Вторая жизнь бабушки Хирурга. Берегите сердце, милорд

Мир схлопывался медленно, словно старый ламповый телевизор. Сначала исчезли цвета, превратившись в серую, вязкую дымку, затем — звуки. Писк монитора, который последние три дня был моим единственным собеседником, вдруг стал глухим, будто я погрузилась под воду.

Девяносто лет. Срок почтенный, даже избыточный. Я прожила его честно, до последней минуты, до последнего стежка на чужих сердцах. И теперь, чувствуя, как ледяная немота поднимается от кончиков пальцев к коленям, я не испытывала страха. Только странное, почти детское любопытство: неужели это всё?

Тяжесть, копившаяся десятилетиями — в суставах, в легких, в самой душе, — вдруг начала таять. Стало легко. Так бывает, когда после многочасовой операции наконец снимаешь пропитанный потом халат и выходишь на свежий воздух. Я сделала вдох — и не почувствовала привычного жжения в груди.

Впереди забрезжил свет. Не яркий, не ослепляющий, а мягкий, молочно-белый, как туман над рекой в августовское утро. Я шагнула в него, чувствуя, как серая палата растворяется за спиной. «Ну вот и всё, отмучилась», — промелькнула последняя мысль, и я закрыла глаза, отдаваясь этому покою.

Но покой длился недолго.

Вместо тишины вечности в уши ударил гул. Низкий, вибрирующий, он пробирал до костей. Запах хлорки и старости сменился чем-то невыносимо тяжелым: смесью воска, немытых тел, застоялого ладана и сырой пыли.

Я открыла глаза.

Мир не был белым. Он был багрово-золотым и пугающе резким. Надо мной нависали своды, покрытые копотью и потемневшей от времени росписью. Лики каких-то святых смотрели сверху с суровым осуждением. Свет падал из узких, высоких окон, в которых плясали мириады пылинок.

— Дочь моя, ты слышишь меня? Соберись. Пред лицом Создателя негоже пребывать в беспамятстве.

Голос был сухим, как треск ломающихся веток. Я медленно повернула голову. Старик. Совсем древний, в тяжелом одеянии, расшитом золотыми нитями, которые местами истерлись до серой основы. Его лицо было изрыто оспой, а глаза, подернутые катарактой, смотрели сквозь меня. Он медленно махал серебряным шаром на цепи, и из него валил сизый, душный дым.

«Галлюцинация, — вынесла я вердикт. — Мозг выдает остаточные картинки перед окончательным отключением. Странный выбор, Нина. Почему костел? Ты же никогда не была набожной».

Я попыталась пошевелиться, ожидая привычного хруста в пояснице, но его не было. Тело ощущалось... странно. Слишком легким. Слишком чужим. На плечи давила неимоверная тяжесть ткани — плотной, колючей, расшитой камнями, которые при каждом движении издавали тихий сухой стук.

— Элара!

Этот окрик был коротким, как удар хлыста.

Я повернулась вправо. Рядом со мной стоял мужчина. Он был высок — намного выше меня нынешней, — и его фигура в черном бархате казалась монументальным изваянием на фоне золоченого алтаря. Резкие скулы, прямой, будто выточенный из кости нос, и тонкие губы, сжатые в прямую линию. Он был красив той хищной, породистой красотой, которая пугает больше, чем уродство.

Но я смотрела не на его лицо. Помимо воли, глаза фиксировали детали, которые мозг обрабатывал быстрее, чем я успевала осознать.

Бледность. Не благородная, а нездоровая, с едва заметным сероватым подтоном у крыльев носа. Пульсация тонкой жилки на виске — слишком частая, неритмичная. И дыхание. Мужчина дышал неглубоко, короткими толчками, будто боялся, что полный вдох причинит ему боль.

В пальцах вдруг возник странный, почти болезненный зуд. Мне захотелось — нестерпимо захотелось! — схватить его за запястье. Найти точку пульса. Прижать пальцы к этой жилке. Я не понимала, зачем мне это нужно в моем предсмертном бреду, но рефлекс был сильнее разума.

— Хватит разыгрывать обморок, — процедил он, не глядя на меня. — Ты знала, на что шла. Твой отец получил свое золото. Теперь исполни свою часть сделки. Отвечай.

