Инквизитор для разведёнки. Бывший, ты попал!

Свидетельство о расторжении брака лежало на кухонном острове, как смертный приговор, обжалованию не подлежащий. Хотя почему «смертный»? Скорее, справка об освобождении из колонии строгого режима.

Двадцать лет. Половина жизни. Черт, да я инвестировала в Вадима больше времени и сил, чем в любой банковский вклад, а на выходе получила дырку от бублика и пожелание «найти свое счастье». Счастье Вадима сейчас, судя по соцсетям, вовсю плескалось в бассейне на Бали, мазало кремом от загара упругую попу двадцатитрехлетней Анжелы и вряд ли вспоминало о бывшей жене.

Я отхлебнула «Шабли» прямо из бокала, не заботясь о приличиях. В сорок три года имею право пить в одиночестве, глядя на огни ночной Москвы и тишину своей новой, пугающе пустой квартиры.

— Ну, за свободу, Оля, — пробормотала я, салютуя отражению в панорамном окне. — За то, чтобы больше никогда не выглаживать сорочки человеку, который тебя не стоит.

Я была профессиональным психологом. Я знала всё о стадиях горевания: отрицание, гнев, торг… Сейчас я застряла где-то между «купить абонемент в спортзал» и «сжечь все его оставшиеся галстуки».

Внезапно воздух в гостиной загустел. Это не было похоже на сквозняк — скорее на то, как если бы пространство вокруг меня превратилось в кисель. Лампочки в люстре подозрительно мигнули и с противным треском лопнули, погрузив комнату в густой сумрак.

— Зашибись, — выдохнула я, опуская бокал. — Электрика в этом доме такая же надежная, как клятвы моего бывшего.

А потом грохнуло.

Прямо посреди комнаты, там, где еще секунду назад стоял мой любимый дизайнерский столик, разверзлась воронка. Из неё пахнуло чем-то невозможным: гарью, сырой землей и старым железом. И прежде чем я успела закричать или хотя бы уронить бокал, из этой дыры в реальности вывалилось нечто.

Тяжелое тело с глухим стуком приземлилось на мой светлый ковер. Воронка схлопнулась так же мгновенно, как и появилась, оставив после себя лишь едкий запах озона и звенящую тишину.

Я замерла, вцепившись в край столешницы. Сердце колотилось где-то в горле.

На ковре лежал мужчина. Огромный. В моем представлении люди таких габаритов обычно занимаются пауэрлифтингом или вышибают двери в спецназе. На нем была странная, словно побитая молью и временем, кожаная броня. Темно-коричневый плащ, залитый чем-то подозрительно похожим на кровь, распластался крыльями по ворсу ковра.

— Эй… — мой голос прозвучал как жалкий писк. — Вы… вы живы?

Мужчина не ответил. Он тяжело и хрипло дышал. Его руки, закованные в наручи с какими-то странными символами, были сжаты в кулаки.

Я — психолог, а не реаниматолог, но инстинкт самосохранения подсказал: если он сейчас умрет в моей гостиной, полиция точно не поверит в историю про портал.

Я осторожно сделала шаг вперед, потом еще один. В полумраке, подсвеченном только огнями города из окна, я увидела его лицо. Жесткое, с резко очерченными скулами и короткой, недельной щетиной. По лбу стекала струйка крови, запекшаяся на виске.

Он выглядел… величественно. И опасно. Как дикий зверь, которого загнали в угол, но еще не добили.

Я потянулась к его плечу, намереваясь проверить пульс, но стоило моим пальцам коснуться грубой кожи его доспеха, как мужчина взорвался движением.

В одно мгновение он перекатился, и прежде чем я успела осознать, что происходит, я оказалась прижата спиной к стене. Сильная, мозолистая ладонь сомкнулась на моем горле — не до удушья, но достаточно крепко, чтобы я поняла: спорить бесполезно.

Второй рукой он прижал к моему лицу нечто холодное и острое. Кинжал. Настоящий, из зазубренной стали.

— Где я, демоница? — его голос был подобен грому в горах. Глубокий, вибрирующий, пробирающий до самых костей.

Он смотрел на меня глазами цвета грозового неба. И в этих глазах не было страха. Там была ярость, смешанная с невыносимой болью.

— Я… я не демоница, — выдавила я, стараясь не смотреть на лезвие у своего носа. — Я Ольга. И вы портите мой ковер. Кровью.

Он прищурился. Его взгляд метнулся к работающему телевизору в углу, где как раз шла реклама какого-то йогурта. Для него это, должно быть, выглядело как магия или окно в ад.

