Проклятие свекрови. За час до развода.

«Говорят, что жизнь человека можно измерить годами, но мою правильнее было бы мерить количеством проглоченных обид и невысказанных слов. Я никогда не думала, что мой персональный «конец света» будет пахнуть пылью и дешевым упаковочным скотчем, но именно так выглядел финал моей долгой семейной осады.

Жить с Ульяной Мироновной было всё равно что пытаться дышать в комнате, где кто-то постоянно выкачивает кислород. Двадцать пять лет я была не хозяйкой в собственном доме, а вечным стажером на испытательном сроке. Свекровь не просто жила с нами — она оккупировала наше пространство, методично и профессионально, как и полагалось бывшему чиновнику крупного калибра. «Юлечка, суп пересолен, ты же знаешь, что Валерке вредно», «Юлия, почему Артем в помятой рубашке? Учительница, а за сыном не следишь», «Юля, не спорь, я лучше знаю, как распорядиться вашими деньгами». Её голос, сухой и безапелляционный, пропитал стены нашей квартиры, кажется, даже глубже, чем запах её тяжелых лекарств. Она умела унижать изысканно, с вежливой улыбкой на губах, превращая мою жизнь в бесконечную работу над ошибками, которые сама же и придумывала. И самым страшным было то, что за четверть века она не просто лишила меня права голоса — она убедила моего мужа и сына, что я — лишь досадное приложение к их блестящему семейству.

Картонные коробки, заклеенные дешевым коричневым скотчем, выглядели в интерьере

нашей квартиры как надгробные памятники моему двадцатипятилетнему браку. Я

провела ладонью по корешкам книг на полке. «Сравнительное языкознание»,

«Психология развития», «Методика преподавания иностранных языков»… Мой

верный багаж, моя броня.

— Юля, ты скоро? — голос Валерия донесся из коридора. Глухой, невыразительный,

словно он сам стеснялся того, что происходит.

Я не ответила. Достала из стопки фотографию в простой деревянной рамке. Мы с

Валерой на море, молодые, смеющиеся, и наш сын Артем — тогда еще маленький,

с испачканным мороженым лицом. Я долго смотрела на этот снимок, пытаясь

нащупать внутри хоть каплю той нежности, но там была лишь выжженная

земля.

Артем уехал к отцу и «бабушке» еще два дня назад. Мой сын, мой лучший ученик, в

которого я вложила всю душу, просто отвел глаза, когда я спросила, почему он

забирает вещи. «Мам, ты пойми, у отца связи. Ульяна Мироновна обещала

устроить меня в министерство после диплома. А у тебя что? Репетиторство

и школьные тетрадки?»

Это был самый болезненный урок в моей жизни. Я сама научила его мыслить

логически, взвешивать перспективы. И он взвесил. Мать оказалась слишком

легким грузом на чаше весов.

Я оставила фото на полке — пусть забирает вместе со стенами. Сложив последнюю

коробку с методичками, я вышла в прихожую. Валерий стоял у двери, теребя

ключи от машины. Он не смотрел на меня. Его взгляд блуждал по потолку, по

плинтусам — куда угодно, лишь бы не сталкиваться с моим спокойствием.

— Мама уже в машине. Нервничает, — буркнул он.

— Твоя мама нервничает последние тридцать лет, Валера. Это её естественное

состояние, — я подхватила сумку и шагнула за порог, даже не обернувшись.

На улице сеяла мелкая, противная изморось. Середина октября, серое небо,

сливающееся с серым асфальтом — идеальная декорация для развода. Черный

седан Валерия ждал у подъезда, работая на холостых оборотах. Сквозь

тонированное стекло заднего сиденья угадывался монументальный силуэт

Ульяны Мироновны.

Стоило мне сесть в салон, как в нос ударил густой, удушливый запах «Красной

Москвы». Свекровь никогда не меняла привычек. Даже став «большим человеком»

в городском управлении образования, она пахла так, словно все еще сидела в

кабинете районного комитета партии тридцать лет назад.

— Долго, Юлия. Слишком долго, — проскрипела она, даже не повернув головы в мою

сторону. — Мы опаздываем в суд. Судья — человек занятой, серьезный, он не

обязан ждать, пока ты выплачешься над своими тряпками.

