Иллюзия рая

ПРОЛОГ

Осколок древнего гранита устремляется вверх сквозь похожие на оригами белые складки швейцарских Альп, пронзая низко висящие облака. Пустельга парит высоко над вершиной самой культовой горы Европы – Маттерхорна. На северо-западе, в глубокой долине, прорезанной ледниками, находится высокогорное озеро. Города Монтре и Лозанна переполнены путешественниками, перемещающимися по сети автобанов, подобно венам, несущим живительную кровь к главному телу – сияющему городу Женеве. Настоящий котел зимних любителей острых ощущений, миллионеров и ярких умов, и все они готовы окунуться в ноябрьский вечер. Но здесь, наверху, в величественной тишине пика, безмолвный воздух удерживает пустельгу в подвешенном состоянии. Подхваченный мимолетным восходящим ветром, взмах перьев колышется в морозном воздухе. Птица начинает вращаться по спирали, спускаясь к сосновому лесу внизу. Все спокойно, все безмолвно, зеркально-неподвижная вода далекого озера сияет в угасающем свете зимнего солнца.

Треск выстрела разрывает тишину, нарушая спокойствие. Пустельга исчезает. Деревья вздрагивают и выпускают стаю птиц, улетающую в облако снежной пудры. Пара горных серн в испуге выпрыгивает из зарослей.

В глубине леса по свежевыпавшему снегу бежит женщина, в отчаянии петляя между деревьями. Горячее дыхание вырывается в морозный воздух, когда она с трудом взбирается наверх. Бегунья стонет от изнеможения, но не собирается сдаваться. Она продвигается вперед, борясь с углубляющимся снегом, который замедляет каждый её шаг. Она должна идти; ей нельзя здесь останавливаться. Хватаясь за сосновые ветки, чтобы продвинуться вперед, она рискует оглянуться назад. Преследователей нигде не видно, но она знает, что сильно они не отстанут. Она пока ещё не в безопасности.

Выстрел задевает её предплечье. Капли ее свежей крови падают на снег и растекаются, как чернила на промокашке, оставляя след, который мог привести их к ней. Она перекатывается в сторону по скоплению камней и прячется под ветвями сосны. Тяжелый снег пригибает нижние ветки, обеспечивая укрытие. Она лежит неподвижно, прижавшись всем телом к стволу, тяжело дыша, напрягая слух.

Воздух прорезает хлопок второго выстрела. Щепки вылетают из ствола дерева слева от нее, осыпая ее снегом и кусочками коры. Она издает вопль отчаяния и как дикое животное выскакивает из своего укрытия обратно на открытое место. Она зашла уже слишком далеко; она слишком упорно боролась, и теперь отказывается терпеть неудачу. Сердце колотится, легкие разрываются, ноги горят. Она должна продолжать искать спасение.

Рикошет третьего выстрела отскакивает от гранитного утеса справа от нее. Они отстают. Это хорошо. Заставляя себя двигаться вперед, она все дальше продирается между деревьями, вслепую отбрасывая сосновые ветки со своего пути, хвоя царапает ее кожу. Снег уже доходит ей до пояса, но она заставляет свое тело бороться, несмотря на боль. С каждым судорожным вдохом она становится на шаг ближе к свободе.

Наконец, она добирается до открытой местности, пологого каменного плато. Но поверхность состоит из сплошного льда, и она почти сразу теряет опору. Она кувыркается вперед, отчаянно пытаясь удержаться на ногах и контролировать свое падение. Ее ноги останавливаются как раз в тот момент, когда скала обрывается в никуда. Восходящий поток воздуха из долины, находящейся тысячей футов ниже, подхватывает ее, развевая ее пальто, и на секунду удерживает её. Её руки раскидываются, спина изгибается как у змеи, чтобы противостоять падению. Она висит, остановившись между жизнью и смертью.