— Лжешь, — прошипел он, прижимаясь ко мне всем телом. Я почувствовала жар, исходящий от него, запах металла и… чего-то мужского, дикого. — Это Чистилище? Или владения Пятого круга? Отвечай, пока я не отправил твою душу на исповедь!

— Послушайте… — я сделала глубокий вдох, включая свой «профессиональный» голос, которым обычно успокаивала истеричек. — У вас шок. У меня шок. У нас обоих плохой вечер. Давайте вы уберете эту железку, и мы обсудим, кто из нас в каком кругу находится.

Он на мгновение замешкался. Его рука, державшая кинжал, дрогнула. Я заметила, как его зрачки расширились, а лицо побледнело еще сильнее. Он не просто был ранен — он едва держался на ногах.

— Адриан… — выдохнул он, словно называя свое имя, чтобы не забыть его в этом безумии. — Брат-инквизитор Первого ордена… не падет перед…

Его глаза закатились, хватка на моем горле ослабла, и он рухнул вперед, придавливая меня своим весом. Кинжал со звоном упал на ламинат.

— Ну вот, — прохрипела я, пытаясь выбраться из-под горы мышц и средневекового снаряжения. — Приплыли. Вадим обещал, что я после развода буду «никому не нужна». Знал бы он, что ко мне в первый же вечер мужики с неба падать начнут…

Я с трудом вылезла из-под бесчувственного тела Адриана и посмотрела на свидетельство о разводе. Оно всё еще лежало на столе.

Кажется, «спокойная жизнь после сорока» отменяется.

Глава 2

Тяжесть этого мужчины была почти осязаемой — не просто вес костей и внушительной мышечной массы, а какая-то плотность самой его сути, словно на мой ковер рухнул кусок скалы. Я задыхалась, вжатая в стену, чувствуя, как по моей шее медленно стекает капля пота. В прихожей всё ещё пахло озоном, так остро, что щипало в носу, а лопнувшие лампочки в люстре казались нелепыми стеклянными огрызками.

— Да чтоб тебя… — прохрипела я, упираясь ладонями в его жесткое плечо.

Он не шевелился. Рука, только что сжимавшая мое горло, бессильно соскользнула вниз, оставив на коже ощущение жгучего холода. Я с трудом вывернулась из-под него, едва не ударившись головой о столик, и села на пол, жадно хватая ртом воздух.

Мой новый, безупречно-бежевый ковер «шегги» медленно пропитывался чем-то темным и густым. Кровь. В тусклом свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь панорамное окно, она казалась черной мазутой.

Мой мозг, выдрессированный годами психологической практики и двумя высшими образованиями, включился мгновенно. Первая мысль: «Вызывай полицию и скорую». Вторая: «Объясняй им потом, откуда посреди закрытого ЖК на тридцать втором этаже взялся окровавленный рыцарь с зазубренным тесаком».

Я потянулась к айфону, лежавшему на кухонном острове рядом с недопитым вином. Пальцы уже зависли над кнопками экстренного вызова, когда воздух в комнате снова коротко завибрировал. Медальон на груди незнакомца — массивный диск из темного, тусклого металла — вдруг выдал неяркий пульсирующий импульс. Короткая вспышка, похожая на светлячка в тумане, и по моей ладони, коснувшейся столешницы, пробежал разряд статического электричества.

Тихий шепот пронесся по комнате, хотя окна были закрыты. Это не был голос — скорее, эхо чужой боли, так отчетливо ударившее по моим нервам, что я едва не выронила телефон.

— Ну нет, Оля, только не говори, что твой знаменитый «синдром спасателя» решил проснуться именно сейчас, — пробормотала я сама себе. — Мужик в косухе с ножом. Это не твой профиль. Твой профиль — депрессивные домохозяйки и топ-менеджеры с выгоранием.

Я посмотрела на него снова. Плащ незнакомца был не просто грязным — он был иссечен в клочья. Из-под разреза кожаного доспеха на боку виднелась глубокая рана. Края её были неровными, рваными, и из них сочилась кровь, перемешанная с какой-то странной сизой гарью.

Если я сейчас позвоню в 112, его заберут. Санитары, полиция, допросы, клетка. И почему-то внутри меня, в самом низу живота, свернулось странное, почти физическое предчувствие: он не переживет их «помощи». Этот Адриан принадлежал другому миру так же явно, как я принадлежала своей уютной квартире с умным домом и подпиской на Netflix.

