Врачиха- купчиха. Тайный наследник.

Глава 3

Дневной свет ударил по глазам так больно, что я едва не осела на землю. После

густого, пахнущего плесенью полумрака каземата двор городской управы

показался мне выбеленным листом бумаги. Я стояла, пошатываясь,

чувствуя, как тяжелые кандалы тянут руки вниз, и пыталась проморгаться.

— Поторопись, — сухо бросил Трифон, идя чуть впереди. Его плащ развевался на

ходу, и я видела, как напряжена его спина. Он не оборачивался, но я кожей

чувствовала — он ждет моей реакции.

В центре двора, вымощенного щербатым булыжником, стояла массивная дорожная

карета. Черный лак, золоченые ручки — всё в ней кричало о богатстве и

сословной спеси. Рядом, подложив руку под борт, замер человек.

Авдей Коробов. Мой «любящий» муж.

Он выглядел именно так, как нашептывала память Аксиньи: лощеный, в дорогом

кафтане из тонкого сукна с лисьей оторочкой. Бородка аккуратно

подстрижена, на пальце — массивный перстень с печаткой. Но глаза…

Когда он поднял взгляд, я увидела в них не скорбь и даже не ненависть. Это

были холодные, рыбьи глаза дельца, который смотрит на партию испорченного

товара.

— Аксиньюшка, — голос Авдея был пропитан липким, фальшивым сочувствием. Он

прижал платок к губам, словно вид моей изорванной одежды и грязного лица

причинял ему невыносимые страдания. — Господи, до чего же тебя довело твое

безумие.

Он сделал шаг ко мне, протягивая руку, но я инстинктивно отшатнулась. Цепь между

моими запястьями звякнула, и этот звук заставил Авдея поморщиться.

— Не старайся, Авдей, — мой голос прозвучал неожиданно хрипло, но твердо. —

Лисья шуба на тебе сидит гораздо лучше, чем роль убитого горем вдовца.

Прибереги эти вздохи для пристава. Или для своей рыжей пассии, которую ты

уже поселил в моем доме.

Авдей замер. Его маска на мгновение треснула, и из-под неё выглянула истинная,

злобная натура загнанной в угол крысы. Его губы дернулись, обнажая ровные

белые зубы.

— Видите, господин офицер? — Авдей повернулся к Трифону, который стоял чуть

поодаль, сложив руки на груди. — Она бредит. Сами слышите — обвинения,

беспочвенная ревность, злоба. Бедная, несчастная душа. Карета готова,

лекарь в губернии уже ждет. Там ей будет покойно.

Трифон промолчал, лишь сузил глаза. Я видела, как он переводит взгляд с меня на

Авдея, словно взвешивает нас обоих на невидимых весах.

В этот момент со стороны главных ворот послышался шум. — Поберегись! Эй,

кандальные, в ряд стройся! — закричал конвойный.

Через двор вели группу каторжан — человек десять, заросших, оборванных, в

тяжелых ножных цепях. Их гнали на этап, в сибирские рудники. Один из них,

рослый детина с проваленным носом и лихорадочным блеском в глазах, внезапно

споткнулся.

— Куда прешь, Степан! — стражник толкнул его прикладом ружья.

Всё произошло в считанные секунды. Степан, которого конвойные явно недооценили,

не упал. Он резко развернулся, и я увидела, как в его руке блеснул кусок

заточенного металла — обычная ложка, превращенная в смертоносное жало. Он

не пытался бежать. Его целью был ближайший офицер.

Трифон.

Степан бросился вперед с диким звериным рыком. Трифон успел среагировать — он

инстинктивно ушел в сторону, но каторжанин был быстрее. Заточка вошла в

область паха, глубоко, с влажным хрустом вспарывая ткань мундира и плоть.

— А-а-а! — взвыл стражник, бросаясь на Степана. Каторжанина сбили с ног, забили

прикладами, но дело уже было сделано.

Трифон медленно осел на булыжники. Его лицо в одно мгновение стало серым, как

пепел. Он прижал ладони к ране, и я увидела то, что заставило мое сердце

забиться в бешеном ритме.

Кровь. Она не просто сочилась. Она била мощным, пульсирующим фонтаном из-под его

пальцев, окрашивая серые камни в ярко-алый цвет.

Артериальное кровотечение. Бедренная артерия.

— Врача! Лекаря зовите! — закричал кто-то из солдат. Паника накрыла двор.

Стражники бестолково суетились, Авдей с криком «Боже правый!» бросился к

своей карете, пытаясь захлопнуть дверь.

