- -
- 100%
- +
уже успела обрасти подробностями.
Я вошла без стука.
Трифон Петрович сидел в постели, обложенный подушками. Перед ним на коленях
лежал массивный планшет с бумагами, а в руке он держал перо. Лицо его всё
еще хранило ту мертвенную бледность, которая бывает после массивной
кровопотери, но взгляд уже обрел свою привычную стальную остроту.
— Трифон Петрович, — я подошла к кровати и, не дожидаясь приглашения, выхватила
планшет у него из рук. — Я разве давала разрешение на работу?
Он замер, удивленно приподняв бровь. — Аксинья Николаевна… вы ли это? — он
окинул взглядом мое серое платье. — Выглядите как… как сестра милосердия
из столичного госпиталя.
— Я выгляжу как человек, который собирается вас лечить, — я отложила бумаги на
тумбочку. — А пациентам положен покой, усиленное питание и свежий воздух. А не
чернильная пыль и государственные тайны.
— Мои раны — не повод для безделья, — он попытался вернуть планшет, но я
легонько хлопнула его по руке. — В городе беспорядки, Авдей Коробов
пишет жалобы во все инстанции, а вы… вы ведете себя так, будто вы здесь
хозяйка.
— В этом лазарете я — единственный человек, который понимает, почему ваше сердце
еще бьется, — я начала методично разматывать повязку на его бедре. — Так что
извольте слушаться. Если я скажу лежать — будете лежать. Если скажу пить
отвар шиповника — будете пить и просить добавки. Ваша жизнь — это теперь моя
зона ответственности.
Трифон вдруг замолчал. Его забавляла моя дерзость, но в глубине его глаз я
видела нечто иное — уважение. Мужчины его склада ценят силу, даже если она
исходит от женщины в сером сарафане.
Рана выглядела на удивление хорошо. Никакого воспаления, края начали
стягиваться. Я осторожно обработала кожу, отмечая, что Трифон даже не
поморщился, хотя процедура была болезненной.
Когда я закончила и начала накладывать свежий бинт, Трифон попытался сменить
положение. Он невольно охнул и схватился за вторую, здоровую ногу.
— Осторожнее, — я придержала его за плечо. — Почему вы хромаете на левую ногу,
если ранена правая?
— Старая отметина, — он поморщился, откидываясь на подушки. — Под Плевной
досталось. Осколок засел глубоко, костоправ вытащить не смог, так и ношу
в себе подарок от турок. В сырую погоду ноет так, что хоть жилу рви.
Я не раздумывая закатала штанину его левой ноги. Выше колена багровел старый,
грубый рубец. Кожа вокруг него была горячей и чуть припухшей. Хронический
остеомиелит или просто застарелый инфильтрат.
— Вы ведь мучаетесь годами, — я осторожно прощупала ткани. — У вас там
вялотекущее воспаление. Именно поэтому вы так ослабли после
вчерашнего. Старый враг подточил силы изнутри.
Трифон посмотрел на меня с подозрением. — И что же? Вы и это можете исправить?
Я подняла взгляд, и в моей голове мгновенно созрел план. План сделки. — Могу. Я
знаю состав мази, которая вытянет дрянь и заставит осколок выйти самому или
хотя бы снимет боль навсегда. Но у меня есть условие, Трифон Петрович.
Офицер усмехнулся, в глазах блеснул азарт. — Сделка? Ну, слушаю. Что хочет
Врачиха за мое избавление от боли?
— Я вылечу вашу старую рану. Я поставлю вас на ноги за неделю. Но за это вы
дадите мне прочитать материалы моего дела. Все допросы, все описи, все
показания свидетелей по делу об отравлении Петра Коробова. Я хочу знать,
какими нитками Авдей шил этот саван.
Трифон долго молчал, барабаня пальцами по краю одеяла. Я видела, как он
взвешивает риски. С одной стороны — устав, с другой — невыносимая боль,
которая мешает ему служить. И, возможно, зарождающееся доверие к женщине,
которая видит его насквозь.
— Вы очень опасная женщина, Аксинья, — наконец произнес он. — Но я принимаю ваши
условия. Папка лежит в моем сейфе, в кабинете помощника. Савва принесет её вам
через час. Но помните: если об этом узнают — я не смогу вас защитить.
