Июнь: Дым из снов

4 июня, вечер. Воскресная тишина

Воскресенье. Я должен был сегодня работать, но вчера ночью поменялся с Костей. Теперь моя смена — завтра, а сегодня я дома. С Яной. Целый день. Раньше я бы обрадовался лишнему выходному вместе. Теперь не знаю, что чувствую.

День, который мы когда-то любили. Раньше мы специально менялись сменами, чтобы выходные совпадали. Спали до полудня, валялись в постели, смотрели дурацкие видео, заказывали пиццу. Тишина тогда была уютной, как старое одеяло. Она обволакивала, а не давила.

Сегодняшняя тишина другая. Она звенит. Как в операционной перед разрезом, когда все уже готово, но скальпель ещё не коснулся кожи. Мы проснулись одновременно — редкое совпадение. Яна лежала на своей половине кровати, я на своей. Между нами — полметра простыни, которая за ночь сбилась в складки, как нейтральная полоса. Никто не потянулся первым. Никто не сказал «доброе утро». Мы просто лежали и смотрели в потолок, слушая, как за окном орут вороны и где-то далеко лает собака.

Я встал первым. Пошёл на кухню, сварил кофе. Закурил у окна. Смотрел, как дворник метёт вчерашний мусор, как старушка с тележкой медленно идёт к остановке. Обычная жизнь. У людей есть планы, дела, заботы. А у нас — только это воскресенье, которое нужно как-то прожить.

Яна вышла через полчаса. Взяла свою кружку (у нас теперь разные кружки — её с кактусом разбилась, она купила новую, с дурацкой совой), налила кофе и села на подоконник. Закурила. Мы курили в тишине, каждый в своём углу, как два часовых на посту. Я думал: «Скажи что-нибудь. Спроси, как спала. Предложи прогуляться». Но слова застревали в горле. Казалось, что любое слово нарушит хрупкое равновесие, и всё рухнет.

Я попытался занять себя делами. Помыл посуду, оставшуюся со вчера. Протёр пыль на полках — Яна вечно забывает, а у меня аллергия на пыль. Разобрал ящик с инструментами, который собирался разобрать уже полгода. Всё это — под аккомпанемент тишины. Она перемещалась по квартире, как третье действующее лицо. Садилась на диван с книгой (я заметил, что она уже час читает одну и ту же страницу). Вставала, шла на кухню за водой. Возвращалась. Мы сталкивались в коридоре, обменивались дежурными «извини» и расходились, как корабли в тумане.

В какой-то момент я не выдержал и включил музыку. Поставил какой-то случайный плейлист — что-то инструментальное, без слов, чтобы не раздражало. Яна не отреагировала. Может, ей тоже было легче, когда тишину заполняли чужие ноты.

Я думал о том, как мы дошли до этого. Раньше воскресная тишина была наполнена смыслом. Мы могли молчать часами, но это было совместное молчание. Она читала, положив голову мне на колени. Я смотрел фильм в наушниках, а она водила пальцем по моей руке. Мы были вместе даже в тишине. Теперь мы вместе только в пространстве. А внутри — каждый сам по себе.

В середине дня случилась странная вещь. Я сидел на балконе с очередной сигаретой (я сбился со счёта, сколько их было за день), когда Яна вдруг вышла и встала рядом. Молча. Просто стояла и смотрела на парковку. Потом протянула руку и взяла у меня сигарету — свою она оставила в кухне. Сделала затяжку, вернула. Я принял, как эстафетную палочку. Мы курили одну на двоих, передавая туда-сюда. И в этом было что-то до боли родное. Как в первые месяцы, когда мы только съехались и у нас была одна пачка на двоих, потому что денег хватало впритык.

— Помнишь, как мы курили на крыше? — спросила она тихо.

— Помню.

— Ты тогда сказал, что хочешь бросить.

— Я до сих пор хочу.

— И я хочу. Только не курить. А.… не знаю. Чего-то другого.

Я посмотрел на неё. Она смотрела вдаль, щурясь от солнца. Профиль, который я знал до каждой чёрточки. Родинка на скуле, чуть оттопыренное ухо, которое она всегда прятала за волосами. Я хотел спросить: «Что ты хочешь бросить? Меня? Эту квартиру? Эту жизнь?» Но не спросил. Побоялся ответа.

Она докурила, затушила окурок о перила и ушла обратно в комнату. Я остался стоять, глядя на серый окурок в пепельнице. Докурил свой. Вернулся.

Вечером мы смотрели какой-то фильм. Я даже не запомнил названия — что-то про ограбление, с погонями и стрельбой. Яна сидела на другом конце дивана, поджав ноги, и грызла ноготь — привычка, которая появилась у неё в последние месяцы. Раньше она так не делала. Я хотел взять её за руку, но не решился. Боялся, что она отдёрнет. Или, что хуже, не отдёрнет, но я почувствую, как она напряглась.