«Сейчас уйдет. Три минуты — и труп», — холодная, расчетливая мысль Раисы

Сергеевны прорезала мой собственный страх.

Я забыла, что я в кандалах. Забыла про Авдея, про тюрьму, про свою новую жизнь.

В этот момент я снова была хирургом на месте ДТП. Я рванулась вперед, и цепь на

моих руках болезненно натянулась.

— Назад! Все назад! — заорала я таким голосом, что ближайший солдат невольно

отступил. — Жгут! Дайте мне что-нибудь для жгута!

Я упала на колени рядом с Трифоном. Он уже не пытался зажимать рану — его руки

бессильно упали, веки затрепетали. Под ним быстро расплывалась огромная лужа.

— Трифон, смотри на меня! Не закрывай глаза! — я вцепилась зубами в край своего

шелкового подола и рванула. Ткань поддалась с треском. — Помогите мне, идиоты!

Я накинула полосу шелка на его бедро, выше раны. Но сил моих рук, скованных

цепью, не хватало, чтобы затянуть узел с нужной силой. Цепь мешала, она

звенела, ограничивая мои движения.

— Заточку! Дайте заточку! — я увидела обломок ложки, который выронил бандит.

Один из солдат, молодой парень с бледным лицом, дрожащими руками подал мне

железку. Рядом валялась фляга, выпавшая у кого-то из стражников. Я

плеснула из неё на руки и на рану — пахнуло сивухой. Пойдет. Не спирт,

но хоть какая-то дезинфекция.

Я просунула обломок ложки под узел шелковой повязки и начала крутить. Медленно,

преодолевая сопротивление ткани. Это называется «закрутка». Древний способ, но

единственный эффективный в этом аду.

— Держите его! — скомандовала я подоспевшим солдатам. — Прижмите плечи!

Я крутила, пока шелк не впился в тело Трифона так глубоко, что пульсирующий

фонтан крови сначала ослаб, а потом превратился в ленивую струйку.

— Еще… еще немного… — я стиснула зубы до скрежета. Пот заливал глаза.

Мои руки были по локоть в горячей, липкой крови. Я чувствовала под пальцами

рваные края сосуда, чувствовала, как жизнь Трифона пытается проскользнуть

сквозь мою хватку.

— Всё. Кровотечение остановлено, — выдохнула я, фиксируя закрутку краем ткани. —

Теперь носилки. Живо! Его нужно поднять, ноги выше головы! Горячего питья и

одеяла!

Я подняла голову. Двор замер. Солдаты смотрели на меня с суеверным ужасом. Авдей

выглядывал из окна кареты, и его лицо было белее моей рубашки. В его взгляде

больше не было превосходства. Там был страх. Настоящий, животный страх перед

женщиной, которая только что голыми руками остановила смерть.

— Что стоите?! — рявкнула я на помощника полицмейстера, который застыл рядом. —

Несите его в лазарет! Если кто-то ослабит этот жгут хотя бы на пол-оборота — он

умрет за сорок секунд! Вы за это ответите головой!

Помощник — сухопарый мужчина с испуганными глазами — засуетился, начал отдавать

приказы. Трифона, бледного как полотно, осторожно переложили на шинели и

понесли к дверям управы.

Я попыталась встать, но ноги подогнулись. Кровь на моих руках начала подсыхать,

стягивая кожу. Я посмотрела на Авдея. Он всё еще сидел в карете, вцепившись в

дверцу.

— Ну что, Авдей Петрович? — я криво усмехнулась, вытирая лоб окровавленным

запястьем. — Поедем в желтый дом? Или ты подождешь, пока начальник стражи

придет в себя и спросит, почему его «безумная» жена смыслит в медицине больше,

чем все твои покупные лекари?

Авдей ничего не ответил. Он захлопнул дверцу кареты и бешено закричал кучеру: —

Гони! Пошел прочь!

Лошади рванули с места, карета подпрыгнула на булыжниках и вылетела за ворота.

Он бежал. Как трусливая гиена, почуявшая силу.

— Аксинья Николаевна… — ко мне подошел помощник полицмейстера. Теперь он

обращался ко мне по имени-отчеству. — Пойдемте. Вам… вам нужно умыться.

— В лазарет меня веди, — отрезала я. — Я должна следить за повязкой. И позовите

фельдшера, если он у вас не совсем безнадежный. Нужно шить сосуд, иначе через

час начнется некроз.

Меня повели не обратно в «яму». Повели в небольшую, чистую комнату при лазарете.

Савва, который еще утром хамил мне, теперь семенил рядом, боясь поднять глаза.