Малая ординаторская лазарета встретила меня запахом сушеных трав и пыли. Савва,
воровато оглядываясь, принес тяжелую папку, перевязанную грубой бечевкой.
— Вот, барыня… Начальник велел. Только вы уж… быстро. А то пристав придет — беды
не оберешься.
Я кивнула и погрузилась в чтение.
Как врач, я привыкла работать с симптомами и фактами. То, что я видела на
бумаге, вызывало у меня горькую усмешку. Следствие велось из рук вон
плохо. Описание смерти Петра Коробова было подробным: «судороги, рвота
черным, резкие боли в животе, смерть через три часа после приема пищи».
«Три часа», — отметила я. У Аксиньи нашли склянки с разбавленным мышьяковым
настоем. Чтобы убить крепкого старика таким составом, нужно было поить его
литрами в течение недели. Но описание смерти указывало на острую интоксикацию
огромной разовой дозой. Порошок. Скорее всего, подсыпанный в еду или питье
непосредственно перед приступом.
Авдей действовал грубо, торопливо. Он рассчитывал на то, что Аксинья будет
слишком напугана и одурманена ядом, чтобы заметить нестыковки.
Особенно меня зацепили показания экономки, Марфы Степановны. Она утверждала, что
видела, как барыня «что-то сыпала в сбитень дедушке». «Ложь», — подумала я. В
тот день, согласно записям в той же папке, Аксинья была в беспамятстве после
«очередного припадка». Она физически не могла дойти до кухни. Но пристав «не
обратил внимания» на этот факт.
— Длинные руки у тебя, Авдейка, — прошептала я, закрывая папку. — Но мозг,
видать, жиром заплыл от жадности.
Вечерний обход я проводила уже в сумерках. В лазарете было тихо, только где-то
на первом этаже храпел стражник. В палате Трифона горела одна лампа,
отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены.
Трифон выглядел лучше. Лицо порозовело, он даже съел порцию бульона, которую я
потребовала.
— Прочитали? — спросил он, когда я подошла поправить ему одеяло.
— Прочитала. Если бы это было в моем времени, Авдей сел бы на скамью подсудимых
через десять минут после начала следствия.
— В вашем времени? — он ухватился за мои слова. — Вы иногда говорите странные
вещи, Аксинья. Словно вы… не отсюда.
Я присела на край табурета. В комнате было уютно, несмотря на тюремные стены. —
Иногда мне и самой так кажется, — ответила я уклониво. — Трифон Петрович,
почему вы мне помогаете? Это ведь риск для вашей карьеры.
Он вздохнул, глядя в окно на высыпавшие звезды. — Моя мать умерла десять лет
назад. Она долго болела, а врачи… они только спорили о названиях её недуга.
Каждый прописывал свое: один — ртуть, другой — кровопускание, третий — ледяные
ванны. Они залечили её до смерти, Аксинья. Я видел, как она угасает, и ничего
не мог сделать.
Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах глубоко запрятанную боль. — Когда
я увидел вас в камере… я подумал: «Опять безумная баба». Но когда вы начали
командовать стражей во время моего ранения… я увидел не безумие. Я увидел
знания. И волю. Такую волю я видел только у великих полководцев. Вы не просто
«врачиха». Вы — человек, который не боится брать на себя право решать: кому
жить, а кому умирать. Это пугает, но это и… притягивает.
Я не знала, что ответить. Его признание было слишком честным для этого мира
масок и чинов.
— Берегитесь, Аксинья, — он вдруг сжал мою руку. — Авдей Коробов не сидит сложа
руки. Он пытается подкупить губернатора. Хочет, чтобы меня отозвали в столицу
для «срочного доклада». Если я уеду — он заберет вас в тот же час.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Я знаю. Но я не собираюсь
сидеть и ждать.
В этот момент дверь скрипнула. Вошел Савва с подносом. — Ужин ваш, Аксинья
Николаевна. Кухарка велела передать, что сегодня пирог с рыбой удался.
Я кивнула, Савва поставил поднос на стол в углу и поспешно вышел.