Фильм кончился. Яна выключила телевизор и сказала: «Я спать». И ушла. Я остался в гостиной один. Тишина вернулась. Теперь она была абсолютной. Ни музыки, ни голосов из телевизора, ни звука её шагов. Только холодильник гудит, да вода в трубах шумит.

Я сижу и пишу это. Воскресенье кончилось. Мы не поругались. Даже почти поговорили. Но это ничего не изменило. Мы как два аквариума, стоящие рядом. Видим друг друга сквозь стекло, но не можем прикоснуться. И тишина между нами — это вода, в которой мы оба тонем, делая вид, что плывём.

Завтра понедельник. Смена у меня, у неё выходной. Я почти рад, что не придётся целый день сидеть в этой звенящей пустоте. На работе проще. Там есть шум, движение, чужие жизни, которые нужно спасать. Там я знаю, что делать. А здесь, в этой квартире, я теряюсь. Я не знаю, как спасти нас. Или себя.

Я закрываю ноутбук. Иду в спальню. Яна уже спит — или притворяется. Я ложусь на свою половину, смотрю в потолок. Трещина всё та же. Завтра будет новый день. Может, в нём будет меньше тишины.

5 июня, ночь. Остывший кофе

Понедельник. Смена. Та самая, которую я поменял с Костей. Будильник заорал в 6:30. Я нашарил телефон, выключил, полежал ещё минуту, глядя в потолок. Трещина всё та же — тянется от люстры к окну, как кардиограмма умирающего сердца. Рядом зашевелилась Яна — перевернулась на другой бок, натянула одеяло до ушей, что-то пробормотала во сне. Я встал, стараясь не шуметь, и пошёл на кухню.

Кофе, сигарета, быстрый душ. Обычный ритуал перед сутками. Вода в душе была еле тёплой — опять что-то с бойлером, надо вызывать мастера, но руки не доходят уже месяц. Я стоял под слабой струёй и думал о том, как много в нашей жизни вещей, до которых «не доходят руки». Починить кран. Зашпаклевать трещину. Поговорить. Просто сесть и поговорить, без претензий и взаимных обвинений. Но руки всегда заняты другим — работой, сигаретами, телефоном, мыслями, которые крутятся по кругу.

Я уже натягивал форму, когда на кухню вышла Яна. Заспанная, в моей старой футболке с надписью «Скорая — не работа, а диагноз» (та самая, которую я когда-то подарил ей на годовщину, и она носила её с гордостью), волосы торчат в разные стороны. Молча потянулась к чайнику. Я в этот момент резал бутерброд — хотел взять с собой, потому что в столовой на подстанции кормят отвратно: вечно пересоленная гречка и сосиски сомнительного происхождения.

— Ты хлеб купил? — спросила она хрипло, открывая хлебницу.

Я замер с ножом в руке. Хлеб. Точно. Она вчера вечером, перед сном, когда я уже выключал свет, сказала: «Завтра хлеб кончится, купи по дороге». Я кивнул, думая о чём-то своём, и забыл. Весь день в воскресной тишине я мыл посуду, разбирал инструменты, курил на балконе, пытался читать новости — а про хлеб не вспомнил. Казалось бы, мелочь. Но в отношениях, которые трещат по швам, мелочей не бывает. Каждая забытая просьба — это гвоздь в крышку гроба. Каждое невыполненное обещание — доказательство того, что тебе плевать. Так она это воспринимает. И, наверное, так оно и есть — плевать. Не на хлеб. На неё. На нас. На всё, что когда-то было важным.

— Забыл, — сказал я, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, как из бочки.

— Ну, конечно. Ты всегда всё забываешь.

В её голосе не было злости. Скорее, усталая обречённость. Как будто этот чёрствый батон, которого нет, был последней каплей в череде моих бесконечных провалов. Я повернулся. Она стояла у открытой хлебницы и смотрела на меня. Глаза ещё сонные, но уже с тем самым выражением — «ты снова меня подвёл». Я его ненавижу. И боюсь. Потому что оно возвращает меня в тот день, когда я вернулся с температурой и увидел чужие кроссовки. Тогда у неё тоже было такое лицо — не виноватое, а усталое. Как будто это я заставил её искать утешение где-то на стороне.

— Я куплю вечером, — сказал я примирительно, хотя внутри уже закипало.

— Вечером мне уже не надо. Я хотела позавтракать.

— Сделай без хлеба. Или сходи в магазин, тут пять минут. Ты же всё равно дома.

— Ты обещал.