— Вот сюда, барыня… — лепетал он, открывая дверь. — Сейчас и водицы теплой, и

мыльца принесу. Вы уж… вы уж не серчайте на меня. Работа такая…

Я вошла в комнату и опустилась на жесткую кушетку. Кандалы снова звякнули,

напоминая о реальности. Я была всё еще узницей. Всё еще обвиняемой.

Но в коридоре я уже слышала шепотки стражников: — Видал? Руками в рану залезла.

И кровь-то встала… Врачиха. Настоящая врачиха, не иначе как святая.

Я посмотрела в окно. На подоконнике сидел голубь, чистя перья. Где-то там, в

Николаевском приюте, был мой сын. И теперь я знала — я до него доберусь.

Потому что сегодня я спасла не просто офицера. Я спасла свою надежду.

Трифон был мне должен жизнь. И я собиралась предъявить этот счет очень скоро.

Я прикрыла глаза, слушая, как гудит моё новое, молодое тело. Усталость

навалилась свинцовым грузом, но это была правильная усталость.

Усталость победителя.

Авдей думал, что сломал Аксинью. Но он забыл, что иногда на пепелище вырастает

нечто гораздо более опасное, чем то, что сгорело.

— Ну что, Аксинья, — прошептала я, чувствуя, как губы трогает слабая улыбка. —

Похоже, лечебница для умалишенных сегодня отменяется. У нас с тобой еще много

дел.

Я не знала, что принесет завтрашний день. Не знала, выживет ли Трифон после

такой кровопотери. Но впервые за всё время в этом мире я почувствовала — я

справлюсь. Потому что врач остается врачом, в каком бы веке и в каком бы теле

он ни проснулся.

Глава 4

Солнечный луч, дерзко пробившийся сквозь неплотно зашторенное окно, полоснул по

глазам. Я вздрогнула и инстинктивно попыталась прикрыть лицо рукой. Звяканье

металла отозвалось резкой болью в ушах, но это был не тот глухой, безнадежный

лязг кандалов из «ямы». Цепь на моих запястьях стала заметно длиннее и тоньше —

«госпитальный» вариант, позволяющий больной самостоятельно держать ложку, но не

дающий ни единого шанса на побег.

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Чисто побеленный, без потеков и плесени.

Под спиной — не гнилая солома, а вполне приличный матрас, набитый свежим сеном.

Простыни пахли щелоком и солнцем.

«Выжила», — пронеслось в голове.

Я села, преодолевая легкое головокружение. Тело Аксиньи всё еще было слабым, но

в голове наконец-то прояснилось. Без новых доз «успокоительного отвара»,

которым Авдей потчевал жену, сознание становилось острым, как скальпель.

Я снова посмотрела на свои ногти. Белые полосы — те самые метки Меса —

медленно, но верно отодвигались от основания. Организм начал очистку.

Тремор в пальцах почти исчез, осталась лишь легкая слабость, которую я

подавила привычным усилием воли.

Дверь в палату скрипнула. Вошел старик в засаленном кожаном фартуке поверх

холщовой рубахи. От него за версту несло махоркой, луком и чем-то кислым,

что в этом веке, по-видимому, заменяло дезинфекцию.

— Проснулась, барыня? — прохрипел он, недоверчиво косясь на меня. — Ишь,

глаза-то какие… не как у безумной. А говорили — бесноватая.

— Как Трифон Петрович? — я проигнорировала его оценку своего психического

здоровья. Голос прозвучал сухо и властно.

Старик, которого, как я позже узнала, звали Кузьмичом, замялся, потирая нечистые

руки о фартук. — Дык… плох. Горячка у него. Я вот пришел кровь пустить, чтобы

жар-то сошел. Врач городской велел — коли метаться начнет, отворить жилу.

Я почувствовала, как внутри закипает профессиональное бешенство. — Кровь

пустить? — я вскочила с кровати так резко, что Кузьмич отшатнулся. —

После такой кровопотери? Ты его в могилу в один присест отправить хочешь,

дед?

— Дык… порядок такой… — забормотал он, хватаясь за медный таз.

Я в два шага оказалась рядом с ним. Мои кандалы звякнули у самого его лица. —

Порядок — это спасать, а не добивать. Жгут на месте?

Кузьмич, окончательно оробев перед моим ледяным спокойствием, кивнул в сторону

соседней палаты, отделенной лишь тонкой перегородкой. — Там он… Спит пока.

Помощник полицмейстера велел его не трогать, но я ж по совести…

Я отодвинула Кузьмича плечом и вошла к Трифону.

