Доктор баронесса. Мама для дочери Графа.

Запах хирургического мыла и антисептика — мой вечный парфюм. Сколько бы я ни терла руки щеткой, он въелся под ногти, в поры, кажется, в саму ДНК. Сорок минут назад я вышла из операционной, где зашивала крошечное, размером с кулачок, сердце четырехлетнего мальчика. Мальчик будет жить. А я… я просто хотела доползти до кровати.

В супермаркете у дома я купила бутылку дорогого красного сухого и букет тяжелых, пахнущих весной лилий. Сама себе. Потому что знала: Игорь забыл. Десять лет со дня свадьбы для моего мужа — величина незначительная, погрешность в его плотном графике «очень занятого человека».

Ключ в замке повернулся с мягким щелчком. В прихожей было непривычно тихо, только гудел холодильник да капал кран на кухне. Я скинула туфли, чувствуя, как гудят натруженные стопы. И тут мой взгляд упал на вешалку.

Рядом с тяжелым кашемировым пальто Игоря висело ярко-красное нечто. Короткое, вызывающее, отороченное искусственным мехом. Пальто-крик. Пальто-вызов. Оно пахло приторно-сладкими духами, от которых у меня, как у врача, сразу заныли виски. У нас в отделении такие ароматы под запретом — у детей от них начинается мигрень.

Я не стала вызывать полицию или устраивать сцену с битьем посуды. Внутри меня включился «режим хирурга»: холодный расчет, анализ тканей, отсечение лишнего. Я прошла в спальню.

Дверь была приоткрыта. На нашей кровати — той самой, которую мы выбирали вместе, обсуждая жесткость матраса — Игорь спал, обняв свою ординаторшу Алину. Ту самую Алину, которая еще утром заглядывала мне в рот на обходе и записывала каждое мое слово в блокнот.

Я стояла и смотрела на них. Ни слез, ни крика. Только странное чувство брезгливости, будто я случайно наступила в гнойную рану без перчаток. Игорь открыл глаза первым. В его взгляде не было раскаяния — только животный страх пойманного за воровством мелкого воришки, а потом — глухое раздражение.

— Валя? Ты же сказала, что задержишься на дежурстве… — он сел, нелепо прикрываясь одеялом.

Алина вскочила, судорожно ища одежду, красная как ее пальто.

— Я закончила раньше, — мой голос прозвучал удивительно ровно, как метроном. — У тебя есть пять минут, чтобы она исчезла из моей квартиры и я забыла твое имя.

— Валь, не начинай, — Игорь попытался включить своего привычного «обаятельного манипулятора». — Ты вечно на работе, ты холодная, как скальпель. Женщине нужно внимание, а ты… ты только о своих пациентах и думаешь.

— Не смей, — я оборвала его коротким жестом. — Не смей оправдывать свою низость моей профессией.

Я сняла обручальное кольцо. Оно соскользнуло легко — за последние полгода я сильно похудела. Я подошла к комоду, где оставила принесенное вино, и бросила золото в бокал. Раздался тихий, окончательный «дзынь».

— Убирайся, Игорь. Ксюша спит в детской, и я не хочу, чтобы она видела этот цирк.

— Это и мой дом тоже! — огрызнулся он, но в глаза не смотрел.

Я не стала спорить. Развернулась, зашла в детскую и осторожно коснулась плеча восьмилетней дочери. Ксюша — мое маленькое отражение, с такими же непокорными русыми вихрами и серьезным взглядом.

— Мышонок, вставай. Нам нужно уехать. К бабушке.

— Прямо сейчас? — она потерла глаза кулачком, обнимая своего потертого плюшевого зайца. — Мам, а папа? Папа нас догонит?

— Нет, солнышко. Папа остался в другой жизни. Одевайся.