— Я не плакала, Ульяна Мироновна. Я проверяла, не забыла ли я чего-нибудь

важного. Оказалось — нет, всё важное я потеряла гораздо раньше, —сказала я,

держа голос ровно. Мой «педагогический» тон всегда её бесил.

Валерий тронул машину с места. Мы выехали на проспект. В салоне было так тесно

от напряжения, что казалось, если кто-то чиркнет спичкой, всё взлетит на

воздух.

— К вопросу о важном, — свекровь наконец соизволила посмотреть на меня. Её глаза

за стеклами очков в тяжелой оправе казались маленькими, колючими бусинками. — Мы

обсудили с Валерием… Ты должна написать отказ от своей доли в квартире сегодня

же. Сразу после суда.

Я усмехнулась, глядя в окно на пролетающие мимо голые деревья. — С чего бы это?

По закону это совместно нажитое имущество.

— По совести! — Ульяна Мироновна ударила ладонью по колену. — Мой сын вкладывал

в эту семью карьеру, статус. А ты? Училка. Репетитор по объявлению. Артему

нужно жилье, ему нужно приводить будущую жену в достойный дом. Не в

конуру, которую ты себе снимешь. Артем — наш продолжатель. Ему нужнее.

— Артем сделал свой выбор, — я перевела взгляд на затылок мужа. — Валера, ты

тоже считаешь, что я должна уйти на улицу с одной коробкой книг?

Валерий дернул плечом, сильнее вцепившись в руль. — Юль, ну правда… мама права.

Мы же всё для сына. Я же не для себя. Лиле тоже нужно где-то… — он осекся.

— Лиле? — я приподняла бровь. — Ах да, Лиля. Та самая секретарша, которая младше

нашего сына на два года. Прекрасный выбор, Валера. Надеюсь, она оценит твоё

благородство за мой счет.

— Замолчи! — взвизгнула Ульяна Мироновна. Её лицо пошло красными пятнами. — Ты

всегда была такой. Высокомерная, со своим правильным говором, с этими своими

книжками! Думала, если языки знаешь, то выше нас? Да ты — ноль! Приживалка!

Если бы не мой сын, гнила бы в своей провинции. Ты у меня по миру пойдешь,

слышишь? Я всё сделаю, чтобы у тебя ни одной ученицы не осталось. Я тебя из

города выживу!

Машина вылетела на загородное шоссе — Валерий решил срезать путь до суда через

объездную. Дождь усилился, дворники с надрывным звуком метались по лобовому

стеклу.

— Валера, помедленнее, — тихо сказала я. Дорога была скользкой, а скорость

перевалила за сто.

— Не указывай ему! — свекровь перегнулась вперед, едва не касаясь моего плеча.

Её ненависть была почти осязаемой, она заполнила всё пространство автомобиля.

— Ты больше никто в этой семье! Пустое место! Ошибка молодости!

— Выпейте успокоительное, Ульяна Мироновна. У вас давление, — я старалась не

смотреть на неё.

— Чтоб ты сдохла! — вдруг выплюнула она мне в затылок. Слова были полны такой

яростной, первобытной силы, что у меня по спине пробежал холод. — Слышишь?

Чтоб ты прямо сейчас сдохла, Юлька! Ненавижу! Проклинаю тот день, когда он

тебя в дом привел!

Я хотела ответить что-то ироничное, закрыться привычным щитом вежливости, но в

этот момент Валерий резко крутанул руль. На встречную полосу, сверкая

ослепительными огнями фар, вылетел тяжелый фургон.

Визг тормозов разрезал воздух. Машину закрутило. Я увидела в боковое стекло, как

на нас несется серая стена металла. Время растянулось, превратившись в вязкий

кисель. Я видела перекошенное от ужаса лицо Валерия. Слышала последний,

торжествующий и одновременно испуганный вопль свекрови.

Удар. Скрежет рвущегося железа. Громкий звон, будто кто-то разбил миллион

хрустальных бокалов одновременно.