Зазубренный кончик Маттерхорна, похожий на сломанный палец, решает её судьбу. Где-то далеко вверху кричит пустельга. Крик голосом ее дочери разносится высоко в воздухе, и в этот момент она понимает: вот оно. Каждое прожитое ею мгновение, каждое лицо и каждое чувство сливаются воедино, а сердце бьётся в груди, как барабан.

Дышать. Дышать.

ГЛАВА 1

САРА

Внезапный толчок, ослепительный свет пронзает мои веки, и я подавляю клаустрофобию. Пытаюсь успокоить дыхание, когда желудок сжимается. Сильно закусываю губу. Шум оглушает, и я стискиваю кулаки. Лежу неподвижно и пытаюсь не обращать внимания на шум. Я в ловушке, не могу пошевелить ни одним мускулом. Дыши: вдох… и… задержка дыхания. О Боже, мне надо убираться отсюда.

Твердый пластик давит мне на лопатки и таз. Я кусок мяса на плите. Внезапно жужжащие вибрации прекращаются, и я погружаюсь в тишину и темноту. Все кончено? Тело начинает скользить, холодный воздух окутывает меня, когда меня несет к свету. Я слышу, как открывается дверь, раздаются шаги. А затем голос.

– Сара, в аппарате какая-то неисправность. Ничего, если ты проведешь здесь еще несколько минут? Я собираюсь перезагрузить систему, и нам придется провести повторное сканирование. Я не хочу рисковать и получить неправильный результат. Мне очень жаль.

– Хорошо, Карима. Я в порядке.

На самом деле я в непорядке. Еще в каком непорядке.

Плита, на которой я лежу, продолжает двигаться, выплевывая меня из камеры магнитно-резонансной томографии. Я сажусь и пытаюсь успокоиться. В конце комнаты есть окно в зону управления, и я вижу, как мой муж Дэниел, склонившись над компьютером, изучает что-то на экране. Он стоит, скрестив руки на груди, когда возвращается доктор Карима Фалька. Дэниел ловит мой взгляд и ободряюще улыбается, но не может скрыть своей печали. Никто из нас не был готов к этому дню. Через несколько мгновений Карима возвращается в комнату сканирования.

– Итак, еще раз. Сара, ты можешь снова лечь?

Ее успокаивающий шотландский акцент подбадривает меня. Когда я подчиняюсь, треск статического электричества посылает ударную волну вдоль позвоночника.

Я вздрагиваю; мой голос напряжен.

– С Дэном все в порядке?

Возникает пауза. Может быть, она меня не услышала.

– Карима?

– Да… У него… всё хорошо. И у тебя весьма неплохо. Еще немного, и мы вытащим тебя оттуда.

Дверь закрывается, и я чувствую, как зловещий магнитный гул камеры МРТ набирает скорость, когда плита скользит обратно в пустоту. Пальцы у меня на ногах поджимаются, и я снова погружаюсь в пасть аппарата.

Что бы ни случилось, дорогая, я позабочусь о Мэдди… О тебе и Мэдди. Мы справимся с этим.

Разумеется, Дэниел уже перешел к наихудшему сценарию. У меня был более оптимистичный взгляд, но мы с ним, если вкратце, на разных полюсах. Он вечно беспокоится. Я думаю иначе. Я искренне верю, что все будет хорошо. Я должна. Однако начали происходить события, которые нельзя игнорировать. Сначала это были простые вещи, такие как поездка в супермаркет и забывание, какая из машин на парковке принадлежит мне. Я потратила полчаса, расхаживая вокруг и наугад нажимая на брелок. "Конечно, красная "Ауди". Затем был случай, когда я забыла забрать Мэдди из школы. Я списала это на "просто одну из тех вещей", но, если быть до конца честной, и я никогда никому об этом не рассказывала, когда это случилось, я забыла, что у меня есть дочь. Это повергло меня в ужас. А потом я не смогла вспомнить название своего родного города – места, где я выросла. Кстати, это Барнсли; я нашла его. Совсем недавно из-за головных болей, мигреней мне казалось, что кто-то зажал мою голову в тисках. И тут я замыкаюсь в себе. И тут мысли вторгаются, словно змея, обвивающаяся вокруг моей шеи, и шепчут мне на ухо ядовитую ложь, заставляя меня сомневаться в себе и своей жизни.

