Улики, которые просили забыть

Глава 1. Белое забытьё

Снег падал неспешно, ленивыми хлопьями, застилая грязно-серый асфальт чистым, нетронутым полотном. Он не укутывал город, а хоронил его под белой пеленой, глуша звуки и стирая контуры. Именно такая погода, думал старший следователь по особо важным делам Глеб Игоревич Волков, идеальна для того, чтобы спрятать концы. Заморозить, замести, забелить. Природа сама выступала соучастником.

Машина резко затормозила, шины провалились в рыхлую кашу на обочине. Место было уже оцеплено. Синие мигалки патрульных машин, отражаясь в белизне, отбрасывали на снег тревожные, неестественные тени. Волков вышел, не спеша застегнул потрёпанное кожаное пальто. Холодный воздух обжёг лёгкие, протрезвляя лучше любого кофе. Он давно не чувствовал этого привычного щемящего возбуждения, этого холодного любопытства, которое заставляло сердце биться чуть чаще. Обычно были скучные бытовуха, пьяные разборки, очевидные мотивы. А тут… Вызов поступил лично от начальника управления, голос был сдавленным, фразы оборванными: «Глеб Игоревич, тебя одного. На берег, 37-й километр. Нашли. Забудь всё, что было до этого. Смотри свежим взглядом».

«Забудь» – ключевое слово. Оно висело в морозном воздухе, как пар от дыхания.

Молодой опер, зябко подпрыгивая на месте, проводил его за ленту оцепления. «Там, Глеб Игоревич, в старом бункере. С берега не видно, вход завален был, рыбаки случайно…» Волков кивнул, не слушая. Он уже впитывал картину: следы машин, сбитый снег, чьи-то чёрные, оттопыренные уши из-под шапки. Суета.

Спуск в бетонную коробку, затерявшуюся среди обледенелых валунов, был крутым. Внутри пахло сыростью, ржавчиной, забвением и… едва уловимым, перебивающим всё это – сладковатым, приторным запахом тления. Включили прожекторы. Свет вырвал из темноты не картину убийства, а нечто иное.

Посреди пустого бетонного помещения, на стуле, стоящем аккуратным островком в луже талой воды, сидел мужчина. Он был одет в добротный, но вышедший из моды костюм, лицо восковое, спокойное. Руки лежали на коленях. Можно было подумать, что он уснул, если бы не пулевое отверстие во лбу, аккуратное, словно отточенное карандашом. Классическое исполнение. Но не это заставило Волкова замереть на пороге.

Во-первых, тело было не свежим. По тому, как осели ткани, по цвету, по этому запаху – здесь оно провело от силы несколько дней. Но одежда, причёска, даже носовой платок в нагрудном кармане – всё кричало о другой эпохе. Конец восьмидесятых, самое начало девяностых. Такие костюмы носили партийные функционеры, удачливые цеховики, «новые русские» на самой заре своей новизны.

Во-вторых, и это было главное, на груди у покойного лежала папка. Папка из плотного картона, цвета выгоревшей охры, казённого вида. На ней не было ни надписей, ни печатей. Она просто лежала, как последнее донесение, как улика, положенная самим жертвователем.

«Не трогали?» – голос Волкова прозвучал гулко в подземелье.

«Нет, как приказали. Ждали вас», – отозвался криминалист.

Волков надел перчатки. Лёгкая дрожь в кончиках пальцев была не от холода. Он подошёл, осторожно взял папку. Она была неожиданно тяжёлой. Открыл.

Внутри лежали не документы в привычном смысле. Там были фотографии. Чёрно-белые, цветные, уже пожелтевшие. Вырезки из газет. Карандашные пометки на полях. И дневник. Обычная ученическая тетрадь в коленкоровом переплёте.

Первая же фотография ударила в солнечное сплетение. На ней был запечатлён этот самый бункер, только новый, с ещё не облупившейся краской на дверях. На фоне двери стояли пятеро мужчин в одинаковых длинных пальто и меховых шапках-ушанках. Все улыбались. Все смотрели в объектив с уверенностью тех, кто чувствует себя хозяевами жизни. Одного из них Волков узнал мгновенно, хотя и видел его лишь на старых архивных фото: Игорь Матвеевич Седов, «деловой» авторитет, пропавший без вести в 1991 году. Его исчезновение обрастало легендами, но дело давно лежало в архиве под грифом «приостановлено». И вот он, на стуле, через тридцать с лишним лет, с пулей во лбу, но в том же самом костюме, что и на фото.