Офицер лежал на узкой железной кровати. Лицо его было бледным, почти прозрачным,

на лбу выступила испарина. Он дышал часто и поверхностно. Я подошла ближе,

осторожно откинув одеяло. Повязка, наложенная вчера впопыхах, пропиталась

сукровицей, но свежей крови не было. Жгут я наложила правильно, но теперь его

нужно было ослаблять, иначе конечность погибнет.

— Воды кипяченой! Живо! — скомандовала я, не оборачиваясь. — И чистых полотен

ниток, покрепче. Кузьмич, не стой столбом, шевелись!

Старик, словно завороженный моим тоном, метнулся к выходу. Я же опустилась на

табурет рядом с Трифоном и положила руку ему на лоб. Жар был, но не

критический — реакция организма на травму и кровопотерю.

— Где… — Трифон внезапно открыл глаза. Взгляд был мутным, блуждающим, но как

только он сфокусировался на моем лице, в нем вспыхнуло узнавание. — Купчиха…

— Лежите спокойно, Трифон Петрович, — я смочила край полотенца в кувшине,

стоявшем на тумбочке, и протерла ему виски. — Вы потеряли много крови.

Не дергайтесь.

Он попытался приподняться, но тут же со стоном упал обратно на подушки. — Вы… вы

ведь правда… руками в рану…

— Пришлось, — отрезала я. — Выбирать не приходилось. Либо мой подол на жгут,

либо ваш некролог в городских ведомостях.

В палату ввалился Кузьмич с тазом дымящейся воды и ворохом тряпья. — Вот… всё,

как просили, барыня. Только боязно мне. Помощник придет — голову снимет за

самоуправство.

— Я сама ему голову сниму, если он мне мешать будет, — я начала методично

промывать рану Трифона. — Смотри сюда, Кузьмич. Видишь сосуд? Если его не

перевязать правильно, жгут снять нельзя. Подавай щипцы. Чистые! В кипятке их

держал?

— Держал, матушка, держал… — старик уже не спорил. Он смотрел на мои точные,

экономные движения с суеверным почтением.

Для него это была магия. Для меня — рутина, которую я выполняла тысячи раз в

условиях сельской амбулатории, где из ассистентов была только полуслепая

санитарка. Я лигировала сосуд, аккуратно затягивая узлы. Трифон скрипел

зубами, впиваясь пальцами в матрас, но не издал ни звука. Когда я наконец

сняла жгут и увидела, что конечность начала розоветь, а кровотечение не

возобновилось, я позволила себе выдохнуть.

— Ну вот и всё. Будете ходить, Трифон Петрович. Шрам останется, но это мужчин

только красит.

Я выпрямилась, чувствуя, как ноет спина. В дверях палаты стояли стражники —

Савва и еще двое. Они не решались войти, наблюдая за «операцией» из

коридора.

— Гляди-ка, — шепнул один из них. — И впрямь врачиха. Кузьмич-то наш только

клистиры ставить горазд, а эта… Вон как зашила, словно рубаху справила.

Я повернулась к ним, вытирая руки. — Савва, принеси начальнику крепкого бульона.

С яйцом. И воды побольше. Он должен пить, чтобы кровь восполнить. А себе… — я на

мгновение задумалась. — Принеси мне чистую одежду. В этом шелке я скоро сама

начну пахнуть как тюремная крыса.

Савва подобострастно кивнул. — Всё сделаем, Аксинья Николаевна. Всё в лучшем

виде. Вы уж… если у меня поясницу прихватит, посмотрите? А то мочи нет, на

постах стоять.

— Посмотрю, — пообещала я. — После того, как начальник в себя придет.

Статус «Врачихи» окончательно закрепился за мной. Теперь я была не просто

опасной преступницей, а ценным ресурсом. А ресурсам в этом мире прощают

многое.

Через час, когда Трифон забылся тяжелым, но уже спокойным сном, в управу прибыл

гонец. Я видела его из окна коридора — молодой парень в ливрее Коробовых. Он

что-то долго и горячо объяснял помощнику полицмейстера, размахивая какими-то

бумагами.

Вскоре помощник, человек с кислым лицом и вечно потными ладонями, зашел в

лазарет. — Аксинья Николаевна, тут вот… супруг ваш… Авдей Петрович

прислал официальную жалобу. Мол, вы незаконно здесь удерживаетесь, и

состояние ваше требует немедленного перевода в лечебницу. Свидетели, мол,

подтверждают ваше неистовство.

Я посмотрела на него так, что он невольно сделал шаг назад. — Неистовство? Это

когда я жизнь вашему начальнику спасала? Или когда я сейчас ему сосуд сшивала,

пока ваш Кузьмич кровь ему пустить пытался?