Вот оно. «Ты обещал». Три слова, которые запускают цепную реакцию. Я мог бы извиниться, и всё бы закончилось. Просто сказать: «Прости, дурак, забыл, сейчас сбегаю». Но вместо этого я сказал то, что вертелось на языке уже несколько месяцев, то, что я твердил про себя каждый раз, когда она просила о чём-то мелком, а я думал о большом — о той трещине, которая разрослась до размеров пропасти.

— А ты обещала, что у нас не будет секретов. Но у тебя они есть.

Тишина. Яна замерла с чашкой в руке. Посмотрела на меня — не зло, а как-то устало, даже обречённо. Так смотрят на человека, который снова начал старую песню, хотя все уже знают слова наизусть.

— Ты опять начинаешь? В шесть утра? Перед твоей сменой?

— А когда? Вечером ты уже спишь или делаешь вид, что спишь. Ночью ты в телефоне. Днём мы делаем вид, что всё нормально. Когда мне начинать, Яна? Назови время. Я запишу в календарь. Понедельник, с 19:00 до 19:30 — разговор о наших отношениях. Вторник — выходной, потому что ты устала. Среда — у тебя настроения нет. Четверг — я работаю. Пятница — опять что-то не то. Суббота — шашлыки у Ленки, не до разговоров. Воскресенье — тишина. Так и живём.

Она поставила чашку на стол. Медленно, очень медленно, как будто боялась разбить. Потом взяла пачку сигарет, вытащила одну, закурила. Сделала затяжку, выпустила дым в потолок. Я смотрел, как дым поднимается и растворяется в утреннем свете.

— Я не хочу ссориться, Артём. У тебя смена. Иди.

— Конечно. Удобная позиция. «Иди». И всё останется как есть. Ты не хочешь говорить о том, что было. Ты вообще не хочешь говорить. Ты хочешь, чтобы я просто забыл. Чтобы мы делали вид, что ничего не случилось. Но я не могу забыть. Я каждый день вижу тебя и думаю: с кем ты переписываешься, когда отворачиваешься? О чём думаешь, когда смотришь в окно? Что ты чувствуешь, когда мы трахаемся — что-то или ничего?

— А ты? — она вдруг повысила голос, и я увидел, как в её глазах блеснули слёзы. — Ты хочешь снова спросить про того парня? Про чужие кроссовки в коридоре? Я тебе сто раз сказала: ничего не было. Ты хочешь услышать что-то другое? Что я спала с ним? Этого ты ждёшь? Чтобы я призналась в том, чего не было, лишь бы ты успокоился?

Я молчал. Потому что да. Где-то глубоко, в самой тёмной части меня, я ждал именно этого. Потому что правда — даже самая страшная — лучше, чем эта бесконечная неизвестность. Лучше, чем проверять её телефон и чувствовать себя параноиком. Лучше, чем подозревать каждое её слово и каждый взгляд. Если она скажет: «Да, я спала с ним», — это будет точка. Конец. Можно будет уйти и не оглядываться. А если скажет: «Нет, не спала», — я не поверю. Потому что доверие сдохло в тот день, когда я увидел её глаза, смотрящие на другого мужчину с тем самым блеском.

— Я жду правды, — сказал я тихо. — Любой. Но ты не даёшь мне даже её.

Она затушила сигарету о край пепельницы. Резко, с хрустом. Окурок сломался пополам.

— Знаешь что? Иди на свою смену. Спасай людей. У тебя это хорошо получается. А нас ты спасать не умеешь.

Она развернулась и ушла в спальню. Хлопнула дверью — не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Я стоял на кухне с недоеденным бутербродом в руке. Кофе остыл. Я вылил его в раковину, взял сумку и вышел. В подъезде закурил, хотя обещал себе не курить до вечера. Плевать.

На подстанцию приехал за десять минут до начала смены. Костя уже ждал в ординаторской — невысокий, коренастый, с вечно взъерошенными волосами и добродушной ухмылкой. Работает водителем уже лет пятнадцать, повидал всякого. Говорит, что после Чечни его ничем не удивишь, но я видел, как он отворачивается, когда везём тяжёлого ребёнка.

— Ну что, Артёмыч, готов спасать человечество? — он хлопнул меня по плечу.

— Как обычно.

— Видок у тебя, конечно, не очень. Опять не спал?

— Да нормально всё, Кость. Поехали.

Яна сегодня не в моей бригаде — у неё выходной. Со мной едет Марина, фельдшер лет сорока пяти, спокойная, как танк, и циничная, как патологоанатом. С ней легко — она не лезет в душу, делает свою работу и курит в форточку, пока едем на вызов. Сегодня она села сзади, я спереди. Машина тронулась.

