то, что ты там себе напридумывал. Чек, правда, не сильно порадовал окончательной суммой, но Пашка ведь друг? Друг. Значит, нечего жалеть. Тем более на Пашку. Один раз живем. Он, вон, мне картоху с огурцами солеными с дачи зимой постоянно привозит, хотя мог бы и не возить. И капусту квашеную, и грибочки, и ещё варенье теть Манино. Яблочное со сливой. Пальчики оближешь! Вот лучший друг! Хотя его жена с этого бесится постоянно и считает нас любовниками. А я ее сто миллионов раз предупреждала, что мы просто друзья, а она не верит до сих пор. И если уж совсем на чистоту, его Юлька меня саму бесила до тошнотиков. И что он в ней нашел? Истеричка нервная. Но, если Пашка ее любит, то и я люблю. А то, что от одного только ее голоса передёргивает…. «Пашенька, пересядь сюда, лапусик!» У-у-у, грыжа, психическая! Как будто от того, что он рядом со мной сидит, сразу заразу какую-нибудь подцепит. Лучше бы посмотрела хоть разок кого ему оперировать приходится. Вот там точно бывают кадры, к которым без скафандра лучше не подходить.
– Мое с кисточкой, пастафарянам! Борщецкий?
– Он самый, каннибал.
Пашка с порога начинает водить носом и, только скинув ботинки и намыв руки, разрешает обнять себя. Чисто по-дружески. Без всяких там подозрений и поползновений. Вот сколько дружим, столько и обнимаемся. Правда сейчас от него за километр несёт запахом больницы и каких-то лекарств – карьера хирурга вносит маленькие коррективы, но так даже веселее и сразу становится как-то спокойнее что-ли.
– А я тебе банку последнюю варенья притараканил, – улыбается он, показывая ладонью на пакет, с которым пришел.
– Юлька тебя потом сожрёт за нее, – я хмурюсь, но, блин, как же это приятно.
– Не сожрёт. А вот я бы чего-нибудь похомячил. Тем более моя лучезарная вчера свинтила к своим на неделю. Ну как свинтила, я ее отвёз и потом на работу. Ну и сама понимаешь, я так привык к домашней еде, что пельмени готовить не хочется.
– Дежурил?
– И дежурил, и кромсал, и даже спасал жизни аппендицитникам и одному плановому. Герой, не меньше.
– Время сколько, герой? – смеюсь я, и когда Пашка демонстрирует свои часы, уже на полном серьёзе соглашаюсь. – Герой. Ужинать будешь?
– А я что зря про похомячить говорил?
И да, с часами ничего страшного не происходило. Пашка их нигде и уж тем более ни в ком не забывал. Просто такой у нас с ним юмор. Чернушно-больниный. Привычный. А вот зверский аппетит после суток до сих пор меня пугает. Юлька, может, и внимания не обращает, что муж три тарелки супа перед вторым уминает – она-то с ним каждый день живёт, – только мне постоянно кажется, что Пашка лопнет, доедая второе, или у него в желудке живёт пара чужих.
– Мужика тебе надо, – блаженно жмурясь и орудуя ложкой со скоростью света, бурчит Пашка. – Такой борщецкий за зря пропадает.
– И как я потом буду кастрюлю на вас двоих делить, Рыжов? Моей на тебя едва хватает. Ведро варить что-ли?
– Ты, главное, найди, а там Юлька тебе хоть ведро, хоть кастрюлю подарит. Спит и видит, чтобы тебя, Путятишну, кто-нибудь охмурил.
– Пффф. Кто тогда ее бесить будет?
– А вот об этом я не подумал.
Пашка на мгновение замер с поднесенной ко рту ложкой, направив свой взор в потолок, а потом отрицательно помотал головой:
– Не, ты вне конкуренции. Даже Галочка не потянет.
– Ну если уж Галка не потянет, то я пас, – смеюсь я и подливаю борща в пустеющую тарелку. – Как она, кстати?
– Замуж выходит на днях.
– В смысле, замуж? Она же вроде не собиралась, или я что-то пропустила?
– Я ж тебе рассказывал, – хохочет Пашка и тянется к майонезу.
– Дед Мороз ее что-ли? Кумачев?
– Угу.
– Фигасе…
Вот уж чего я не могла себе представить, что Галка, та Галка, к которой на кривой кобыле не подъедешь, за полгода выскочить замуж надумает. Офигеть.
– А ты бы с нее пример брала, – Рыжов укантрапупивает борщ и идёт к раковине мыть тарелку.
И я на это самоуправство не возникаю – Пашка свой в доску, поэтому вымыть из дома деньги не сможет. Да и не верю в такие поверья. Я реалистка. Поэтому-то и достаю из холодильника бутыль Мартини с закусочкой, а потом с полочки колоду карт. Под разговор самое оно партеечку другую перекинуться в покер. Блеф – искусство, требующее постоянной тренировки. Да и отыграть сто рублей у Пашки давно стоило. Тем более, что он не против. Единственная корректива – сгонять за чем-нибудь покрепче. А ещё лучше взять пузырь водки и поэкспериментировать в нахождении методом перебора правильной пропорции коктейля – естественно это про мартини и водку.
– А пошли.
У меня на завтра никаких планов нет. Пашка с суток – тоже выходной, хоть и короткий. Настроение шикардосное. Чего бы не попьянствовать по-дружески. Вот с такими нехитрыми планами на вечер мы и пошли в магазин, а на обратном пути ржали дикими лошадьми – Пашка со своими чернушными рассказами про кромсалово (операции, для простых и непосвящённых) меня чуть не до слез довел. Не думала я, что такая трешнятина может звучать настолько весело. Что уж говорить, если звук разбившегося стекла пролетел мимо нас незамеченным, а вот раздавшиеся после него частые хлопки и маты мигом вернули в реальность, которая разворачивалась возникшим гангстерским Чикаго с его разборками. Пашка первым смекнул, что хлопают далеко не петарды, а вопли: «Мочи, суку!» ни разу не озвучка компьютерных шутеров. Толкнул меня в ближайшие кусты и сам нырнул в них рыбкой, до полноты картины придавив ладонью мою головушку к земле.
– Лежать! – шепотом скомандовал он, а сам по-пластунски пополз посмотреть, что происходит.
Угу. Вот только я загорать тоже не собиралась. Особенно сейчас. Приподнялась на локтях и ужиком поползла следом. Отвела в сторону мешающие обзору веточки и судорожно протолкнула комок, подступивший к горлу. «Писец, котенку. Нашел,» – пронеслось у меня в голове, стоило только увидеть знакомую фигуру шкафоподобного бульдозера в пиджаке, палящего из огромного пистолета в сторону микроавтобуса с тонированными стеклами. Вот тебе и спальный райончик. Тихо, мирно и спокойно. А Пупсик-Елисей рявкнул: «Прикрой» и рванул вперед, на ходу меняя магазин. Е-мое!!! Я, окажись в таком замесе, уже давно пятками сверкала, но бульдозер словно не замечал свистящие вокруг пули. Бабахалку свою поднял и на курок давит. БАХ!!! БА-БАХ!!! БА-БА-БА-БАХ!!! Ой, мамочки, что ж я тебе такого сделала, что ты сюда приперся и народ пачками почем зря крошишь? Еще и на лице, перекошенном от ярости только тупица не увидит единственное намерение перемесить тут все и вся.
– Лайк! – проорал бульдозер, прячась за припаркованную машину и снова отщелкнул магазин.