Мы с Дэном понимали, что означают все эти симптомы; мы оба распознали признаки деменции. К сожалению, мы знаем об этом слишком хорошо, потому что в 2018 году у моего отца диагностировали болезнь Альцгеймера. Именно Дэн первым расставил точки над "i" в симптомах отца. Полагаю, в том, чтобы быть профессором Лондонского колледжа неврологии, есть свои извращенные преимущества. И теперь это может повториться снова. У меня. Я тоже ученый… Ну, была раньше. Однако без данных, свидетельств и фактов, которыми я руководствуюсь каждый день, трудно понять, кто я сейчас. Критическое мышление и умение решать проблемы были основополагающими для моей личности, но сейчас основные направления мышления становятся трудноуловимыми, и я чувствую себя измотанной и обделенной. Думаю, так влияет на человека ранний выход на пенсию. Вообще-то мне еще нет и пятидесяти, но я просто должна была остановиться. И если честно, я без сомнения закончила на подъёме. Когда я оглядываюсь на то, чего достигла, то чувствую гордость. Я сделала нечто значительное. Но сейчас нужно разобраться со вторым актом, и, возможно, мне придется заплатить самую страшную цену за интенсивность первого.

Я работала над методом генной терапии для борьбы с Эболой еще в 2013 году во время вспышки в Западной Африке, но его не разрешили использовать для населения. А потом, что ж, эпидемии закончились сами собой, и деньги на исследования неожиданно исчезли. Фармацевтическая промышленность – ветреный хозяин. Однако, когда в 2018 году болезнь снова подняла свою уродливую голову, мы были готовы приступить к работе, и это именно то, что сделали я и моя команда в Оксфордском университете. Я не ожидала получить Нобелевскую премию. Я не чувствовала, что совершила нечто монументальное, как Александр Флеминг или Мария Кюри – те, кто положил перед нами ступеньки, чтобы мы все могли идти по этому пути. Так что, когда это произошло, мне было неловко, особенно из-за того, что это была командная работа, а выделили только меня. Вот почему я отклонила приглашение на церемонию вручения Нобелевской премии в Стокгольме.

Я не сторонница публичности и ненавижу шумиху; всего этого было слишком много. Я была очень рада читать лекции, писать диссертацию и публиковаться как ученый, но это мой предел, и все, чего мне хотелось, – сделать перерыв. Большинство моих коллег не могли этого понять. И Дэниел тоже, полагаю. Помимо денежных знаков, думаю, они рассматривают Нобелевскую премию по физиологии или медицине как премию "Оскар" за науку: дверь к славе, богатству и целой жизни публичных выступлений, оваций стоя и всего остального, чего душа пожелает. Честно говоря, я просто чувствовала себя перегоревшей, и все, чем мне хотелось заниматься, – читать триллеры, сажать луковицы нарциссов и вместе с Мэдди печь торты для моего отца.

Когда меня наконец освободили от работы, и дома для престарелых, где я не появлялась два года, открыли двери после пандемии, папа не понял, кто я такая. Я даже не могу передать вам, насколько опустошающим это было.

Мама умерла несколько лет назад, и вскоре после этого мы поняли, что папа не справляется с жизнью в одиночку. Расплавленная посуда на электрической плите, из-за которой дом чуть не загорелся, а также мусор и газеты, которые мы нашли в морозилке, были довольно убедительными признаками того, что он нуждался в постоянном уходе. Мы нашли ему место, которое могли себе позволить, рядом с нами – второй дом недалеко от Лондона. К моему изумлению, папа не вписался в эту компанию. Он ожидал полный английский завтрак с хлебом, обжаренным в дюйме жира от бекона. Вместо этого он получил мюсли и овсяное молоко. Попробуйте поставить подобную еду перед болельщиком футбольного клуба "Барнсли" и пенсионером среднего звена "Премьер Фудс" и увидите, как она летает. Его голос звучал отстраненно. Прогуливаясь по Хартфорд-Гарденс более чем через год после нашей последней встречи, я отчаянно хотела снова почувствовать, как меня обнимают отцовские руки. Но, подняв на меня глаза после этого долгожданного объятия, он пристально посмотрел на меня в течение секунды и сказал:

– Ты здесь новенькая, да?