Волков листал страницы дневника. Чёткий, мужской почерк. Даты, имена, суммы. Упоминания о «сделках», «распределении», «крышах». И сплошь прозвища: «Художник», «Профессор», «Каменщик». Но среди этой вязкой каши из намёков мелькали и официальные фамилии. Те, что сейчас красовались на табличках солидных контор, звучали в телерепортажах, упоминались в колонках светской хроники. Люди, которые давно перестали быть тенями и стали уважаемыми фигурами. Столпами.

И последняя запись в дневнике, датированная 15 декабря 1991 года: «Всё кончено. Договорились о последнем разделе. Но „Художник“ нервничает. Говорит, что мы знаем слишком много друг о друге. Что нужно создать страховку. Капсулу. Спрятать её так, чтобы найти мог только тот, кто знает все правила нашей старой игры. Если со мной что-то случится – это он. Ищи…»

Предложение обрывалось.

Волков медленно закрыл папку. Он стоял над телом, которое три десятилетия ждало своего часа, и чувствовал, как по спине ползет холодный пот, не смотря на мороз. Это не просто убийство. Это послание. Или приманка. Кто-то вытащил эту «капсулу времени» на свет, подбросил её, как улику, прямо на грудь покойному. Но зачем? Чтобы справедливость восторжествовала? Сомнительно. Скорее, чтобы всколыхнуть болото, в котором давно уже отцвели лилии.

Его радио crackнуло: «Глеб Игоревич, к вам машина. С „того“ этажа».

Волков вышел на воздух, заслоняя глаза от слепящего белого света. К оцеплению, бесшумно нарушая снежное покрывало, подкатил чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Из него вышел мужчина в строгом чёрном пальто, его лицо было непроницаемо.

«Волков?» – голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь.

«Я».

«Папку». Не просьба. Приказ.

«По протоколу она должна…»

«Глеб Игоревич, – мужчина сделал шаг вперёд, и Волков уловил тонкий запах дорогого одеколона, смешанный с запахом власти. – Ты получил указание: «Смотреть свежим взглядом». Это значит, что старые улики тебя не касаются. Ты расследуешь факт обнаружения трупа. Неопознанного. Всё, что было в папке – плод чьей-то фантазии, макулатура. Её не существует. Понятно?»

Волков смотрел на него, потом на бункер, из которого выносили на носилках чёрный мешок. Тело, которое просидело в забытьи тридцать лет, чтобы теперь, на холоде, отправиться в морг как «неопознанный». Он почувствовал вкус гари на языке. Вкус лжи.

«Понятно, – наконец сказал он. – Но свежий взгляд иногда видит то, что другие предпочитают не замечать».

Мужчина в чёрном едва заметно улыбнулся, как бы оценивая дерзость. «Увидишь что-то – докладывай. Только по цепочке. И помни: некоторые улики просят забыть не потому, что они ложные. А потому, что они слишком правдивы. И слишком опасны. Для всех».

Он забрал папку, сел в машину и уехал, оставив Волкова одного в кружащемся снегу. Папку забрали. Но образы из неё – фотографии, имена, последняя запись – уже въелись в память, как татуировка. Они просили забыть. Но Глеб Волков знал, что теперь он этого не сможет. Он держал в руках нить, уходящую в тёмную, замороженную толщу прошлого. И потянув за неё, он мог обрушить целую эпоху, похороненную под белым, безмолвным забытьём.

А где-то в городе, за стёклами уютных кабинетов, «Художник», «Профессор» и «Каменщик», давно отвыкшие от своих старых прозвищ, возможно, уже почувствовали первый, тонкий треск в фундаменте их благополучного сегодня. Игра, прерванная тридцать лет назад, была неожиданно возобновлена. И первой фигурой, которую выставили на доску, оказался он – Глеб Волков. И ход был за ним.

Глава 2. Тень «Художника»

Морозный туман затянул город на три дня, как будто сама природа пыталась стереть ту ночь на берегу. В кабинете Волкова пахло старыми бумагами, пылью и крепким, перегоревшим чаем. Официальное дело лежало перед ним: тонкая папочка с грифом «Неопознанный труп. Убийство». Минималистичный отчёт: мужчина, 50-65 лет, огнестрельное ранение в голову, время смерти – ориентировочно 2-5 суток назад. Ни имени, ни отпечатков в базе, ни характерных примет. Одежда – массового пошива. Пуля – 9 мм, стандартная, от пистолета Макарова, которых в стране несметное количество. Идеальная пустота. Бункер, разумеется, был «давно заброшен», следов на месте «не обнаружено». Папка с дневником в материалах дела не упоминалась вовсе. Её не существовало.