Боли не было. Было странное ощущение невесомости, словно меня вытолкнуло из

тесной, давящей оболочки. Темнота поглотила всё: серый дождь, запах духов,

крики. А потом наступила тишина. Абсолютная, прозрачная.

— …матушка? Пожалуйста…

Голос был тонким, как натянутая нить. Он пробивался сквозь ватное марево в моей голове.

Я попыталась открыть глаза. Первое, что я почувствовала — одуряющий запах жасмина и чего-то сладкого, приторного, похожего на лавандовое масло. Слишком сильный запах для больницы. В реанимации должно пахнуть кварцем и спиртом.

«Значит, я в коме, — отстраненно подумала я. — Мозг выдает защитную реакцию. Моделирует яркие образы, чтобы не сойти с ума от шока».

Я приоткрыла веки. Свет не был неоновым, он был мягким, колеблющимся. Надо мной расстилался высокий сводчатый потолок, расписанный золотыми звездами. Тяжелая люстра с настоящими свечами медленно покачивалась, отбрасывая причудливые тени.

«Красивая галлюцинация, — отметила моя рациональная часть. — Наверное, сказалось то, что я вчера допоздна читала исторический роман. Подсознание подсунуло готовую картинку».

Я попыталась пошевелить рукой. Тело отозвалось странной легкостью. Никаких гипсов, никаких капельниц. Я приподняла кисть и замерла. Это была не моя рука. Слишком узкая ладонь, слишком длинные пальцы, безупречно ровная кожа без единой морщинки или следа от ручки на среднем пальце. На безымянном пальце сверкало кольцо с огромным изумрудом.

— Галлюцинация с высокой детализацией, — прошептала я. Голос был чужим — высоким, певучим, с капризными нотками.

— Матушка, не сердитесь… Мы только хотели посмотреть, спите ли вы…

Я с трудом повернула голову. У края огромной кровати, вцепившись в тяжелую бархатную портьеру, стояли две маленькие девочки. Совершенно одинаковые: огромные карие глаза, спутанные светлые кудри, бледные личики. На них были длинные ночные сорочки с кружевами.

Девочки смотрели на меня с таким первобытным ужасом, что у меня перехватило дыхание.

«Если это бред, то почему он такой… неприятный? — я нахмурилась. — Откуда в моем сознании взялись эти напуганные дети? Педагогический перекос? Проекция моих переживаний за Артема?»

— Идите ко мне, — позвала я их.

Девочки синхронно втянули головы в плечи и попятились к двери.

— Мы уйдем! Мы уже уходим! — зашептала одна из них. — Простите, матушка! Мы больше не будем шуметь, только не запирайте нас!

Они выскочили из комнаты прежде, чем я успела что-то сказать. Дверь захлопнулась.

Я осталась одна. Голова кружилась. Я села на кровати, чувствуя, как под пальцами шуршит натуральный шелк. Всё было слишком осязаемым. Слишком реальным. Фактура ткани, холодный воздух из окна, далекий звук ржания лошади…

Я встала. Ноги подкосились, но я удержалась за резной столбик кровати. Дошла до зеркала в золоченой раме.

Из глубины зазеркалья на меня смотрела женщина невероятной красоты. Лет двадцати пяти, не больше. Фарфоровая кожа, капризный изгиб губ, водопад золотистых волос.

Я коснулась своего лица. Пальцы ощутили тепло. Холодное стекло зеркала отозвалось под подушечками пальцев.

«Этого не может быть. Мозг не способен генерировать тактильные ощущения такой четкости в состоянии бреда. Или способен?»

Я подошла к окну и отдернула тяжелую штору.

За стеклом расстилался парк, уходящий к виноградникам. Далеко внизу по дорожке шел мужчина в камзоле, ведя под уздцы коня. Никаких машин. Никаких звуков города. Только природа и замок.

«Так, Юлия, соберись. Ты — человек науки. Давай анализировать. Либо это клиническая смерть и мозг догорает, выдавая последние картинки. Либо… нет, „либо“ невозможно. Переселение душ — это антинаучная чушь для дешевых романов».

Я провела в комнате несколько часов, методично изучая обстановку. Я искала доказательства реальности. Открыла шкатулку — драгоценности были тяжелыми, настоящими. Попробовала воду из графина — она была холодной и отдавала медью.