— Дура ты, Олька, — вздохнула я, откладывая телефон. — Вадим всегда говорил, что твоя интуиция тебя когда-нибудь погубит.

Я быстро пошла в ванную. В голове уже выстроился план. В моем доме всегда была аптечка, собранная с параноидальной тщательностью: бинты, антисептики, гемостатики. Работа психолога приучила меня к тому, что катастрофа может случиться в любой момент, правда, обычно она случается внутри черепной коробки клиента.

Вернувшись, я опустилась на колени рядом с ним. Запах стал сильнее: конский пот, старое железо и… ладан? Очень странное сочетание для современного мегаполиса.

Я взяла свои кухонные ножницы — тяжелые, немецкие, которыми обычно разделывала курицу — и решительно разрезала шнуровку на его кожаном нагруднике. Кожа была толстой, настоящей, пахнущей дегтем. Под ней обнаружилась льняная рубаха, ставшая от крови тяжелой и липкой.

Когда я освободила его плечи и грудь, у меня перехватило дыхание.

Это не было телом обычного человека. Весь торс Адриана представлял собой карту сражений. Старые шрамы перекрещивались, накладывались друг на друга: тонкие белые нити, грубые багровые рубцы, следы от ожогов. Но больше всего меня поразила кожа — она была бледной, почти мраморной, и при этом горячей, как у человека в сильной лихорадке.

— Так, спокойно, — я вскрыла пакет с гемостатической губкой. — Сейчас мы это прижмем…

Стоило мне прикоснуться к его ране на боку, как он дернулся. Не проснулся, нет — по его телу прошла судорога, а пальцы снова сжались, едва не раздавив мой ламинат. Из-под его век выкатилась одинокая слеза, исчезнув в густой щетине.

И в этот момент я коснулась его медальона. Случайно, краем ладони.

Мир вокруг меня на секунду схлопнулся. Я увидела не свою гостиную, а серое небо, затянутое дымом. Увидела ряды людей в черных рясах, блеск костров и почувствовала такой ледяной, парализующий ужас, что едва не закричала. Это был не мой страх. Это был его груз. Его работа. Его проклятие.

Картинка исчезла так же быстро, как появилась. Я сидела на полу, тяжело дыша, а мое сердце колотилось в ритме чечетки.

— Инквизитор… — прошептала я, вспоминая его слова. — Брат-инквизитор.

Я осторожно перевернула его на бок, чтобы осмотреть спину. Рубаха соскользнула, обнажая широкие лопатки. И там, между ними, я увидела то, что заставило мои волосы на затылке зашевелиться.

На коже была выжжена метка. Не татуировка, а глубокое клеймо в виде стилизованной буквы «I», обвитой терновым венцом. Кожа вокруг знака была воспаленной, словно клеймо нанесли совсем недавно, или оно реагировало на его перемещение в наш мир.

Я замерла. В моей голове, привыкшей всё раскладывать по полочкам, произошел сбой. Психолог во мне твердил: «Это жертва культа, ему нужна психиатрическая помощь». Но женщина во мне, та самая, что двадцать лет терпела эмоциональный холод Вадима, видела другое. Она видела мужчину, который прошел через ад, но не сломался. Мужчину, чей единственный кинжал сейчас светился на полу тусклым синим пламенем.

Я осторожно подошла к кинжалу. Он лежал возле дивана. Я протянула руку, ожидая ожога, но сталь оказалась ледяной. Даже через рукоять чувствовалась вибрация — низкий гул, похожий на мурлыканье огромного кота. Когда я подняла его, свет от лезвия стал ярче, освещая мою гостиную призрачным, мертвенным светом.

— Господи, Оля, во что ты вляпалась? — я положила кинжал на высокую полку стеллажа, подальше от его рук.

Следующие два часа прошли как в тумане. Я промывала его раны, используя литры хлоргексидина. К счастью, рана на боку оказалась не такой глубокой, как я думала сначала — лезвие скользнуло по ребрам, не задев органы. Я наложила швы. Да, я умела это делать — папа был полевым хирургом и считал, что дочь должна уметь зашить рану так же хорошо, как приготовить борщ.

Когда я закончила, Адриан выглядел чуть лучше. Я укрыла его своим любимым кашемировым пледом, который на его широких плечах смотрелся как детская пеленка.

Уже начало рассветать. Небо над Москвой стало грязно-розовым, город просыпался, за окнами послышался первый гул машин. Я сидела в кресле напротив своего «гостя», сжимая в руках остывшую чашку кофе.