Через десять минут мы уже были в машине. На город опустилась метель — злая, колючая, типично питерская. Дворники с трудом справлялись с налипающим снегом. Я вела машину, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. Внутри меня что-то умирало — медленно и мучительно, слой за слоем. Десять лет жизни. Все наши планы, поездки, общие шутки — всё это оказалось дешевой декорацией. Некрозом, который я слишком долго принимала за здоровую ткань.

— Мам, мне холодно, — прошептала Ксюша с заднего сиденья.

— Потерпи, родная. Скоро будем у бабушки, там тепло.

Дорога за городом превратилась в белое ничто. Фары выхватывали только танцующие снежинки. Я старалась дышать глубоко, успокаивая колотящееся сердце. «Вдох — на четыре счета, выдох — на восемь», — учила я своих интернов перед их первой операцией.

Внезапно из этой белой пелены прямо на нас вынырнули две ослепительные точки. Грузовик. Его занесло на обледенелой трассе, огромную фуру разворачивало поперек дороги, как неповоротливого кита.

Визг тормозов. Визг, который, казалось, расколол само небо.

Я инстинктивно, на одних рефлексах, бросила правую руку назад, пытаясь закрыть Ксюшу, прижать ее к сиденью.

— Ксюша, держись! — крикнула я, и мой собственный голос показался мне чужим, доносящимся из-под воды.

Мир взорвался. Скрежет металла, звон бьющегося стекла — оно разлеталось на тысячи бриллиантовых осколков, которые в свете фар казались нереально красивыми. Сильный удар в висок. Боль была такой яркой, что на мгновение я ослепла. А потом пришла темнота. Абсолютная, густая, пахнущая гарью, бензином и… почему-то сушеной полынью.

Я не умерла. Но очень хотела.

Потому что первое, что я почувствовала, возвращаясь в сознание — это боль. Но не ту, резкую, от удара об руль. Это была другая боль. Тягучая, выворачивающая кости, пульсирующая внизу живота. Она накатывала волнами, и каждая следующая была сильнее предыдущей.

Я попыталась открыть глаза. Веки казались свинцовыми. В лицо ударил запах — тяжелый, липкий, смесь пота, старой крови и каких-то травяных настоев. Это был не запах больницы. Где стерильность? Где запах озона и спирта?

— Тужься, миледи! Да тужься же ты, во имя всех святых, иначе оба отправитесь к праотцам! — грубый, прокуренный женский голос над самым ухом заставил меня вздрогнуть.

Я попыталась вдохнуть, но легкие словно забило ватой. Жара. Удушливая, влажная жара. Я лежала не на сиденье машины и не на каталке скорой. Под спиной было что-то жесткое и колючее. Солома?

Я заставила свои глаза открыться.

Надо мной колыхался низкий потолок с почерневшими балками. Тусклый свет свечей плясал по стенам, выхватывая тени, похожие на корчащихся монстров. Прямо перед моим лицом склонилась женщина. Старая, с лицом, похожим на печеное яблоко, в грязном чепце и сером шерстяном платье. Ее руки… боже, ее руки были в крови по локоть. И на ней не было перчаток.

— Где… где я? — прохрипела я. Горло саднило, словно я наглоталась битого стекла. — Ксюша… где моя дочь?

— Бредит, бедняжка, — женщина обернулась к кому-то, кого я не видела. — Зовет кого-то. Хватай ее за руки, Марта, сейчас пойдет самая работа!

Меня схватили. Чьи-то сильные, мозолистые ладони прижали мои плечи к ложу. Я попыталась брыкнуться, но новая волна боли скрутила тело в дугу. Как врач, я поняла всё мгновенно. Это не травма. Это схватки. И они на пике.

«Этого не может быть, — билась в голове безумная мысль. — У меня не может быть родов. Я только что была в машине. Моей Ксюше восемь лет!»

Но тело не обманешь. Мой таз разрывало, матка сокращалась с чудовищной силой. Я чувствовала, как плод продвигается по родовым путям. Это было моё тело и не моё одновременно. Руки — слишком худые, бледные, с длинными, незнакомыми пальцами.