«Если это кома, то почему время идет так последовательно? — думала я, глядя, как солнечный луч медленно ползет по ковру. — В коме сюжеты должны путаться. А здесь… абсолютная линейность».

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с лицом, словно высеченным из гранита. Его взгляд был таким холодным, что я невольно поежилась.

— Проснулась? — голос его прозвучал как удар хлыста. — Я надеялся, что вчерашняя порция вина заставит тебя проспать до вечера. У меня нет времени на твои капризы, Оливия.

Я замерла. Оливия. Значит, «меня» зовут Оливия.

— Кто вы? — спросила я, и мой рациональный мозг тут же добавил: «Отличный вопрос для сумасшедшей».

Мужчина замер. Его глаза сузились. Он подошел ближе, и от него пахло кожей и морозом.

— Новая игра? Хочешь прикинуться, что вчерашний скандал стер тебе память? Не утруждайся. Твои актерские таланты мне известны.

Он остановился в паре шагов от меня.

— Через месяц ты уедешь в наше южное поместье. Одна. Я подаю прошение королю о раздельном проживании. Это почти развод, Оливия. Ты получишь свое содержание, но к детям я тебя больше не подпущу.

Я смотрела на него, пытаясь осознать масштаб катастрофы. В моем бреду (я всё еще надеялась, что это бред) происходил развод. Прямо как на Земле.

— Хорошо, — ответила я просто. — Я поняла.

Он снова замер, явно ожидая криков, слез или летящей в голову вазы. Моё спокойствие обезоружило его. Герберт — так его звали, я вспомнила это имя из обрывков чужих разговоров, доносившихся из коридора — еще раз смерил меня подозрительным взглядом и вышел, с грохотом захлопнув дверь.

Я опустилась в кресло. Солнце начало клониться к закату.

«Прошло уже часов шесть, — отметила я, глядя на часы на каминной полке. — Слишком длинный и связный галлюциноз. Если до вечера я не проснусь в больнице… значит, придется допустить невозможное».

Весь этот день я провела в странном оцепенении. Я не выходила из комнаты, боясь разрушить декорации своего безумия. Я ждала, когда декорации растают и появятся белые халаты врачей.

Вечером пришла служанка, принесла ужин. Я съела кусок холодного мяса и лепешку. Вкус был слишком отчетливым — соль, специи, жесткость волокон.

«Ладно, Юлия, — сказала я себе, ложась в огромную кровать, когда за окном совсем стемнело. — Если завтра утром я проснусь здесь же… значит, физика и логика официально отправляются в отставку. И мне придется как-то выживать в этой чужой жизни».

Я уснула без сновидений. Тяжело, как проваливаются в обморок.

Глава 2

Проснуться второй раз в том же самом месте — это уже не галлюцинация. Это

статистика.

Я открыла глаза и уставилась в балдахин, расшитый золотыми нитями. Тишина в

спальне была густой, почти осязаемой. Ни шума машин за окном, ни привычного

дребезжания старого холодильника на кухне. Мой рациональный мозг, отточенный

годами преподавания, сдался под натиском эмпирических данных. Если это кома,

то она пугающе последовательна. Если это бред, то он проработан лучше, чем

учебники по лингвистике последнего поколения.

Я села на кровати. Тело Оливии — теперь мое тело — отозвалось легкой истомой. В

свои сорок пять на Земле я каждое утро начинала с хруста в коленях и поисков

очков на прикроватной тумбочке. Здесь же я видела каждую ворсинку на ковре, а

гибкость в суставах казалась чем-то сверхъестественным.

— Ладно, Юлия Дмитриевна, — прошептала я, чувствуя, как чужие связки послушно

вибрируют. — Раз уж мы попали в самый абсурдный педагогический эксперимент в

истории, начнем с диагностики.

Первым делом я провела «инвентаризацию» комнаты. Это было необходимо, чтобы

понять личность той, чье место я заняла. Оливия была… катастрофой. В шкафах

— ворох бесценных шелков, сваленных в кучу. На столике — пустые флаконы из-под

духов и пятна от разлитого вина. В секретере — неоплаченные счета от модисток

и пачка писем, пахнущих дешевым мускусом. Я прочитала пару строк и поморщилась:

слог пятиклассницы, содержание — банальный флирт.