Мой взгляд упал на его руки. Огромные ладони, покрытые мозолями от меча, теперь мирно покоились на пледе. На указательном пальце правой руки я заметила кольцо — тяжелую печатку с тем же символом инквизиции.

Он был здесь. Реальный. Могущественный и беспомощный одновременно.

Внезапно его дыхание изменилось. Из тяжелого и хриплого оно стало ровным, а затем Адриан резко открыл глаза.

В этих глазах не было утренней дымки или замешательства. В них мгновенно вспыхнул острый, как бритва, интеллект. Он не пошевелился, не вскочил — просто лежал и смотрел на меня, изучая, словно я была новым видом опасного насекомого.

— Ты всё еще здесь, демоница, — произнес он. Голос был сухим, надтреснутым, но в нем снова зазвучала та властная нота, которая заставляла подчиняться.

Я сделала глоток кофе, стараясь, чтобы руки не дрожали.

— Во-первых, я не демоница, Адриан. Я Ольга. Во-вторых, вы находитесь в моей квартире, и я только что потратила три часа, чтобы вы не истекли кровью на моем ковре. Так что «спасибо» было бы более уместным началом разговора.

Он медленно перевел взгляд на свою перебинтованную грудь, потом на плед. Его брови нахмурились. Он явно пытался осознать мягкость ткани и странный запах кондиционера для белья «Альпийские луга».

— Где мой клинок? — спросил он, и в его голосе прорезалась сталь.

— На полке. Вне зоны вашего доступа, пока вы не пообещаете меня не резать.

Адриан попытался сесть. Он охнул, лицо исказилось от боли, но он всё равно заставил себя принять вертикальное положение. Плед сполз, обнажая его мощную, туго забинтованную грудь. Он выглядел как античный бог, которого по ошибке занесло в мебельный салон «ИКЕА».

— Ты коснулась моей плоти, — он посмотрел на меня так, словно я совершила кощунство. — Ты связала мои раны своими чарами. Зачем?

— Это называется «первая помощь», — я поставила чашку. — И это не чары, а медицина двадцать первого века. Слушайте, Адриан… я не знаю, из какой дыры в пространстве вы выпали, но здесь не жгут людей на кострах и не ищут демонов в каждом встречном. Здесь вызывают полицию, если видят человека с ножом.

Он замер, прислушиваясь к звукам за окном. Сирена скорой помощи где-то вдалеке заставила его вздрогнуть.

— Гул… — прошептал он. — Ты слышишь? Тысячи душ стонут в металлическом чреве этого города. Это преддверие Тьмы.

Я вздохнула. Посттравматическое расстройство в сочетании с культурным шоком. Типичный случай, если не считать того, что мой пациент пришел из средневековья.

— Это всего лишь МКАД, Адриан. Москва. Столица. И если вы хотите здесь выжить, вам придется забыть про свои инквизиторские замашки.

Он медленно поднял руку и посмотрел на свои пальцы, потом на меня. В его взгляде вдруг появилось что-то новое. Не ярость, а глубокое, бесконечное одиночество человека, который потерял всё, во что верил.

— Я чувствую твой мир, Ольга, — произнес он тихо. — В нем нет магии, но в нем есть… — он запнулся, подбирая слово. — Шум. Слишком много шума. И ты… ты светишься в этом шуме, как свеча в склепе.

Я не знала, что на это ответить. Вадим за десять лет не сказал мне ничего более поэтичного, чем «Оля, где мои ключи?».

— Ложитесь обратно, — я встала и подошла к нему. — Вам нужно восстановить силы. И… нам придется что-то придумать с вашей одеждой. В этом кожаном лифчике вы долго не протянете — соседи вызовут наряд быстрее, чем вы скажете «ересь».

Он посмотрел на мою руку, когда я потянулась поправить плед. На секунду мне показалось, что он снова перехватит мое запястье, но Адриан лишь прикрыл глаза.

— Ты не демоница, — признал он, словно ставя печать на документе. — Но ты определенно колдунья. Ни одна обычная женщина не решится подойти к раненому волку.

— Я психолог, Адриан. Мы привыкли работать с волками. Только обычно они носят галстуки и очень много врут.

Я отошла к окну, глядя, как солнце окончательно заливает город светом. Внизу, во дворе, из подъезда вышел Вадим — я узнала его по характерной походке «хозяина жизни». Он сел в свою новую машину и уехал, даже не взглянув на мои окна.