Но она существовала в голове Волкова. Он закрыл глаза, и перед ним вставали чёткие, как наяву, образы: выцветшая фотография пятерых мужчин, каждая складка на их пальто, каждая улыбка. Запись в дневнике: «Если со мной что-то случится – это он. Ищи…» И главное – прозвища. «Художник», «Профессор», «Каменщик».

Он не стал лезть в центральный архив – это сразу бы заметили. Вместо этого он пошёл окольными путями, вспомнив старых, отставных коллег, которые ещё помнили запах гуталина на портупеях и вели дела на папиросной бумаге. Встречи назначал в глухих скверах, на дальних станциях метро, в затерянных среди спальных районов столовых. Разговоры вёл не как следователь, а как старый знакомый, ностальгирующий о «лихих девяностых».

Кусочки мозаики начали складываться. Игорь Матвеевич Седов. Фигура действительно крупная, но из тех, кто предпочитал оставаться в тени. Не бандит, а «решала». Связующее звено между криминальным миром, угасающей партийной верхушкой и зарождающимся бизнесом. Его исчезновение в 1991 году совпало с крахом целой эпохи и никого особо не удивило. Пропал и пропал. Слишком многих тогда хоронили в безымянных могилах или не хоронили вовсе.

«Профессор», как выяснилось по намёкам, мог быть кем-то из экономистов или юристов, которые виртуозно облекали криминальные схемы в легальные формы. «Каменщик» – вероятно, человек, связанный со строительством, распределением жилья, землёй. А вот «Художник»… О нём говорили с особой, сдержанной опаской. Даже через тридцать лет.

«Он не рисовал, конечно, – хрипел бывший оперативник по кличке «Дед», размешивая ложкой гущу в стакане. – Это у него такая манера была. Придёт, посмотрит на ситуацию, на людей… и как бы набросает новый расклад. Чистый, понятный. И все ему верили. Потому что после его «эскизов» всем становилось… выгодно. Или исчезало то, что мешало. Бесследно. Говорили, у него почерк изящный. Не наш, грубый. Следов не оставлял».

«Имя?» – спросил Волков.

Дед лишь покачал головой, глядя в окно на слякоть. «Имени никто не знал. Может, и знали единицы. Он был тенью, которая управляла другими тенями. После девяносто первого про него и вовсе слух сошёл на нет. Растаял. Многие думали, он сгинул вместе со Седовым. Или…»

«Или?»

«Или просто перекрасился. Сменил палитру, так сказать. На новое время нужны новые картины».

Волков вернулся в свой кабинет с тяжёлым чувством. Он искал призрак. Человека, который мог заставить тело тридцать лет ждать своего часа для того, чтобы отправить миру страшное послание. Или тот, кто нашёл «капсулу» Седова, использовал её как оружие? Но кто? И главное – зачем сейчас?

Его размышления прервал телефонный звонок. Незнакомый номер.

«Волков», – ответил он коротко.

В трубке послышалось тихое, женское дыхание. «Глеб Игоревич? Вы… вы расследуете то, что нашли на берегу?»

Он насторожился. «С кем говорю?»

«Меня зовут Лидия. Лидия Седова. Я… я думаю, вы нашли моего мужа».

Кабинет вдовы Игоря Седова находился в старом, но престижном доме в центре, с видом на заснеженную набережную. Не квартира, а именно кабинет. Лидия Седова, как выяснилось, возглавляла небольшую, но успешную художественную галерею. Женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, уложенными в строгую элегантную причёску, и глазами цвета зимнего неба – ясными и бездонно печальными. Она не рыдала. Её горе было холодным, выдержанным, как вино в погребе.

«Я ждала тридцать три года, Глеб Игоревич, – сказала она, подавая ему фарфоровую чашку. – Сначала надеялась, что он жив. Потом – что хоть мёртв, но я узнаю. А потом… просто ждала. Чтобы закончилось».

Волков не стал рассказывать подробности. Сказал лишь, что нашли тело мужчины, который мог быть её мужем, и нужны образцы для сравнения. Она кивнула, будто речь шла о чьём-то постороннем.