Оливия не просто жила праздной жизнью. Она была педагогически запущенным

взрослым, который дорвался до власти и красоты.

В дверь коротко, почти вызывающе, постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату

вошла служанка — дородная женщина с красным лицом и глазами, полными

скрытого пренебрежения. В руках она держала таз с водой.

— Проснулись, госпожа? — голос её был резким. — Маркиз велел передать, что он

уезжает на дальние виноградники до вечера. Завтрак подадут в малую залу, если

вы, конечно, соизволите спуститься, а не будете требовать вино в постель, как

вчера.

Я смотрела на неё, и внутри меня медленно просыпался профессиональный инстинкт.

Я знала этот типаж. Так ведут себя опытные школьные гардеробщицы или технички,

когда видят молодую и неопытную учительницу: наглость, проверка границ,

уверенность в своей безнаказанности.

Я не стала вскакивать или оправдываться. Я медленно выпрямила спину — та самая

«осадка завуча», которая заставляла замолкать коридор во время перемены.

— Ваше имя? — спросила я холодно.

Служанка замерла, едва не расплескав воду. — Так Марта я… вы что же, с похмелья

и меня позабыли?

— Марта, — я выделила её имя интонацией, от которой у моих учеников обычно

холодели пятки. — Поставьте воду. А теперь послушайте меня внимательно.

Если вы еще раз позволите себе войти в мою спальню без приглашения или

заговорите со мной в подобном тоне, вы отправитесь искать работу за

пределами этого замка в ту же минуту. Вам понятно?

Марта открыла рот, собираясь что-то возразить, но наткнулась на мой взгляд. В

нем не было привычной истеричности Оливии. В нем был опыт женщины, которая

ставила на место комиссии из министерства.

— Понятно, госпожа маркиза, — буркнула она, приседая в неловком, запоздалом

реверансе.

— Свободны. И пришлите ко мне детей. Сейчас же.

Когда дверь за Мартой закрылась, я выдохнула. Первая победа. Власть в этом мире,

кажется, держится на сословном высокомерии, но я планировала использовать

кое-что посильнее — дисциплину.

Через десять минут в дверях появились Алиса и Беата. Они выглядели еще более

жалкими, чем вчера. Волосы спутаны, платьица в пятнах. Они стояли,

вцепившись друг в друга, ожидая удара или окрика.

Сердце кольнуло. Оливия, кем бы ты ни была, ты заслужила свое проклятие. Как

можно было довести собственных дочерей до такого состояния?

— Доброе утро, — я постаралась смягчить голос, но не делать его приторным. Дети

чувствуют фальшь лучше, чем взрослые. — Вы завтракали?

Девочки синхронно мотнули головами.

— Значит, мы пойдем завтракать вместе. Алиса, Беата, подойдите к зеркалу.

Они подошли, дрожа, как осиновые листы. Я взяла с туалетного столика костяной

гребень. — Сейчас я расчешу вам волосы. Будет немного больно, потому что они

запутались, но нужно потерпеть. Мы — леди, а леди не ходят с колтунами.

Я начала медленно разбирать пряди. Они замирали при каждом моем движении.

«Диагноз: глубокая депривация и страх перед значимым взрослым», — отметил

мой внутренний педагог. Лечение: режим, последовательность, предсказуемость.

— Где ваша няня? — спросила я, распутывая сложный узел на волосах Беаты.

— Н-няня Гретта… она внизу, пьет чай с кучером, — прошептала Алиса, глядя на

меня через зеркало с нескрываемым изумлением. — Она сказала, чтобы мы не

выходили, пока она не придет.

— Понятно. Значит, няню Гретту мы сегодня тоже научим правилам поведения, — я

закончила с волосами и заплела им по две простые косы. — Ну вот, теперь на

вас приятно смотреть. Идемте.

Мы спускались по широкой мраморной лестнице. Замок был великолепен, но запущен.

Пыль в углах, потемневшее серебро в нишах. Оливии было плевать на дом, Герберт,

видимо, был слишком занят делами поместья.