Я подошла к столу, собираясь перекусить, но замерла. Рядом с тарелкой, прямо на
чистой салфетке, лежал цветок. Засохшая, пожелтевшая лилия.
У Аксиньи перехватило дыхание. Память тела сработала мгновенно: Авдей всегда
дарил ей белые лилии перед тем, как заставить выпить «лекарство». Для него
это был знак его «любви» и полного контроля над ней.
Это было послание. «Я рядом. Я слежу за тобой даже здесь. Ты всё еще
принадлежишь мне».
— Что там? — Трифон заметил мою заминку.
Я взяла цветок за хрупкий стебель. Он рассыпался в моих пальцах, превращаясь в
серую пыль. — Подарок от мужа, — ответила я, и мой голос был ледяным. —
Напоминание о том, что у него везде есть уши и руки.
Я не стала звать Савву и устраивать допрос — это было бесполезно. Шпионом мог
быть кто угодно: от кухарки до помощника пристава.
Вместо этого я подошла к печи, стоявшей в углу палаты, и бросила остатки лилии в
огонь. Сухие лепестки вспыхнули мгновенно, оставив лишь горсть пепла.
— Ну что же, Авдейка… — прошептала я, глядя на пляшущее пламя. — Лилии
кончились. Теперь моя очередь ставить тебе диагноз. И поверь, он тебе
не понравится.
Я обернулась к Трифону. Тот смотрел на меня серьезно и напряженно. — Завтра мы
начнем лечить вашу старую рану, Трифон Петрович. Мне нужны силы. И вам — тоже.
Потому что скоро нам обоим придется выйти из этого лазарета.
Я села за стол и начала есть. Пирог был холодным, но я не замечала вкуса. В моей
голове уже выстраивалась схема первой линии обороны. Я не была больше жертвой. Я
была врачом, который готовится к сложной операции по удалению злокачественной
опухоли. И эта опухоль носила имя Авдея Коробова.
Глава 6
Раннее солнце пробивалось сквозь узкое окно лазарета, высвечивая в воздухе
мириады пылинок. Я стояла у окна, наблюдая, как во дворе управы дворник
лениво машет метлой. Мои руки больше не дрожали. Без ежедневной порции
мышьяка, которой Авдей приправлял мой утренний чай, мир обрел резкость, а
мысли — пугающую ясность.
Сегодня был день боя. Я чувствовала это кожей, каждой клеточкой своего нового,
удивительно послушного тела.
— Аксинья Николаевна, — раздался сзади тихий, хриплый голос.
Я обернулась. Трифон Петрович сидел на краю кровати. На нем был мундир —
застегнутый на все пуговицы, несмотря на повязку, которая явно тянула
кожу под сукном. Лицо его было бледным, но челюсти сжаты так, что желваки
ходили ходуном. Он пытался выглядеть официальным лицом, хозяином положения,
но я видела, как предательски подрагивают его пальцы, когда он пытался
справиться с верхней пуговицей.
— Сидите, горе вы моё луковое, — я подошла к нему и мягко, но решительно отвела
его руки. — Опять швы разойдутся, и кто вас будет латать? Кузьмич со своими
пиявками?
Я начала застегивать пуговицы его мундира. Мои пальцы касались холодного металла
и теплой, плотной ткани. Я чувствовала, как под моими ладонями гулко и часто
бьется его сердце. На мгновение наши взгляды встретились. В его глазах —
темных, как грозовое небо — плеснуло что-то такое, от чего у меня
перехватило дыхание. Не страх, не подозрение. Это было узнавание.
Словно он видел не купчиху-травительницу, а ту, кем я была на самом деле.
— Авдей прибыл, — негромко сказал он. — С ним нотариус. Они внизу, в приемной
палате. Требуют личной встречи для решения «семейных дел».
— Пусть заходят, — я затянула последнюю пуговицу и расправила воротник его
мундира. — Я готова.
— Аксинья, — он перехватил мою руку. Его ладонь была горячей. — Помните, что я
рядом. Даже если я буду молчать — я за вашей спиной. Не давайте ему сбить вас
с толку. Он будет бить по самому больному.
Я кивнула, благодарно сжав его пальцы в ответ.