— Голова! Вижу голову! — закричала старуха. — Еще раз, Валери! Последний разочек!

Валери? Меня зовут Валентина. Валентина Сергеевна!

Я закричала. От боли, от ужаса, от осознания того, что мир сошел с ума. Я тужилась, потому что не могла иначе, потому что инстинкт выживания был сильнее разума.

Всплеск. Облегчение пришло внезапно, словно из меня выдернули раскаленный лом. Я упала на подушки, хватая ртом воздух. Тишина.

В нормальной операционной сейчас должен был раздаться крик. Первый, злой, жизнеутверждающий крик младенца. Но в этой душной комнате царило молчание, нарушаемое только треском свечей.

Старуха-повитуха что-то быстро делала, повернувшись ко мне спиной. Она не шлепала ребенка, не прочищала ему носик. Она просто… медленно опустила плечи.

— Мертв, — глухо сказала она. — Мальчик. Опять мертв. Барон не оставил наследника, упокой Господь его грешную душу.

Вторая женщина, та самая Марта, всхлипнула. Я видела ее мельком — крепкая, круглолицая, с добрыми глазами, полными слез. Она подошла ко мне и начала вытирать мой лоб мокрой тряпкой. От тряпки пахло кислым вином.

— Поспите, миледи. Поспите. Всё кончено. Ничего не поделаешь, видать, проклятье на роду Эвальдов…

Моё сознание начало уплывать. Кровопотеря. Я чувствовала, как подо мной растекается горячая лужа. Это плохо. Это маточное кровотечение. Мне нужны сокращающие, мне нужен лед, мне нужна капельница…

— Ксюша… — я из последних сил вцепилась в рукав Марты. Мой голос был едва слышным шепотом. — Спасите… мою… дочь…

— Бедная, — Марта заплакала в голос, прижимая мою голову к своей груди. — Совсем рассудком тронулась от горя. О мертворожденном плачет, своей доченькой его зовет… Спите, баронесса. Спите.

Я провалилась в темноту. Но это была не та пустая темнота, что после аварии. Это был огненный колодец, полный боли и образов. Я видела летящий на меня грузовик, видела Игоря в объятиях Алины, и видела маленькую девочку в дорогом бархатном платье, которая стояла в лесу и звала: «Мама! Мама Валя, мне страшно!».

Я не знала, кто я теперь. Не знала, где я. Но одно я знала точно: если я в этом теле, если я дышу — я выгрызу у этого мира право жить. И я найду свою Ксюшу. Даже если мне придется перекроить этот средневековый кошмар по своим правилам.

Последнее, что я запомнила перед тем, как окончательно лишиться чувств — это холодный сквозняк из окна и далекий, тоскливый вой волка где-то в лесу.

Моя новая жизнь началась со смерти. Но я была врачом. А врачи никогда не сдаются без боя. Даже если смерть кажется окончательной.

Глава 2

В венах вместо крови будто текла ледяная крошка. Она колола изнутри, заставляла пальцы неметь, а сердце — толкаться в ребра рваными, неуверенными толчками. Вдох. Короткий, судорожный, как у выброшенной на берег рыбы. Выдох — со свистом, сквозь плотно сжатые зубы.

Я открыла глаза, ожидая увидеть белизну потолка реанимации или хотя бы яркий свет операционных ламп. Вместо этого в зрачки ударил неверный, дрожащий свет сальной свечи. Он не освещал, а лишь размазывал тени по стенам, превращая углы в глубокие, бездонные провалы.

— Очнулась... Жива, касатка! — голос Марты прозвучал как скрежет железа по камню.

Я попыталась повернуть голову. Шея казалась сделанной из хрупкого стекла, которое вот-вот рассыплется. Взгляд сфокусировался не сразу. Перед глазами плыли серые пятна — типичная «сетка» при резком падении давления. Мозг, обученный годами практики, выдал сухой отчет: геморрагический шок, кровопотеря не меньше полутора литров, гипоксия мозга.