Я была потрясена. Он меня не узнал.

Когда ты поглощен работой, "семья" иногда ощущается как фоновая музыка; нечто такое, во что ты погружаешься на Рождество и Пасху, или время от времени устраиваешь барбекю по случаю дня рождения. Это укрепляет тебя и позволяет немного выдохнуть. Когда я проснулась после локдауна, все это исчезло. Я пережила это без проблем, усердно работала, устроила переезд отца, попрощалась с домом, в котором выросла, но вообще-то остановка для этого большого выдоха стала шоком. Я не могла открыть глаза достаточно широко, чтобы увидеть то, что им нужно было увидеть, потому что слишком многое выпало из поля зрения и исчезло навсегда. Мама, детство и вся моя жизнь хранились в отцовских воспоминаниях.

Я запаниковала. Как, черт возьми, я могла бы спасти то, что ускользало из рук? Я знаю, многим другим людям пришлось пройти через то же самое, наблюдая за угасанием любимых людей, поэтому я не собираюсь упиваться жалостью к себе. Но я сразу же кое-что решила. Я решила сохранить больше воспоминаний о Мэдди и Дэне. Потом я рассказывала эти истории папе, сажая новые семена в надежде, что корни ухватятся за воспоминания из его прошлого и снова вытащат их на поверхность, к дневному свету. Но возможно, сейчас мне нужно создавать воспоминания по другой причине. Если худшее подтвердится, я не хочу забыть Мэдди, не хочу забыть, кто я такая.

Аппарат МРТ замедляет ход, и я выдыхаю. Пытка закончилась. Я отрываю свою голую задницу от плиты и скатываюсь с нее. Я начинаю одеваться, когда в комнату врывается Карима, полная позитивной энергии.

– Сара, мы незамедлительно сообщим тебе результаты, не волнуйся. Я собираюсь изменить твое текущее назначение от головной боли. Это не обезболивающее, а блокаторы ферментов. Работают немного иначе. Они будут держать тебя в более уравновешенном состоянии, но иногда они могут быть немного “шумными”.’

– Звучит как вечеринка.

Она смеется и кладет руку мне на плечо. В этом чувствуется жалость.

– Если начнется бессонница, дай знать мне или профессору, и мы изменим дозировку, или я назначу тебе курс зопиклона.

– Карима, спасибо, что делаешь это, как говорится, не для протокола.

Я натягиваю брюки, а Дэн показывает мне через стекло большой палец.

– Для профессора всё что угодно. Если бы Дэниел не сотворил свое волшебство, твое имя внесли бы в шестимесячный списой ожидания Национальной службы здравоохранения. Но это строго между нами.

Она прикладывает палец к губам. В положении Дэниела есть еще одно преимущество – доступ через черный ход. Мысль об обмане системы приводит меня в ужас. Я не тот человек. Но я только что сделала это, так что, полагаю, тот самый.

Я нацепляю на лицо улыбку и пытаюсь сосредоточиться на том, кто я есть. Я Сара Коллиер: веселая мама, ученый, отмеченный наградами, преданная дочь, потрясающая жена. По мере того, как факты начинают вставать на свои места, улыбка становится более естественной, и я выхожу из комнаты навстречу распростертым объятиям моего мужа. Я знаю, как развивается эта история; в конце концов, мы уже бывали здесь раньше. Но, возможно, на этот раз все будет по-другому. Может, все будет не так плохо, как мы думаем; может, результаты сканирования дадут повод для надежды.