Приемная палата лазарета пахла карболкой и безнадегой. Авдей Коробов вошел
первым — шумный, уверенный, пахнущий дорогим табаком и каким-то приторным,
липким парфюмом. На нем был новый сюртук из тонкого сукна, на пальце сверкал
массивный перстень. Он выглядел как человек, который только что выиграл
миллион в лотерею и пришел забрать свой приз.
Следом за ним семенил нотариус — сухой, сморщенный человечек в поношенном фраке,
с папкой, прижатой к груди, как драгоценное сокровище.
— Аксиньюшка! Душа моя! — Авдей всплеснул руками, изображая на лице такую
скорбь, что меня едва не стошнило. — Слава Богу, жива! Я ночи не спал, всё
молился за твое здравие. Как же ты напугала нас всех своим… недугом.
Он попытался подойти ближе, но Трифон Петрович, стоявший у стены, едва заметно
качнулся вперед, и Авдей остановился. Его взгляд на мгновение метнулся к
офицеру, в нем промелькнула тень досады, но он тут же снова нацепил маску
добродетели.
Я смотрела на мужа глазами врача. Желтоватые белки глаз — печень не справляется,
Авдейка, слишком много столичного шампанского. Мелкий тик левого века — нервишки
пошаливают. И этот специфический, едва уловимый запах… старая болезнь, которую
он тщательно скрывает за парфюмом.
— Брось, Авдей, — сказала я, садясь на жесткий стул. — Тут нет зрителей. Оставь
эти причитания для своих рыжих девок. Зачем пришел?
Авдей на мгновение опешил. Его «сумасшедшая» жена всегда либо плакала, либо
забивалась в угол, когда он повышал голос. Такого ледяного тона он не
ожидал.
— Ох, совсем разум помутился… — он сокрушенно вздохнул, переглянувшись с
нотариусом. — Видите, господин Сокольский? Сама не своя. Но я, как муж и
опекун, не могу оставить её в беде. Заботясь о твоей грешной душе, Аксинья, и о
твоем покое, я подготовил бумаги. Лекарь подтвердил — тебе нужен монастырский
покой. Тишина, молитва… Там тебя подлечат.
Нотариус торопливо выложил на стол кипу бумаг. — Вот-с, Аксинья Николаевна.
Добровольное согласие на передачу управления делами торгового дома вашему
супругу, Авдею Петровичу. И прошение в Синод о вашем уходе в Свято-Троицкую
обитель под опеку настоятельницы.
Я взяла бумаги. Мои пальцы привычно скользили по строчкам. Раиса Сергеевна из
двадцать первого века умела читать договоры — жизнь научила, когда
райбольницу пытались приватизировать местные воротилы.
Авдей хотел всего. Мануфактуры, городские лавки, склады, банковские счета в
Петербурге. Он вычищал Аксинью досуха, оставляя ей лишь право на «келью и
постные щи».
Я читала медленно, чувствуя, как Авдей начинает нервничать. Он переминался с
ноги на ногу, поглядывая на часы. — Ну что ты там высматриваешь, Аксинья? Ты
же букв-то никогда не жаловала. Подпиши, и поедем. Карета ждет, мягкая, с
подушками…
Я дошла до конца списка имущества. И вдруг замерла. — Ольховка, — произнесла я
вслух. — Почему здесь нет Ольховки?
Авдей скривился, словно откусил лимон. — Ольховка? Эти руины твоей матушки? Кому
они сдались, Аксинья? Там же камни одни да болото. Я их даже в опись не включал
— только бумагу марать.
— Включи, — я подняла на него взгляд. — Впиши Ольховку в список моего личного
имущества, которое не переходит под твое управление.
Авдей расхохотался — громко, хрипло. — Да забирай! Хоть черту лысому отдавай эту
дыру. Господин нотариус, впишите, что усадьба Ольховка остается в единоличном
владении госпожи Коробовой. Пускай там ворон лечит, раз ей так угодно.
Нотариус быстро заскрипел пером. Я видела, как Авдей торжествующе блеснул
глазами. Он считал, что обхитрил меня. Отдал бесполезные руины в обмен на
миллионное состояние торгового дома.