Где мониторы? Почему я не слышу мерного «пип-пип», которое должно отсчитывать мою жизнь? Где шипение кислородной маски?

— Реанимация... — прохрипела я, и мой голос утонул в тяжелом, влажном кашле. — Где дежурный... врач? Кровь... группу... первую отрицательную...

— Опять бесовщину лопочет, — Марта перекрестилась, и я услышала, как зашуршало ее грубое платье. — Нету тут врачевателей, миледи Валери. Только я да Божья милость. Потерпите, сейчас травушки подействуют.

Она поднесла к моим губам какую-то кружку. Запахло чем-то кислым, забродившим и приторно-сладким одновременно. Уксус? Вино? Какая-то ядовитая смесь, которую в моем мире не рискнули бы вылить даже в канализацию.

— Нельзя... — я из последних сил оттолкнула ее руку. Мои пальцы, тонкие и неестественно бледные, дрожали. — Вызовите... скорую... Ксюша...

Ксюша.

Имя дочери ударило в мозг мощнее любого дефибриллятора. Вспышка боли — не физической, а той, что рвет душу — заставила меня вскинуться на локтях. Металл машины. Визг тормозов. Стеклянная пыль в воздухе. Ксюша на заднем сиденье!

— Где моя дочь?! — мой крик перешел в хриплый стон. — Где она?! Она была со мной в машине!

Марта отшатнулась, едва не выронив кружку. Ее глаза, окруженные сетью глубоких морщин, наполнились неподдельным ужасом и жалостью.

— Да какая машина, господь с вами, миледи? — она потянулась ко мне, пытаясь уложить обратно на вонючую солому, прикрытую рваной простыней. — Нету никакой Ксюши. О сыночке вы своем кричите, о наследнике... Да нету его больше. Ушел ангелочек, не успев и вздоха сделать.

Я замерла. Взгляд упал на край кровати — или того деревянного настила, на котором я лежала. Там, в тени, стояла корзина. Марта быстро накрыла её каким-то серым тряпьем, но я успела увидеть. Маленькое, синюшное тельце. Крошечная рука, безвольно свисающая вниз.

Педиатр внутри меня закричал: «Асфиксия! Очистить пути! Искусственное дыхание!». Я рванулась к этой корзине, забыв, что моё собственное тело — лишь пустая оболочка, из которой почти вытекла жизнь.

Боль.

Она пришла не сразу, а затаилась, чтобы ударить в самый неподходящий момент. Резкая, режущая судорогой внизу живота. Матка не сокращалась — я чувствовала это почти физически, как врач чувствует атонию при пальпации. Кровь продолжала уходить.

Я упала обратно, и мир вокруг начал медленно вращаться, как карусель в парке аттракционов. Балки на потолке, тени, лицо Марты — всё слилось в одну серую массу.

— Ксюша... — слезы обожгли щеки. Они были горячими, единственным живым в этом холодном склепe. — Моя девочка... она же... там...

— Ш-ш-ш, — Марта прижала влажную тряпку к моему лбу. Тряпка была грязной, от нее пахло речной тиной, но холод на мгновение привел меня в чувство. — Назовите его Ксюшей, если сердце просит. Мы его завтра за часовней прикопаем, под старой ивой. Пусть Ксюшей будет, коли вам так легче.

Я хотела закричать, что Ксюша — это не этот несчастный мертвый мальчик. Что Ксюша — это светлая девочка с задорными косичками, которая должна сейчас ехать к бабушке, а не лежать в сырой земле за какой-то часовней. Но сил не было. Горло сковал спазм.

Я подняла руку. Свою руку.