В любом случае, я предпочла бы знать правду, чем оставаться в неведении.

ГЛАВА 2

ДЭНИЕЛ

Глядя вниз с головокружительной высоты своего кабинета на седьмом этаже Лондонского колледжа неврологии, я вижу больницу на Грейт-Ормонд-стрит. Несколько родителей с напряженным видом слоняются внизу по улице. Мои пальцы сжимают края оконной рамы, которая была покрашена в закрытом положении. Это долгий путь вниз.

Доктор Карима Фалька просовывает голову в дверь моего кабинета; ее ассистентка сидела с дочкой, пока Саре делали сканирование.

– Мэдди просит "Пиццу Фрайдэй". Хат или Экспресс?

– Думаю, мы позволим маме самой решать, учитывая, что у нее был тяжелый день.

Я подмигиваю Кариме. Она молодец, неболтливая.

– Мэдс! Давай, милая, собирай свои вещи. Мама закончила свой тест.

Мой дерзкий маленький чертенок выскакивает из-за угла со своим рюкзачком с "Миньонами", застегнутым спереди, и жует что-то, от чего у нее посинели губы.

– Сара надевает маску, а я пойду обрабатывать результаты теста, – Карима удаляется в свой кабинет.

– Папа, где Барби?

– О, я думаю, она отвечает на звонки.

Ее любимая кукла лежит на моем столе, неподвижная и безучастная. Ее волосы уложены в художественном беспорядке; она выглядит растрепанной и расстроенной. Ее хватают за ногу и запихивают головой вперед в мир миньонов.

Сара выходит из ванной, выглядя немного более собранной, чем бедная Барби, но я вижу, что ее улыбка неподвижна и совершенно не отражается в глазах. Я знаю, когда Сара делает мужественное лицо.

– Полагаю, "Домино"… с дополнительными хлебными палочками?

Не зря это называют "едой для заедания стресса".

Она кивает, выдыхает и выдавливает улыбку.

– А еще нам понадобится бочка вина.

По дороге домой, когда "Кроссрейл" со свистом разгоняется по садам за домами Чизвика, на меня накатывает волна ностальгии: наши вечерние прогулки по Тернхэм-Грин за пинтой пива в "Табарде". Золотые деньки, долгое лето, перешедшее в осень. Куда делись эти годы? Когда тебе за двадцать, кажется, что жизнь останется такой, какая она есть, и и тебя все впереди. Затем у тебя появляется ребенок и счета, которые нужно оплачивать, и начинается жизнь на беговой дорожке. Угасающий свет вечернего солнца окрашивает небо над Виндзором в оранжевый цвет; древний величественный силуэт замка вырисовывается в тумане, поднимающемся над Большим парком. В этом меняющемся освещении есть меланхолия, которая прерывается голосом Мэдди, которая поет "Piece of Me" Бритни Спирс, широко раскрывая синий рот и выкрикивая слова песни. Ее учитель танцев сказал ей, что это песня о кукле, у которой отсоединяются руки. Мэдди выполняет незатейливые движения робота и распевает стихи о том, как, прибегнув к хаосу, уладить дело в суде. Сара снова ловит мой взгляд, и мы оба прыскаем со смеху. Это то, где мы все еще живем, в эти моменты ничего не говорится, просто осознаем забавные вещи в жизни, повороты и причуды. Мэдди – наша душа, наше сердце и наша радость. Мы так много смеялись с того момента, как она вошла в нашу жизнь, потому что этот маленький ангел – ну, иногда она маленький дьявол – для нас всё.

"Пицца Фрайдэй" подразумевает еду на диване со старым фильмом, сняв носки, скрестив ноги и устроив мягкое гнездышко из подушек, принесенных из спальни. Мы с Мэдди решаем позволить маме выбрать фильм и пиццу. В итоге, это Экстра Пеперони и "Поймать вора".