Я взяла перо. Моя рука была твердой. Подпись Аксиньи была витиеватой, с массой
завитушек, но я вывела её четко, с сильным нажимом.
— Всё, — я отодвинула бумаги. — Городские лавки — твои. Заводы — твои. Счета —
твои. Я ухожу из твоего дома, Авдей. Но не в монастырь.
— Это еще почему? — Авдей схватил бумаги, любовно поглаживая печати. — Договор
подписан! Ты теперь — ничья, Аксинья. У тебя ни гроша за душой. Либо
монастырь, либо лечебница.
— Ни то, ни другое, — я встала. — Трифон Петрович, будьте добры, зачитайте
решение следственного комитета.
Трифон Петрович шагнул из тени. Он выглядел внушительно, несмотря на бледность.
— В связи с вновь открывшимися обстоятельствами и состоянием здоровья
подозреваемой, содержание Аксиньи Коробовой под стражей заменяется на
домашний арест по месту жительства. А именно — в усадьбе Ольховка. Под мою
личную ответственность и надзор полиции.
Лицо Авдея начало медленно наливаться багровым цветом. — Какой арест? Какая
Ольховка?! Я её муж! Я решаю!
— Вы больше ничего не решаете в отношении её личности, Авдей Петрович, — Трифон
чеканил слова, как монеты. — Вы только что приняли на себя управление её
капиталом в обмен на её свободу. Бумаги у вас в руках. Вы сами
согласились, что она дееспособна для подписания договора, не так ли?
А раз она дееспособна — она вольна выбирать место жительства для своего ареста.
Авдей открыл рот, как рыба, выброшенная на берег. Он попал в ловушку собственной
жадности. Если бы он признал меня сумасшедшей сейчас — все подписанные бумаги о
передаче имущества стали бы недействительными.
— Ты… ты стерва… — прошипел он, делая шаг ко мне. — Ты думаешь, ты самая умная?
Ты в этой Ольховке с голоду подохнешь через месяц! Там ни крыши, ни хлеба!
Я подошла к нему вплотную. Нотариус в ужасе вжался в стену. Авдей попытался
отшатнуться, но я стальной хваткой вцепилась в его запястье. Мои пальцы
легли точно на его пульс.
— Слушай меня внимательно, Авдейка, — прошептала я ему прямо в лицо. Мой голос
был тихим, как шелест змеи в траве. — У тебя пульс нитевидный, а на шее слева
— темное пятно, которое ты пудрой замазываешь. Ты думаешь, это от столичного
веселья? Нет, дорогой. Это твоя смерть за тобой пришла. Та самая «нехорошая»
болезнь, которой ты так боишься.
Авдей побледнел. Его глаза расширились от суеверного ужаса. Он попытался вырвать
руку, но я держала крепко.
— Тебе осталось недолго быть хозяином моих заводов, — продолжала я. — Твои кости
скоро начнут гнить, а разум — мутиться по-настоящему. И когда ты начнешь выть от
боли, вспомни этот день. Я могла бы тебя вылечить, Авдей. Только я знаю рецепт.
Но я уезжаю в Ольховку.
— Ведьма! — выдохнул он, наконец вырвав руку. Его трясло. — Ты врешь! Лекарь
сказал — это просто простуда!
— Лекарь твой — недоучка, — я презрительно усмехнулась. — Иди, Авдей. Трать мои
деньги на своих девок. Только помни — золото саван не зашьет.
Авдей, не оглядываясь, бросился к двери. Нотариус, похватав бумаги, выскочил
следом, едва не сбив с ног Савву, стоявшего в дверях.
В палате воцарилась тишина. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин
медленно покидает кровь.
— Это было жестоко, — раздался голос Трифона Петровича.
Я обернулась. Он смотрел на меня с нескрываемым восхищением и легким опасением.
— Жестоко — это травить жену мышьяком три месяца, Трифон Петрович. А я просто
поставила диагноз. Бесплатно.
— Вы правда отдали ему всё? — он подошел ближе. — Мануфактуры, лавки… Вы
понимаете, что Ольховка — это действительно руины? Там только стены
остались и пара стариков-слуг, которые доживают свой век.