Первый вызов — женщина, 62 года, гипертонический криз. Типичная панелька на окраине, запах жареного лука и старых вещей. Пациентка лежала на диване, испуганная, с красным лицом и расширенными зрачками. Рядом суетился муж — маленький, лысоватый, с трясущимися руками. «Она у меня давление никогда не мерит, а тут голова закружилась, я померил — двести на сто двадцать!» Я осмотрел, Марина сняла ЭКГ, поставила катетер. Магнезия, капотен. Женщина постепенно расслаблялась, цвет лица становился нормальным. Муж всё повторял: «Спасибо, доктор, спасибо». Я смотрел на них и думал: они вместе лет тридцать, наверное. Он трясётся над ней, она ворчит на него, но в глазах — забота. Не показная, настоящая. Почему у нас так не получается?

Второй вызов — пневмония у мужчины сорока лет. Кашель, температура под сорок, одышка. Живёт один в съёмной студии, на столе — грязная посуда, в углу — пустые бутылки из-под пива. Запустил себя. Пока я слушал лёгкие (жёсткое дыхание, хрипы слева), Марина мерила сатурацию — 89%. Кислород, дексаметазон, госпитализация. Мужчина хрипел и матерился, но в машине затих, закрыл глаза. Я смотрел на его осунувшееся лицо и думал о том, как легко человеку остаться одному. Вот так живёшь, работаешь, а потом раз — и никого. Никто не вызовет скорую, не подаст воды, не подержит за руку. Может, я потому и держусь за Яну? Не из любви, а из страха перед такой вот пустой студией и грязной посудой?

Третий вызов — пьяная драка. Двое мужиков что-то не поделили во дворе жилого дома. Один с рассечением брови, второй с подозрением на перелом носа. Полиция уже на месте. Пока я обрабатывал рану первому, второй орал, что «он первый начал». Марина спокойно вправила ему нос (он взвыл, но быстро заткнулся) и наложила холод. Стандартная субботняя ночь, только сегодня понедельник. Люди пьют и дерутся независимо от дня недели. Я смотрел на их перекошенные злобой лица и думал: мы с Яной не дерёмся, но наша война страшнее. У нас нет синяков, зато есть слова, которые бьют больнее кулаков. И эта война никогда не заканчивается миром — только временным перемирием до следующей ссоры.

В перерыве заехали на подстанцию. Я вышел покурить на задний двор, где обычно собираются водители. Костя уже стоял там с сигаретой.

— Ну как смена?

— Обычно.

— Слушай, Артём, — он замялся, — я, конечно, не лезу, но ты какой-то дёрганый в последнее время. С Яной что-то?

Я затянулся, выпустил дым. Костя — хороший мужик, он не сплетник. И, наверное, единственный, кто может понять. У него самого два развода за плечами.

— Не знаю, Кость. Вроде вместе, а вроде и нет. Как в одной квартире живём, а как чужие.

— Ну, это знакомая песня. У меня со второй женой так же было. Сначала любовь-морковь, а потом — каждый сам по себе. Только когда развелись, я понял, что уже года два как не вместе, а просто соседи.

— И что делать?

— Не знаю, брат. Кто-то мирится, кто-то расходится. Но тянуть не советую. Чем дольше тянешь, тем больнее потом.

Он затушил сигарету и пошёл к машине. Я остался стоять, глядя на облупленную стену подстанции. «Чем дольше тянешь, тем больнее потом». Я знаю это. Я врач, я каждый день вижу, что бывает, когда запускаешь болезнь. Сначала небольшое воспаление, потом хроническая форма, потом — некроз. Ампутация. Мы с Яной уже на стадии некроза. Но я всё равно тяну.

*Четвёртый вызов — бабушка, 84 года, подозрение на инсульт. Живёт одна, вызвала соседка, которая пришла проведать. Бабушка лежала на кровати, лицо перекошено, речь невнятная. Пока я осматривал, она пыталась что-то сказать, но получалось только мычание. В глазах — страх и беспомощность. Я взял её за руку: «Всё будет хорошо, мы отвезём вас в больницу». Она сжала мои пальцы с неожиданной силой. Я вдруг подумал: вот так и мы с Яной. Пытаемся что-то сказать друг другу, но получается только мычание. И никто не возьмёт за руку и не скажет, что всё будет хорошо.*

В машине бабушке стало хуже — давление упало, сознание поплыло. Марина колола допамин, я следил за монитором. Довезли до приёмного, передали реаниматологам. Когда вышли на улицу, Марина закурила и сказала:

— Не вытянет, наверное. Возраст.

— Может, и вытянет. Бабка крепкая.

— Может.

Мы помолчали. Я смотрел на серое небо, на облезлые деревья больничного парка, на людей в белых халатах, спешащих по своим делам. Жизнь и смерть здесь ходят рядом, как старые знакомые. И наша с Яной маленькая война кажется такой незначительной на фоне этого. Но она моя. И она разъедает меня изнутри.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

острое нарушение мозгового кровообращения