Он повернул голову, и я встретилась с его глазами. Холодными, как лед на дне колодца. В них не было ни капли тепла, только ледяное раздражение и какая-то затаенная, глубокая усталость.

— Дочь моя, — снова проскрипел старик со священным шаром. — Согласна ли ты взять в мужья Себастьяна де Вальде, герцога северных пределов, быть ему верной спутницей и...

Слова утекали сквозь пальцы, как песок. Я смотрела на свои руки, сжимающие букетик белых цветов. Кожа была белой, гладкой, без единой морщинки. Юные, тонкие пальцы. Без узлов артрита. Без шрамов от скальпеля, которые я заработала за сорок лет в операционной.

«Это просто сон, — уговаривала я себя. — Долгий, странный сон перед концом. Нужно просто согласиться, досмотреть этот спектакль, и тогда свет вернется. Тогда всё закончится».

— Согласна, — произнесла я.

Собственный голос испугал меня. Он был высоким, чистым и звонким, как колокольчик. Никакой хрипоты, никакого старческого дребезжания.

Себастьян — так его назвал старик — криво усмехнулся. Он взял мою руку. Его ладонь была горячей, почти лихорадочной, а хватка — стальной. Он надел мне на палец тяжелое кольцо, которое тут же сползло бы вниз, если бы не костяшка сустава.

— Объявляю вас мужем и женой, — пробормотал священник, торопливо крестя воздух.

Он даже не дождался, пока мы выйдем. Себастьян рывком потянул меня за собой.

Я едва успевала переставлять ноги. Шлейф платья, тяжелый, как мешок с песком, цеплялся за выступы каменных плит. Мы шли по бесконечному проходу между рядами деревянных скамей. Вокруг шептались. Люди в странных, многослойных одеждах, от которых пахло прогорклым маслом и старым тряпьем, провожали нас взглядами. В этих взглядах не было радости — только любопытство, смешанное с жалостью.

Мои ноги. Я шла. Я почти бежала за этим мужчиной, и мои колени не подгибались. Спина, которая последние тридцать лет была моим личным адом, не стреляла болью при каждом шаге. Я чувствовала силу в мышцах, легкость в каждом движении. Это было так неестественно, так невозможно, что дыхание перехватило.

Мы вышли из собора, и реальность ударила по чувствам наотмашь.

Солнце было слишком ярким. Оно буквально резало глаза, заставляя щуриться. Звуки города ворвались в уши какофонией: крики уличных торговцев, грохот колес по булыжнику, ржание коней и лай собак. Но хуже всего был запах.

Это была стена вони. Гниющие овощи, испражнения, запах сырого мяса и нечистот, которые, казалось, текли прямо по канавам вдоль дороги. Я зажала нос ладонью, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Карету! — рявкнул Себастьян.

К ступеням собора, тяжело переваливаясь, подкатило чудовище из дерева и железа. Черное, украшенное потускневшей резьбой, оно казалось гробом на колесах. Возница, одетый в потрепанную ливрею, соскочил с козлов, едва удерживая под уздцы двух костистых, нервных лошадей.

Себастьян на мгновение замер. Я увидела, как его лицо стало почти прозрачным. Он прижал ладонь к груди — чуть левее центра — и судорожно выдохнул через сжатые зубы.

Порыв был мгновенным. Я шагнула к нему, протягивая руку, чтобы поддержать под локоть, чтобы... что? Мои движения были уверенными, четкими. Тело само знало, как нужно встать, чтобы подхватить падающего человека.

— Не трогай меня, — прошипел он, отшатываясь. — Садись в карету. Живо.

Его голос сорвался на хрип. Он буквально затолкал меня внутрь, на жесткое сиденье, пахнущее пылью и старой кожей. Дверца захлопнулась с тяжелым стуком, отрезая часть уличного шума. Себастьян не сел со мной — я услышала, как он с трудом взобрался на лошадь, и как его голос, полный раздражения, скомандовал отправляться.

Карета дернулась. Я ударилась плечом о стенку, но боли почти не почувствовала.

Я осталась одна в полумраке экипажа. Тряска была невыносимой, колеса подпрыгивали на каждом камне, и меня швыряло из стороны в сторону.