В свете догорающей свечи кожа казалась прозрачной, как пергамент. Под ней отчетливо синели вены. Но это были не мои руки. На указательном пальце красовался золотой перстень с тусклым рубином — тяжелый, массивный, совершенно чужой. Мои пальцы были короче, костяшки — грубее от постоянной работы в перчатках. На запястье не было привычного следа от ремешка часов.

Осознание прошило мозг ледяной иглой.

Это не сон. Это не коматозный бред после аварии.

Я — врач. Я знаю, как работает мозг при галлюцинациях. Но тактильные ощущения были слишком реальными. Колючая солома под спиной, вонь немытого тела, вкус крови во рту — галлюцинации не бывают такими многослойными.

Я в другом теле. В другом времени. А моя дочь...

Я зажмурилась, пытаясь воскресить в памяти последние секунды перед ударом. Свет фар. Визг. Моя рука, тянущаяся к ней.

«Ксюша, если я здесь... если я в этой баронессе... то где ты?» — эта мысль была такой страшной, что я едва не потеряла сознание снова.

— Кровь не уходит, — пробормотала Марта, заглядывая под простыню. Ее голос дрожал от страха. — Ох, миледи, не жилец вы. Барон Эвальд на том свете заждался, видать. Не дотянете до рассвета.

Я открыла глаза и посмотрела прямо на неё. Марта вздрогнула. В моем взгляде сейчас не было баронессы Валери, тихой и, судя по всему, забитой женщины. В нем была Валентина Сергеевна, ведущий хирург, которая не раз вырывала пациентов из лап костлявой в ситуациях и похуже.

— Жить... — прохрипела я. — Я... буду... жить.

— Как же вы будете, касатка, если из вас жизнь ручьем бежит? — Марта всхлипнула. — Я и заговоры читала, и крапиву прикладывала... Не помогают боги-то.

Крапива. Заговоры. Твою мать.

Я попыталась сжать кулаки. Если я умру сейчас, Ксюша останется одна. Там, на Земле, или здесь — неважно. Я — ее единственная опора. Я не имею права сдыхать в этой яме из соломы и дерьма.

— Марта... слушай меня... — я схватила её за запястье. Моя хватка была слабой, но Марта застыла, пораженная силой, которая вдруг прорезалась в моем голосе. — Холод... неси лед... или воду из колодца... холодную...

— Зачем, миледи? Простудитесь же совсем!

— Неси! — я почти сорвалась на крик, который тут же перешел в сипение. — Живот... дави... на живот...

Я показала слабеющей рукой на область над лобком. Матка. Ее нужно было заставить сократиться. Если я не остановлю кровотечение сама, механически, через пару часов меня можно будет выносить.

Марта смотрела на меня как на сумасшедшую.

— Дави... сильно... — я закрыла глаза, концентрируясь на остатках сил.

Она начала давить. Неумело, боязливо. Боль была такой, что в глазах заплясали кровавые искры. Я закусила губу до крови, чтобы не закричать.

«Ксюша, ради тебя. Только ради тебя», — повторяла я про себя, как мантру.

Мир вокруг начал тускнеть. Свеча на столе окончательно догорела, оставив после себя лишь вонючую струйку дыма. В комнате воцарился серый, предрассветный полумрак. Стало невыносимо холодно. Я чувствовала, как с каждым ударом сердца жизнь по капле покидает меня, вытекая из обескровленного тела баронессы.

Марта что-то причитала, ее голос доносился до меня словно сквозь толщу воды.

Я видела Ксюшу. Она стояла в конце длинного, белого коридора. На ней было то самое белое платьице с синими незабудками, которое мы купили ей на день рождения. Она махала мне рукой и улыбалась.

— Мама, иди сюда! — звала она. — Здесь не больно!

— Нет, — прошептала я побелевшими губами. — Нет, Ксюша. Не уходи. Я... я приду за тобой. Подожди...

Тьма накрыла меня окончательно. Но перед тем, как окончательно провалиться в забытье, я почувствовала странный толчок в животе. Матка сократилась. Твердый комок под рукой Марты.