«Он ушёл семнадцатого декабря девяносто первого, – тихо говорила она, глядя в окно. – Сказал: «Улаживаю последние вопросы. Создаём капсулу времени для страховки». Он шутил так. Говорил, что все их старые грехи нужно закупорить, как проклятый джинна в бутылку, и спрятать так глубоко, чтобы никто не нашёл. Но в его глазах был страх. Я видела. Он боялся не милиции, не конкурентов. Он боялся «Художника».

Волков замер. «Почему?»

«Игорь говорил, что «Художник» начинал видеть картину целиком, а людей – лишь красками на своём полотне. И если для завершения шедевра нужно было стереть один цвет… он бы не задумался. В девяносто первом всё рушилось, союзники стали ненадёжны. «Художник», по словам Игоря, предложил им всем… исчезнуть. Раствориться. Каждому – новую жизнь, новую личность. Но для этого нужно было безукоризненно сыграть свою смерть. Чтобы никто не искал».

«И ваш муж согласился?»

«Он колебался. Говорил, что «Художник» мог организовать исчезновение такое, что оно станет реальным. Без бутафории». Она медленно повернулась к Волкову. «Вы нашли его. Значит, мой муж не доверял «Художнику». Он спрятал свою «страховку». И, видимо, не зря. Его убили. По-настоящему».

Волков взял со стола старую фотографию в серебряной рамке: Игорь Седов, моложавый, улыбающийся, обнимает молодую Лидию. Счастливая, обычная пара. Ничто не выдавало в нём «решалу» эпохи перемен.

«У вас есть что-то ещё? Любая мелочь. Записи, старые адреса, имена?»

Она покачала головой. «Всё, что было связано с тем временем, он уничтожил перед уходом. Оставил только это». Она открыла ящик стола и вынула небольшой, пожелтевший конверт. В нём лежала ключ-карта от номера в гостинице «Северная» и крошечная, почерневшая от времени фотография. На ней был запечатлён угол какого-то завода или цеха, и чья-то рука, указывающая на стену. На стене кто-то нарисовал мелком стилизованный знак: круг, внутри него треугольник, от которого расходились лучи, как от солнца.

«Что это?» – спросил Волков.

«Я не знаю. Он сказал: «Если со мной что-то случится не по плану, но будет похоже на план – отдай тому, кто придёт меня искать. Но только тому, кто назовёт прозвища». Вы назвали «Художника» и «Профессора». Значит, это вам».

Волков взял карту и фотографию. Гостиница «Северная» ещё существовала, но превратилась в дешёвый ночлег для дальнобойщиков. Номер, разумеется, был давно переделан. Цех на фото он опознал почти сразу: это был заброшенный цех завода «Красный Октябрь», места, которое в девяностые было настоящим чёрным рынком, логовом бомжей и криминала. Знак на стене… Он видел его мельком в дневнике Седова, на полях рядом с расчётами. Возможно, метка. Или подпись.

Когда он вышел из дома Лидии Седовой, уже смеркалось. Резкий ветер гнал по асфальту колючий снег. Волков почувствовал на себе тяжёлый, неотрывный взгляд. Он не обернулся, замедлил шаг, рассматривая витрину. В тёмном стекле отражалась улица: прохожие, машины, и неподвижная фигура в тёмной куртке в подъезде напротив. Наблюдение. Профессиональное, ненавязчивое.

Они предупреждали его, а теперь следили. Значит, он делал что-то правильно.

Вернувшись в свой пустой, холодный дом (семья осталась в прошлом браке), Волков разложил на кухонном столе всё, что у него было. Фотографию знака. Ключ-карту. Список прозвищ из памяти. Карту города. Он соединял точки, строил гипотезы. «Художник» предложил всем инсценировать смерть. Седов, возможно, согласился, но приготовил «страховку» – дневник и папку. Что-то пошло не так. Его убили по-настоящему и спрятали в бункере вместе со страховкой. Зачем? Чтобы её нашли? Но тогда зачем ждать тридцать лет? Или… чтобы её нашли именно сейчас?

Мысль ударила, как ток. А что, если не «Художник» убил Седова? Что если кто-то другой сделал это, подставив «Художника»? И теперь, три десятилетия спустя, этот кто-то вытаскивает улики, чтобы свести счёты уже с самим «Художником»? Волков оказался киркой в чьих-то руках, которой раскалывают лёд над бездной.