— Дык я понимаю… но закон… — пролепетал помощник.

— Я сам — закон в этой управе, — раздался слабый, но удивительно властный голос

из палаты.

Трифон проснулся. Он приподнялся на локтях, тяжело дыша. — Авдею Коробову

передайте… что жена его находится под следствием в связи с нападением на

должностное лицо. Она — главный свидетель. Никакой лечебницы, пока я не дам

распоряжение. Пошел вон!

Помощник буквально вылетел из комнаты. Трифон откинулся на подушки, закрыв

глаза. — Спасибо, — прошептал он. — Но вы ведь понимаете, Аксинья, что он

не отступится.

Я подошла к его кровати. — Я понимаю больше, чем вы думаете. Посмотрите на мои

ногти, Трифон Петрович. Вы вчера спрашивали, откуда у купчихи такие знания.

Он взял мою руку своей — горячей и сухой. Внимательно осмотрел белые полосы. —

Что это?

— Это — следы мышьяка. Хроническое отравление. Авдей травил меня месяцами. Это

он вызывал мои «безумные речи». А когда я узнала, что он сделал со свекром —

он решил спрятать меня в желтый дом.

Трифон молчал. Его взгляд стал холодным и расчетливым. Он был офицером, и он

любил факты. То, что он видел — мои профессиональные навыки и эти странные

метки — складывалось в логическую картину, в которой Авдей Коробов выглядел

совсем не так, как подобает безутешному вдовцу.

— Мне нужно доверенное лицо, Трифон Петрович, — я понизила голос. — Авдей купил

всех в этом городе. Мне нужен адвокат или кто-то, кто не боится его денег. Я

должна выйти отсюда, чтобы найти… одну важную вещь. И одного человека.

Трифон сжал мои пальцы. — Вы никуда не выйдете, пока я не разрешу. Вы — под моей

охраной. Считайте, что я — ваше доверенное лицо. Но если вы мне солгали хоть в

одном слове… если эти ваши «метки» — хитрость… я лично затяну петлю на вашей

красивой шее.

Я не отвела взгляда. — Договорились. У вас неделя, чтобы встать на ноги. У меня

неделя, чтобы доказать вам свою правоту.

Я отошла к окну. Внизу, у ворот управы, я увидела знакомую карету. Черный лак

блестел на солнце, словно спина ядовитого жука. Авдей кружил вокруг лазарета, как стервятник, понимая, что его идеальный план начал рассыпаться.

«Жди, Авдейка, — подумала я, прижимая лоб к прохладному стеклу. — Врачиха идет.

И на этот раз наркоза не будет».

Впервые за всё время в этом мире я почувствовала, что весы качнулись в мою

сторону. Но я также знала: раненый зверь опасен вдвойне. И Авдей Коробов

еще не показал свои истинные зубы.

Глава 5

Шелковое платье, некогда стоившее целое состояние, теперь лежало на полу

бесформенной кучей синего мусора. Я смотрела на него без тени сожаления.

Для Аксиньи это была броня, которая не защитила; для меня — улика чужого,

навязанного безумия. Жемчужины, оторванные в суматохе вчерашнего дня,

тускло поблескивали в щелях между половицами, словно слезы.

Савва притащил то, что я просила: простое платье из серого домотканого сукна и

широкий холщовый фартук. Одежда горничной или бедной горожанки, но для меня

она ощущалась как настоящая хирургическая форма.

Я натянула грубую ткань, чувствуя её шероховатую честность. Затянула пояс,

расправила складки. В маленьком мутном зеркале, висевшем над умывальником,

отразилась женщина, которую я наконец-то начала узнавать. Румянец медленно

возвращался к щекам — верный знак того, что токсины мышьяка понемногу

вымываются из кровотока. Но главное — взгляд. В тридцатилетних глазах

Аксиньи теперь жил пятидесятилетний опыт Раисы Сергеевны, и этот сплав

делал мой облик почти пугающим.

Я заплела волосы в тугую, тугую косу, уложив её вокруг головы. Никаких локонов,

никаких лишних шпилек. Руки должны быть свободны, голова — ясна.

— Ну, Аксинья… — прошептала я своему отражению. — Посмотрим, как они запоют,

когда увидят не затравленную овечку, а волка в овечьей шкуре.

Я вышла в коридор лазарета. У дверей палаты Трифона стоял стражник — незнакомый

парень, который при моем появлении вытянулся во фрунт и невольно прижал руку к

эфесу сабли. Видимо, легенда о «Врачихе, которая руками кровь останавливает»,