Я беспокоился, что Мэдди не понравится старый Хичкок, но Кэри Грант очаровывает ее с самого начала и примерно минут на десять. Дольше, чем я думал. После нескольких минут ерзания она хочет подняться в свою комнату и почитать, поэтому я помогаю ей подняться по лестнице и загоняю в душ. Я возвращаюсь вниз после того, как она устраивается со своей любимой книгой.

– Итак, она обещала выключить свет, как только дочитает следующую главу.

Я снова опускаюсь на диван рядом с Сарой.

– Она такой книжный червь.

Сара улыбается, и это меня поражает: она выглядит измученной. В ее некогда блестящих каштановых волосах пробивается седина. У нее морщины на лице, и она выглядит утомленной. Учитывая все обстоятельства, это неудивительно, но все равно немного шокирует. Раньше она была одним из самых поразительных людей, которых я когда-либо встречал, и продолжает оставаться такой во многих отношениях, но ее свет угасает, и я здесь, чтобы засвидетельствовать это. Я целую ее в макушку.

– Бокал вина?

Ее глаза загораются от этого предложения. Кое-то забыл сходить в супермаркет, поэтому мы купили бутылку в пиццерии. Оно не было достаточно охлажденным, поэтому я сунул его в морозилку. Когда я протягиваю руку к шкафу, чтобы достать стаканы, то мельком замечаю свое отражение в темном кухонном окне. Вокруг моей талии начало образовываться брюшко, а борода выглядит растрепанной. Я прижимаю руку к подбородку и приподнимаю его. Мне просто нужно больше улыбаться, вот в чем дело.

Я возвращаюсь в гостиную с решительной улыбкой на лице и протягиваю Саре ее напиток. Делаю большой глоток дешевого "Пино Гриджио" и кривлюсь от вкуса уксуса.

– Ну что ж, второй бокал всегда вкуснее.

Сара фыркнула от смеха, и её свет на мгновение зажегся.

– Мой отец в свое дрянное вино обычно добавлял таблетки подсластителя.

– Именно так он и делал.

Я хихикаю и притягиваю ее ближе к себе. А затем решаю приступить к делу. Мы слишком долго игнорировали слона в комнате.

– Итак, как ты себя чувствуешь?

Она вздыхает и прижимается к моей руке.

– Хммм… Знаешь, бывало и лучше, но, по крайней мере, теперь мы получим кое-какие ответы. В последнее время я действительно сама не своя.

– Это не так.

– Так. Скажи честно, как у меня дела?

– Ты просто другая. Менее общительная, менее уверенная. Это не просто забывчивость, это что-то еще. Ты была самым энергичным и решительным человеком, которого я знал. Ты выглядишь немного… потерянной.

– Я и чувствую себя потерянной. Это не значит, что у меня нет цели. Я нужна людям: Мэдди, папе. Но я лишилась уверенности в себе. Почему?

– Ну, с моей точки зрения, ты оставила свою работу, чтобы заботиться о близких, а та работа была твоей жизнью. Она придавала тебе уверенности и сил, а теперь все исчезло.

Она прижимается ко мне еще крепче, и я обнимаю ее, как ребенка. Я должен сказать, что испытываю к ней жалость, и мне кажется, что жалость – не самая привлекательная эмоция, которую можно испытывать к своему партнеру. Дорога угасающего уважения заканчивается тупиком жалости.

– Итак, что мы собираемся с этим делать?

– Я не знаю, Дэн.

– А я знаю. Профессор Сара Коллиер не из тех, кто легко сдается. Дорогая, тебе надо выбраться отсюда и ввязаться в кровавое приключение.

Она напрягается под моей рукой.

– Ну сколько можно? Ты снова о Женеве, да?

– Прошу, просто выслушай меня. Сегодня утром мне опять позвонили. Шиллеру не терпится получить твое одобрение.

– Ох, Дэн, они просто хотят использовать в пресс-релизе слова ”Нобелевский лауреат".