Шанс. У меня появился призрачный, один из тысячи, шанс дожить до следующего вечера.

И я вцепилась в него мертвой хваткой хирурга, который никогда не признает поражения, пока сердце пациента делает хотя бы один, самый слабый толчок.

Я приду за тобой, дочка. Где бы ты ни была. В этом мире или в моем — я тебя найду. Только дождись.

С этой мыслью я провалилась в тяжелый, пахнущий полынью и кровью сон, не зная, что в этот самый момент в далеком северном замке другая маленькая девочка открыла глаза и позвала свою маму на языке, которого никто в этом мире не понимал.

Глава 3

Серый рассвет просачивался сквозь узкое, похожее на бойницу окно, неохотно выхватывая из темноты очертания моей новой реальности. Холодный свет падал на гобелен, съеденный молью, где когда-то величественный олень теперь больше напоминал облезлую серую кляксу.

Я открыла глаза. Потолок не рухнул, мир не вернулся на круги своя, а моё тело всё ещё ощущалось чужим, неповоротливым и бесконечно слабым. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Ритм сердца — частит, около ста десяти ударов. Слизистые сухие. В горле — наждачная бумага. Классическая картина дегидратации после массивной кровопотери.

В голове было удивительно ясно, как это бывает у врачей после долгого дежурства, когда усталость переходит в стадию звенящей пустоты.

Я — Валентина. Хирург-педиатр. Я выжила в аварии на заснеженной трассе… или нет? Я здесь, в теле женщины, которую называют Валери. И я только что пережила роды, которые в моем мире назвали бы средневековым кошмаром.

— Очнулась, слава заступникам… — дверь скрипнула, и в комнату вошла Марта.

В тусклом свете дня она выглядела еще старше. Глубокие морщины на лбу казались высеченными из камня, а в глазах застыла такая вековая усталость, что мне на мгновение стало её жаль. Она несла надтреснутую миску, от которой поднимался жиденький пар. Овсянка на воде. Запах был не слишком аппетитным, но мой желудок отозвался болезненным спазмом.

— Пить… — выдавила я. Голос всё еще больше походил на карканье старой вороны.

Марта ловко подсунула мне под спину свернутое тряпье, помогая приподняться. Каждый сантиметр движения отдавался тупой болью внизу живота. Она поднесла к моим губам кружку. Вода была ледяной, отдавала железом и сыростью, но для меня она сейчас была слаще любого элитного вина.

— Медленно, миледи, медленно, — приговаривала она, утирая мне подбородок краем своего передника. — Совсем вы прозрачная стали. Барон-то наш, кабы увидел, не признал бы.

При упоминании барона внутри что-то екнуло. Не любовь — тело Валери не отозвалось теплом. Скорее, глухая, привычная тревога.

— Рассказывай, Марта, — я откинулась на подушки, чувствуя, как по венам медленно поползла энергия от выпитой воды. — Всё рассказывай. Про замок. Про мужа. Ничего не таи.

Марта замерла, недоверчиво глядя на меня. Её пальцы судорожно теребили край передника.

— Да что ж рассказывать, миледи? Вы ж сами всё знаете. Барон наш… — она замялась, отвела глаза к пыльному окну. — Неделю как прибрался. В городе это случилось. Говорят, засиделся у «веселых девок» в Веселом переулке. Вино-то нынче крепкое пошло, а сердце у Его милости завсегда пошаливало после попоек. Там и задохнулся, сердешный, прямо в объятиях какой-то рыжей бесстыдницы.

Я невольно усмехнулась. Сухая, злая усмешка хирурга, повидавшего всякое. Значит, и здесь сценарий один в один. Мой Игорь на Земле кувыркался с ординаторшей в нашей постели, а этот барон Эвальд сдох в борделе, пока его жена в муках пыталась сохранить его наследство.