Он вздрогнул от стука в дверь. Не в звонок, а в дверь. Тяжёлый, мерный. Волков медленно подошёл, заглянул в глазок. На площадке никого. Он приоткрыл дверь. На пороге лежала небольшая картонная коробка. Без ленты, без надписи. Внутри, на белой упаковочной бумаге, лежал кусок бетона, отколотый от стены. На нём был нарисован тот самый знак: круг, треугольник, лучи. Свежей краской. А под ним – листок из блокнота с одной-единственной фразой, напечатанной на старом, скрипящем принтере:

**«ОТКАЖИСЬ ОТ КАРТИНЫ. КРАСКИ ЯДОВИТЫ. ДЛЯ ТЕБЯ И ДЛЯ НЕЁ. ПОЧТАЛЬОН»**

«Для неё». Для Лидии. Угроза была прозрачной.

Волков захлопнул дверь, прислонился к косяку, слушая, как стучит сердце. Страх был холодным и рациональным. Он понимал теперь правила. Это была не просто игра в кошки-мышки. Это была сложная, многоходовая партия, где он был всего лишь пешкой, которую двигали с двух сторон. С одной стороны – система, приказавшая забыть. С другой – таинственный «Почтальон», который подбрасывал улики и угрозы. А где-то в тени, между ними, скрывался «Художник», чья картина, начатая тридцать лет назад, возможно, ещё не была закончена.

Он посмотрел на коробку, на зловещий знак. Они просили забыть. Они угрожали. Но именно теперь, впервые за много лет, Глеб Волков чувствовал себя по-настоящему живым. Он взял телефон и набрал номер старого друга, который работал в криминалистической лаборатории.

«Андрей, – сказал он, глядя на кусок бетона. – Мне нужна консультация. Как профессионал… если бы тебе нужно было оставить сообщение, которое поймёт только один человек на свете, где бы ты его спрятал?»

Он больше не собирался быть пешкой. Он решил найти «Почтальона». А для этого нужно было понять, куда ведёт знак, нарисованный на стене заброшенного цеха. Туда, где тридцать лет назад началась картина, которую кто-то отчаянно пытается сейчас дописать… или сжечь.

Глава 3. Метка на стене ржавчины

Завод «Красный Октябрь» не работал уже двадцать лет. Его корпуса стояли, как кривые, чёрные зубы на окраине города, прогнившие насквозь временем и равнодушием. Волков приехал на рассвете, когда призрачный свет только начинал различать контуры руин. Он выбрал старую, ничем не примечательную «Ладу» из автопарка, сменил привычный кожаный плащ на поношенную дублёнку и вязаную шапку. В такой экипировке он был похож на мародёра или бомжа, коих здесь должно быть немало. Наблюдение, если оно всё ещё велось, могло на время его упустить.

Проникнуть через дыру в ржавом заборе было делом нескольких секунд. Внутри царствовала могильная тишина, нарушаемая лишь скрипом расшатанного металла на ветру и шорохом крыс в грудах мусора. Воздух был пропитан запахом затхлой воды, разложения и чего-то химически-кислого. Волков двинулся вглубь, сверяясь с распечатанной на принтере фотографией из конверта Лидии Седовой. На снимке был цех с высокими окнами, частью выбитыми, и с характерной колонной, украшенной потрескавшимся барельефом рабочего.

Он нашёл его через сорок минут блужданий по лабиринту из полуразрушенных переходов. Цех №3. Фотография была сделана именно здесь. Тот самый угол. Волков зажёг мощный фонарь, луч света прорезал пыльную мглу, выхватывая из темноты груды хлама, разбитые станки и граффити на стенах – примитивные рисунки и матерные надписи нового времени.

Стена, на которую указывала рука на фотографии, была заляпана слоями краски и копоти. Знака не было видно. Волков подошёл ближе, провёл ладонью по шершавой поверхности. Бетон был холодным и влажным. Он начал внимательно изучать каждый сантиметр, ища контуры, царапины, любые намёки. И нашёл.

Знак не был нарисован поверх. Он был выцарапан, прочерчен в самом бетоне, а потом закрашен в ходе многочисленных «ремонтов» и вандальных актов. Но контуры угадывались: круг, примерно с тарелку, внутри треугольник, лучи. Волков достал из кармана баллончик с термостойкой монтажной пеной (её можно было потом легко удалить) и аккуратно, по контуру, нанёс пену на стену. Через несколько минут, когда пена слегка застыла, он осторожно отодрал её. На отлипшем слое, как на слепке, чётко проступили гравированные линии знака. Метка была настоящей. И очень старой.