Я посмотрела на отражение Адриана в стекле. Суровый воин из другого мира спал на моем диване, и почему-то сейчас, с этим огромным, опасным «чужим» в комнате, я впервые за много месяцев почувствовала себя в полной безопасности.

Это было безумие. Самое настоящее, клиническое безумие. И мне это чертовски нравилось.

Глава 3(Адриан)

(от лица Адриана)

Смерть должна была пахнуть иначе.

В молитвенниках ордена Первого Круга говорилось о запахе серы, о ледяном дыхании Бездны или, если тебе повезет, о благоухании небесных садов, где вечно цветет жасмин. Но это место… оно пахло странно. Чистотой. Той пугающей, стерильной белизной, от которой свербит в затылке. Так пахнет в храме перед великим праздником, когда послушники до блеска вычищают алтарные плиты, но здесь этот запах был повсюду.

Я открыл глаза и тут же зажмурился. Свет. Он не дрожал, как пламя свечи, не коптил, как факел. Он лился отовсюду — ровный, безжалостный, мертвенно-белый. Я лежал на чем-то невообразимо мягком, и это пугало больше, чем казематы еретиков. Инквизитор не должен спать в облаках. Инквизитор должен чувствовать твердость земли под спиной, чтобы не забыть, ради чего он сражается.

— Вставай, брат Адриан, — прошептал я себе под нос, пробуя голос на вкус. Горло саднило, словно я наглотался битого стекла. — Твое испытание еще не окончено.

Я заставил себя сесть. Каждое движение отдавалось в боку тупой, пульсирующей болью, но это была хорошая боль. Живая. Значит, я всё еще в теле. Значит, Переход не разорвал мою душу на лоскуты, как это случилось с теми несчастными, кого мы пытались перебросить через Завесу в прошлые годы.

Я огляделся. Помещение, в котором я оказался, было тесным, но ослепительным. Стены были выложены идеально ровными плитами белого камня — настолько гладкого, что в нем отражалось мое перекошенное лицо. Серебряные трубы выходили прямо из стен, изгибаясь причудливыми змеями.

Это не было Чистилищем. Для Ада здесь было слишком спокойно. А для Рая… слишком много странных механизмов.

Я спустил ноги на пол. Плитка под стопами оказалась холодной. Мои сапоги исчезли, как и доспех. На мне была только нижняя рубаха, и ту кто-то разрезал, заменив мои грубые бинты чем-то белым и пахнущим аптекарской лавкой.

«Демоница», — вспомнил я. Женщина с глазами цвета грозового неба и странно спокойным голосом. Она коснулась меня. Она видела мое клеймо. В моем мире любая баба пала бы ниц, воя от ужаса при виде знака Ордена, или попыталась бы вонзить нож в спину, если бы в её жилах текла черная кровь. Эта же… она смотрела на меня так, словно я был просто раненым бродяжкой, забредшим на её порог.

Я встал, пошатываясь. Стены слегка поплыли перед глазами. В углу зашуршало. Я вскинул руку, готовясь призвать Искру, но ладонь осталась пустой. Холодная пустота внутри вместо привычного жара веры. Магия этого мира… её не было. Совсем. Я был пуст, как выгоревший фитиль свечи.

Шум доносился из-за стены. Это был не один голос — тысячи. Тонкие, дребезжащие звуки, странная музыка, гул, похожий на рык сотен обезумевших зверей.

— Где я? — мой шепот утонул в этом неестественном многоголосье.

Я подошел к самому странному предмету в этой келье. Огромное, от пола до потолка, зеркало. В моем мире зеркала из полированной бронзы были редкостью, доступной лишь высшим иерархам, да и те давали смутное, дрожащее отражение. Здесь же…

Я замер. Из зазеркалья на меня смотрел старик. Нет, не старик — мужчине в отражении было не больше сорока пяти, но в его глазах застыла усталость целых поколений. Лицо в бурой щетине, резкие морщины у рта, шрам, пересекающий скулу — память о битве при Черных Скалах. И плечи… они казались слишком широкими для этого тесного, светлого пространства. Я выглядел здесь как кусок неотесанной скалы в ювелирной лавке.

Я повернулся спиной к зеркалу, вывернув шею. Там, между лопатками, чернело мое проклятие. Клеймо Инквизитора. Оно выглядело уродливо на фоне белых бинтов. В этом стерильном мире мой знак казался грязным пятном, напоминанием о крови, которую я пролил во имя Света.