– И кто станет их винить? Я не понимаю, в чем проблема. Пятизвездочная поездка в Женеву с оплатой всех расходов для участия в конференции и продвижения некой по-настоящему новаторской технологии. То, что они там разрабатывают, изменит мир. Это будущее, и мы могли бы стать его частью. И я с удовольствием показал бы тебе Институт Шиллера. Он поражает меня каждый раз, когда я его посещаю.

– Почему бы тебе не поехать? Наслаждайся. Иди и занимайся тем, чем ты там занимаешься.

Я делаю паузу.

– Они хотят тебя, а не меня.

Неудобно это признавать.

– Забудь об этом, Дэниел. Я же не могу умчаться вальсировать в Швейцарию и оставить папу в том состоянии, в котором он находится, верно?

– Так или иначе, когда ты приходишь, он понятия не имеет, кто ты такая.

Проклятье, я немедленно жалею, что не могу взять свои слова обратно.

– Знаешь, Дэниел, иногда ты действительно можешь быть полным придурком.

Она начинает вставать, чтобы уйти, но я хватаю ее за руку.

– Только иногда? Мне лучше удается делать, нежели думать. Прости, любимая. Это могли бы быть по-настоящему веселые выходные, и, видит Бог, нам нужно расслабиться после нескольких последних лет. Потусоваться на лыжных склонах и вдоволь наесться сырным фондю. Разве это может не понравиться?

– Это медицинская конференция, Дэниел. Я думаю, есть предел тому, насколько это может быть весело.

– Я серьезно. Это было бы хорошо для нас. Это хорошо для меня. Для меня это была бы прекрасная возможность пообщаться с лучшими в мире.

В одно мгновение ее глаза темнеют, а лоб хмурится, словно по ее лицу пробежала туча.

– Ах, да. Я поняла. Это твой важный момент, но чтобы он свершился, ты по-прежнему в какой-то мере нуждаешься во мне?

Ого! Этот комментарий жалит, как удар хлыста.

– Нет, ты ошибаешься. Это не мой момент.

– Я устала, – заканчивает она мои мысли.

Мы всегда на одной волне. Я киваю и убираю прядь волос с ее лица.

– Ты даже не подумаешь об этом?

– Просто оставь это, Дэн, – она ставит стакан на кофейный столик и со скрипом поднимается с дивана. – Я иду спать.

Я теряю ее.

– Не надо так. Мне жаль. Послушай, я просто хотел, чтобы мы уехали куда-нибудь на выходные и немного повеселились, вот и все. Давай, присаживайся…

– Нет, Дэн. У меня был дерьмовый день, а ты сейчас делаешь его еще хуже. Я измотана и хочу спать, а не слушать, как ты, словно избалованный ребенок, твердишь одно и то же, пока не добьешься своего.

Она повышает голос; возглас непропорционален. Она слегка покачивается от выпитого вина и откидывается на спинку дивана.

– Ну, хватит. Давай уложим тебя в кровать.

– Я не ИНВАЛИД! – ярость в ее голосе словно бьёт меня по лицу. Слово "инвалид" повисает в воздухе между нами, и я чувствую, что мы оба думаем об одном и том же: "Пока".

Она молча направляется к лестнице. Я смотрю, как она уходит, а затем возвращаюсь на кухню, чтобы сполоснуть свой стакан. Пока я стою у раковины, голова идет кругом, гадая, что мы делаем, я возвращаюсь к отражению в кухонном окне. Я дерьмово выгляжу. Есть картина, которая навсегда запечатлелась у меня в памяти, – "Навуходоносор" Уильяма Блейка. На ней изображен великий правитель, потерявший рассудок и доведенный до своего рода животного безумия, ползающий на четвереньках, с налитыми кровью глазами и затравленным видом. Возможно, это из-за выпивки и стресса от общения с Сарой, но сейчас я вижу те самые глаза, смотрящие прямо на меня. У меня такой же взгляд, но я молюсь, чтобы моя судьба сложилась иначе. Я нахожусь на середине склона, но поднимусь ли по нему или спущусь, еще неизвестно.