Но что она обозначала? Волков осветил стену под углом. И тогда заметил: несколько кирпичей вокруг знака, хотя и были покрыты той же грязью, выглядели чуть иначе. Швы между ними были слишком ровными, как будто эту часть стены разбирали и собирали заново. Он надавил на один из кирпичей. Ничего. Попробовал другой. Третий, в самом центре треугольника, отозвался едва слышным щелчком и ушёл внутрь на сантиметр.

Сердце Волкова ёкнуло. Раздался глухой, скрежещущий звук – будто какой-то древний, давно не использованный механизм пробудился ото сна. Часть стены, прямоугольник метра полтора в высоту, дрогнула и отъехала в сторону, открывая чёрный провал. Запах, ударивший из темноты, был иным: сухой пылью, старым железом и чем-то ещё, сладковато-приторным, как от давно высохшей краски или клея.

За стеной оказалась не комната, а узкий технический лаз, шахта, уходящая вниз. Старая, заводская система вентиляции или подачи каких-то материалов. Приваленная к стене ржавая лестница вела в непроглядную тьму. Волков посветил вниз. Луч терялся в глубине. Это было логово. Или тайник.

Он спустился. Шестнадцать ступеней. Пол под ногами оказался бетонным, сухим и чистым, что было поразительно для этого места. Лаз расширялся в небольшое помещение, похожее на бомбоубежище или каптёрку. Включённый фонарь выхватил из мрака удивительную картину.

Это была не просто комната. Это была музейная витрина заброшенного заговора. На столе под прозрачным целлофаном (уже покрытым трещинами) лежали пачки денег – советские рубли, уже не имеющие ценности. Рядом – несколько паспортов на разные имена, но с одной фотографией: молодой человек с внимательным, умным взглядом. «Профессор». На стене висела карта города, испещрённая булавками и отметками, соединёнными нитями. Сеть. На полках стояли ящики с плёнками для фотоаппаратов, микрокассеты от диктофонов, блокноты. И посередине комнаты, на тумбе, стояла мольберт. На нём – чистый, загрунтованный холст. Рядом – палитра с высохшими до каменного состояния красками и несколько кистей.

«Художник». Это была его мастерская. Или одна из них.

Волков сдернул целлофан со стола. Под ним, среди прочего, лежал тонкий альбом для эскизов. Он открыл его с осторожностью, будто разминировал бомбу. Первые страницы были заполнены схемами, диаграммами распределения товаров, финансовыми пирамидами. Чистая экономическая преступность. Но чем дальше, тем абстрактнее становились рисунки. Люди превращались в геометрические фигуры, связи между ними – в стрелы и зигзаги, сделки – в сложные узоры. На последней странице был изображён тот самый знак: круг, треугольник, лучи. А под ним надпись каллиграфическим почерком: «*Заключительный акт. Сцена должна опустеть. Кулисы сжечь.*»

И тут Волков услышал шум сверху. Приглушённые шаги. Не один человек. Они были осторожными, но в полной тишине подвала звук был отчётливым. Он быстро выключил фонарь, прижался к стене рядом с лестницей, затаив дыхание. В кармане дублёнки лежал старый, но исправный «Макарыч» – он взял его на всякий случай, не доверяя официальному табелю.

Сверху посветил фонарь. Луч метнулся по стенам хранилища.

– Здесь, – прозвучал низкий голос. – Спускайся.

Волков приготовился. Но вместо того, чтобы спускаться, человек сверху что-то бросил вниз. Не гранату. Нечто тяжёлое и металлическое, что с глухим стуком покатилось по полу. И сразу же раздалось резкое, шипящее звук. В воздух начало что-то выделяться. Газ? Дым?

Волков не стал ждать. Он выскочил из укрытия, бросился к лестнице, стремительно поднялся наверх. В цехе стояли двое. Один, тот что с фонарём, был крупным, коренастым, с лицом боксёра на пенсии. Второй – тощим, нервным, с сигаретой в зубах. Увидев Волкова, они не растерялись. Коренастый бросился вперёд, пытаясь схватить. Волков, используя инерцию подъёма, резко ударил его плечом в грудь, отправив того на пол, и выхватил пистолет.

– Стоять! Следственный комитет! – крикнул он, хотя это было рискованно.