Внезапно одна из труб на стене издала громкий щелчок. Я отпрянул, инстинктивно ища рукой рукоять меча, но нащупал только пустоту. Из серебряного изгиба над белой чашей начала капать вода.

Я завороженно смотрел, как прозрачные капли разбиваются о камень. Вода была чистой. Кристальной. В моем мире такую можно было найти только в высокогорных ледниках, да и то после того, как жрецы очистят её молитвами. Здесь же она просто лилась из стены.

Я протянул руку к блестящему рычагу, похожему на рукоять кинжала. Стоило мне коснуться его, как из трубы ударил мощный поток. Я вскрикнул, отдергивая руку — вода была горячей. Не просто теплой, а обжигающей, словно её только что сняли с огня.

— Чары… — выдохнул я.

Ни костров, ни дров, ни рабов с мехами. Просто поворот рычага — и стихия подчиняется. Если эта женщина — хозяйка такого могущества, то насколько же она велика в своем мире? И почему она живет так… просто? В её обители не было ни стражи, ни слуг. Только тишина, прерываемая гулом за окном.

Я вышел из белой комнаты. Рана в боку отозвалась резким уколом, напоминая, что я всё еще смертен.

Гостиная, в которую я попал, была залита утренним светом. Огромные окна — от пола до потолка — открывали вид, от которого у меня перехватило дыхание.

Я подошел к стеклу, прижавшись к нему лбом. Под моими ногами лежал город. Нет, это не был город — это был кошмар безумного архитектора. Башни из стекла и камня вонзались в небо, царапая облака. Они стояли так плотно, что между ними едва виднелись нити дорог, по которым ползли тысячи разноцветных жуков. Гул, который я слышал, доносился оттуда. Это был стон металла, рев двигателей, жизнь миллионов людей, запертых в этой каменной тесноте.

— Пятый круг… — прошептал я. — Я в обители демонов.

— В Москве пробки десять баллов, Адриан. Это похуже любого ада, поверь мне на слово.

Я резко обернулся. Она стояла в проеме, отделявшем комнату от кухни. В руках она держала странный белый предмет, из которого шел пар. На ней была мягкая одежда — штаны из синей грубой ткани и нечто серое, облегающее её плечи. Её волосы, короткие по меркам женщин моего мира, были растрепаны, а на лице не было ни капли страха. Только усталость и… любопытство.

— Ты проснулся, — она сделала глоток из своего сосуда. — И уже успел познакомиться с сантехникой. Надеюсь, ты ничего не сломал? Плитка дорогая, а сантехник приедет только к вечеру.

— Кто ты? — я выпрямился, стараясь придать своему голосу величие, которого сейчас не чувствовал. — Ты — правительница этого места? Колдунья, удерживающая город в своей власти?

Ольга (так она назвала себя ночью) тихо рассмеялась. Этот смех не был злым. Он был… обычным. Так смеется сестра, когда брат совершает глупость.

— Я психолог, Адриан. Я помогаю людям не сойти с ума, когда их жизнь превращается в то, что ты сейчас видишь за окном. И нет, я не колдунья. В моем мире магию заменили ипотекой и вай-фаем. Садись. Тебе нужно поесть.

Она указала на высокий стул возле стола. Я не шелохнулся.

— Я не стану вкушать твою пищу, пока не узнаю, какова цена. Инквизитор не принимает даров от незнакомцев.

— Цена — твое хорошее поведение, — она подошла ближе, и я невольно напрягся. От неё пахло лавандой и тем горьким напитком, который она пила. — Ты в моей квартире. Ты ранен. У тебя нет документов, нет денег и, судя по всему, нет ни малейшего представления о том, как работает дверной замок. Ты — мой пациент поневоле. И пока ты не поправишься, ты будешь делать то, что я скажу. Это понятно?

Я посмотрел на неё сверху вниз. Она была ниже меня на голову, слабее физически, в её руках не было оружия. Но её взгляд… в нем была сила, которую я привык видеть только у Магистров Ордена. Уверенность человека, который знает свои границы и не позволит их нарушать.

— Ты дерзкая, женщина, — я медленно опустился на стул. Дерево под моим весом жалобно скрипнуло. — В моем мире за такие речи тебя бы высекли на площади.

— А в моем мире за «высекли» садятся в тюрьму на пять лет, — она поставила передо мной тарелку. На ней лежало что-то круглое, желтое и исходящее паром. — Ешь. Это омлет. Обещаю, я не подсыпала туда яд ехидны. У меня его просто нет, санкции, знаешь ли.