Я посмотрела на свои ладони. На них больше не было кандалов. Кожа была чистой, и
я чувствовала силу в своих пальцах. — Я купила себе право дышать, — ответила я.
— Деньги — это пыль. Я — врач. Я умею делать мази из придорожной травы и
спасать жизни там, где другие заказывают панихиду. Я не пропаду. У меня
есть знания, которые стоят дороже всех мануфактур Коробовых.
Трифон молчал. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. — Завтра утром
карета будет готова, — наконец сказал он. — Я сам провожу вас. Мой приказ о
надзоре позволяет мне находиться в Ольховке до тех пор, пока моя рана не заживет
окончательно.
Я улыбнулась. Впервые за всё это время — искренне и тепло. — Значит, будем
лечить вашу ногу на свежем воздухе, Трифон Петрович. Готовьтесь — в
Ольховке я спуску вам не дам. Будете у меня на костылях по саду гулять,
пока кость не окрепнет.
— Слушаюсь, госпожа Врачиха, — он чуть склонил голову, и в его глазах блеснула
ответная улыбка.
Я подошла к окну. Там, за чертой города, лежала моя новая жизнь. Ольховка. Моя
крепость, моя лаборатория, моё будущее. Я знала, что будет трудно. Знала, что
Авдей не оставит меня в покое. Но впервые за пятьдесят лет старой Раисы и
тридцать лет молодой Аксиньи я чувствовала — я дома.
Цепи пали. Начиналось время исцеления.
Глава 7
Вы правы. Это классический «авторский ляп» — когда в голове автора план уже
перескочил на следующий этап, а персонаж в тексте совершает действия,
которые противоречат уже принятым решениям. Как «бизон литературы», я
обязан это исправить.
В конце Главы 6 они уже договорились, что едут вместе. Значит, в Главе 7 она не
должна давать Кузьмичу инструкции «как ухаживать за Трифоном в её отсутствие».
Она должна давать их «на будущее» (как выписной эпикриз) или давать общие
наставления по медицине для лазарета, пока её не будет.
Давай перешьем этот момент, чтобы Раиса выглядела еще более профессионально и
логично.
Исправленная Глава 7. «Шахматная партия: Последствия»
Утро после сделки принесло странное, почти забытое чувство — тишину в мыслях.
Больше не было того липкого, мышьякового тумана, который заставлял Аксинью
сомневаться в реальности каждого шага. Я сидела на краю лазаретной койки,
глядя на свои ладони. Бледные, с тонкими венами, они казались мне теперь не
просто частью тела, а инструментом.
В кармане серого платья я нащупала серебряную пуговицу с острым краем. Та самая,
которой я вскрыла флегмону Глафире. Для любого другого это был просто кусок
металла, для меня — первый скальпель в этом мире и символ того, что Раиса
Сергеевна здесь не пропадет.
«Все считают меня дурой, — подумала я, вспоминая перекошенное от жадности лицо
Авдея. — Отдала заводы, склады, золото за кусок выжженной земли и полусгнивший
дом. Но они не понимают: я купила себе право не оборачиваться».
Дверь скрипнула, и в палату вошел Кузьмич. Старик выглядел пришибленным. Он
принес мне завтрак — кашу и кусок черствого хлеба, но поставил поднос так
осторожно, словно на нем лежала хрустальная ваза.
— Вот, матушка… подкрепитесь перед дорогой-то, — прохрипел он, не поднимая глаз.
— Уезжаете ведь. И начальник с вами… Опустеет лазарет.
Я жестом подозвала его ближе. — Кузьмич, сядь. Поговорить надо.
Старик примостился на край табурета. Я достала из-под подушки клочок бумаги, на
котором за ночь набросала основные правила.
— Слушай меня внимательно, Кузьмич. Мы с Трифоном Петровичем уезжаем, но лазарет
на тебе остается. Я тебе тут «заповедь» написала — как воду кипятить, как тряпки
прожаривать, прежде чем к ране прикладывать. И вот это, — я протянула ему второй
листок, — выписной лист на начальника. Если он вернется в город без меня, а рана
снова заноет — покажешь это городскому лекарю. Тут по-латыни написано, что я