В малой зале стол был накрыт небрежно. Холодная каша, черствый хлеб. Марта

стояла у окна, демонстративно игнорируя наше появление.

— Марта, — позвала я. — Этот завтрак непригоден для детей. Принесите горячее

молоко, свежие фрукты и подогрейте хлеб. И найдите няню Гретту. Живо.

— Так ведь… господин маркиз велел экономить, — начала было служанка, но я

перебила её коротким жестом.

— Вы экономите на здоровье наследниц рода де Валлон? Думаю, маркизу будет очень

интересно узнать об этой инициативе. Идите.

Марта исчезла так быстро, словно за ней гнались черти.

Дети ели молча, постоянно поглядывая на меня. Я сидела во главе стола, чувствуя

себя генералом перед решающей битвой. Моя прошлая жизнь — со школьными

звонками, бесконечными отчетами и деспотизмом свекрови — казалась теперь

странным сном. Здесь всё было проще и страшнее одновременно. Здесь я была

законом.

Ближе к полудню, когда я занималась с девочками в саду (мы просто собирали

листья, и я учила их различать дуб и клен — мой первый урок в этом мире),

на дорожке показался Герберт.

Он был на коне, в запыленном плаще. Увидев нас втроем, он резко натянул поводья.

Конь заржал, поднявшись на дыбы. Герберт спрыгнул на землю и подошел к нам. Его

лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на когнитивный

диссонанс.

— Оливия? — он посмотрел на детей, которые тут же спрятались за мою юбку. — Что

происходит? Почему ты не в своих покоях?

— Я решила, что детям полезен свежий воздух, — я поднялась, отряхивая руки. — И

я обнаружила, что их воспитанием никто не занимается. Няня уволена, Герберт.

Он нахмурился, его рука легла на пояс, где висел кинжал. — Уволена? Без моего

согласия? Ты хоть понимаешь, сколько труда стоило найти Гретту? Она была

рекомендована моей теткой.

— Ваша тетка, видимо, очень не любит ваших детей, раз порекомендовала женщину,

которая запирает их в чулане и ворует их еду, — я сделала шаг к нему, сокращая

дистанцию. Я была ниже, но сейчас я чувствовала себя выше его на голову. — Я не

прошу твоего согласия на наведение порядка в детской, Герберт. Я его требую.

Как мать и как маркиза.

Герберт молчал. Он смотрел на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Его

ноздри раздувались от гнева, но за этим гневом я видела растерянность.

— Что с тобой? — спросил он тихо, почти хрипло. — Ты не похожа на себя. Это…

какое-то новое безумие? Очередной способ привлечь внимание?

— Нет, Герберт. Это просто здравый смысл. Месяц, который ты мне дал, я намерена

провести с пользой. Если ты всё еще захочешь отправить меня в южное поместье

через тридцать дней — воля твоя. Но к тому времени мои дочери будут уметь

читать и перестанут вздрагивать от каждого шороха.

Я развернулась, взяла девочек за руки и повела их к замку, оставив маркиза

стоять на дорожке.

Вечером, лежа в постели, я думала о том, что это был самый длинный рабочий день

в моей жизни. Я всё еще не знала, как я здесь оказалась и почему. Но одно я

знала точно: педагогика — это сила, способная выжить в любом мире.

Я засыпала с мыслью о том, что завтра мне нужно будет проверить библиотеку. А

еще через пару дней… через пару дней у ворот должна появиться та, кого я жду

и боюсь одновременно.

Потому что проклятия никогда не приходят в одиночку. Они всегда приводят с собой

тех, кто их породил.

Глава 3

На третий день моего пребывания в этом теле я окончательно перестала ждать,

когда за мной приедет санитарная бригада. Реальность оказалась на редкость

навязчивой: она пахла сырым камнем, несвежим ворсом тяжелых портьер и

подгоревшим жиром из кухни. В моей «земной» жизни я всегда говорила

студентам, что адаптация — это вопрос не времени, а воли. Что ж, пришло время

проверить собственные теории на практике.

Утро началось с того, что я пересчитала запасы чистого белья в детской.

Оказалось, что у дочерей маркиза де Валлона меньше сменных сорочек, чем