Два мира — и две идентичные кучи дерьма под названием «семейная жизнь».

— А замок? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— А что замок… — Марта безнадежно махнула рукой. — Заложено всё, миледи. Барон-то любил погулять на широкую ногу. Слуги разбежались, как крысы с тонущего корыта, когда узнали, что жалованья не будет. Остались только я, хромой конюх Ганс да кухарка Берта, которой и идти-то некуда. Крыша в западном крыле течет, в подвалах вода. Шакалы уже воют под стенами, чуют, что хозяина нет, а хозяйка при смерти.

Я закрыла глаза. Нищета, разруха и статус вдовы без гроша в кармане. В средневековых реалиях это означало только одно: скоро придут кредиторы или «добрые» родственники, чтобы выкинуть меня на мороз.

— А ребенок? — я задала этот вопрос, хотя знала ответ. Мне нужно было услышать его вслух.

Марта всхлипнула.

— Прикопали мы его, миледи. Как вы и просили в бреду… Ксюшей назвали. Под старой ивой, у ручья. Крохотный совсем был, синий… Видать, не судьба роду Эвальдов продолжиться.

Имя «Ксюша» ударило под дых. Моя дочь. Моя настоящая, живая Ксюша с ее смехом, вечно сбитыми коленками и запахом молочной каши по утрам. Она осталась там, в раздавленной всмятку машине. Или её душа, как и моя, сейчас мечется где-то между мирами?

Горе накрыло меня тяжелой, душной плитой. Мне захотелось просто перестать дышать. Закрыть глаза и уйти вслед за ней. Зачем бороться? Ради чего? Чтобы выживать в этом клоповнике, латать крыши и дрожать от холода? Здесь нет антибиотиков, нет реанимации, нет будущего.

«Я просто хочу к ней», — подумала я, и по щекам потекли первые за всё это время слезы. Тихие, горькие.

Я пролежала так несколько часов, глядя на пятно плесени на стене. Апатия — страшная штука. В медицине мы называем это «отказом от борьбы». Когда пациент перестает хотеть жить, никакие лекарства не помогут. Я была таким пациентом.

Но к вечеру пришел другой гость.

Сначала меня затрясло. Озноб был такой силы, что зубы выбивали дробь. Я куталась в вонючее одеяло, но не могла согреться. А потом навалился жар. Кожа стала сухой и горячей, словно под ней развели костер.

Я нащупала свой пульс. Частый, нитевидный. Боль внизу живота, до этого тупая, стала острой, пульсирующей. Она отзывалась в пояснице, простреливала в ноги.

Я принюхалась. Специфический, тошнотворно-сладковатый запах. Запах гниения. Запах смерти.

— Послеродовой сепсис, — прошептала я сухими губами. — Родовая горячка.

В этом мире от нее умирали в девяноста случаях из ста. Инфекция уже пошла в кровь. У меня было от силы два-три дня, прежде чем начнется полиорганная недостаточность и я впаду в кому.

Марта суетилась рядом, прикладывая к моему лбу какие-то вонючие тряпки, смоченные в травяном отваре.

— Заступница пресветлая, помоги… — шептала она. — Совсем девка сгорает.

Я смотрела на её дрожащие руки и вдруг отчетливо увидела лицо Алины. Той самой ординаторши. Она улыбалась Игорю. Я видела, как они тратят мою страховку, как Игорь продает мою квартиру, как он стирает память о нас с Ксюшей, словно нас никогда не было. Если я сдохну здесь, в этой грязной соломе, он победит.

Он останется в шоколаде, а я исчезну в безымянной могиле под чужим именем.

«Нет», — внутри меня что-то хрустнуло. Старая Валентина, которая умела только страдать и прощать, рассыпалась в прах. На её месте проснулся Хирург. Существо, которое привыкло бороться за каждый миллиметр живой ткани. Существо, которое не верит в судьбу, а верит в протокол и волю.