Я подняла руки и уставилась на них в тусклом свете, пробивающемся сквозь щели в шторах. Маленькие, изящные ладони. Ногти аккуратно подстрижены, на указательном пальце — крохотная мозоль, какая бывает от долгого письма пером.

«Это не смерть, — прошептала я, и звук собственного голоса заставил волосы на затылке зашевелиться. — Смерть не пахнет дерьмом и гнилью. Смерть не трясет тебя в деревянной коробке».

Я попыталась вспомнить, кто я.

Девяносто лет. Серая палата. Писк монитора. Мое имя... Нина. Да, Нина Петровна.

Но чьи это руки? И почему тот мужчина назвал меня Эларой?

В голове вдруг что-то лопнуло. Будто натянутая струна не выдержала и с противным звоном оборвалась.

Я увидела вспышку. Белый, ослепительно белый кафель. Блеск нержавеющей стали под бестеневыми лампами. Запах спирта — такой резкий и родной, что я едва не закричала.

— Зажим! — скомандовал чей-то голос, и я поняла, что это мой голос. — Живо! Давление падает! Мы его теряем!

Я видела свои руки — другие, в латексных перчатках, испачканных алой, бьющей толчками кровью. Я видела раскрытую грудную клетку и сердце... человеческое сердце, обнаженное, беззащитное, которое я сжимала пальцами, заставляя его работать.

Вспышка погасла так же внезапно, как и началась.

Я сидела в карете, вцепившись пальцами в подол тяжелого платья. Сердце колотилось в горле, в висках стучало.

— Где я?.. — вырвалось у меня.

Это не был рай. И не был ад. Карета везла меня по грязным улицам чужого города в чужую жизнь.

Я посмотрела в окно, отодвинув тяжелую штору. Снаружи проплывали серые дома с нависающими вторыми этажами, грязные ребятишки, играющие в пыли, и всадник в черном бархате, который ехал чуть впереди, сутулясь в седле.

Я не знала, кто эта Элара. Не знала, почему её отец продал её этому человеку. Но я знала одно: я жива. И это тело — восемнадцатилетнее, сильное, здоровое — теперь мое.

Ужас ледяной волной прошел по позвоночнику. Я закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рыдание, которое было наполовину стоном облегчения, наполовину — криком безумия.

Карета грохотала, увозя меня всё дальше от белого кафеля и стерильного покоя, в мир, где смерть ходила по улицам, а жизнь стоила ровно столько, сколько герцог был готов заплатить за нищую невесту.

Глава 2

Карета подпрыгивала на ухабах так, что мои новые, неприлично крепкие зубы клацали, рискуя прокусить язык. Каждое движение этого неповоротливого ящика на колесах отдавалось в теле странным эхом. Но это не была привычная, выматывающая боль девяностолетнего скелета, когда каждый сустав скрипит, как несмазанная телега. Нет. Это были толчки живых мышц, упругость плоти, которая принимала удары и мгновенно восстанавливалась.

Я сидела в полумраке, вцепившись в облезлый кожаный поручень, и пыталась не дышать. Снаружи, сквозь щели в тяжелых шторах, сочился запах, который любой эпидемиолог счел бы объявлением войны. Гниль, конский навоз, застарелый пот и кислые испарения сточных канав.

«Санаторий «Средневековье», Нина Петровна, — язвительно шепнул внутренний голос. — Пятизвездочный ад с полным отсутствием канализации».

Я осторожно подняла руку и коснулась шеи. Кожа под пальцами была гладкой, как шелк. Никаких складок, никаких «колец Венеры» или старческой гречки пигментных пятен. Я спустилась ниже, ощупывая ключицы, плечи... Тонкая кость, девичий объем. Под тяжелым слоем парчи и кружев скрывалось тело, которое было на пике своего биологического потенциала.

Это было похоже на то, как если бы меня, старого опытного механика, внезапно пересадили из разваленного «Запорожца» в новенький, только что сошедший с конвейера «Мерседес». Причем без инструкции по эксплуатации.

Я закрыла глаза, и тут же на внутреннюю сторону век плеснуло чужим воспоминанием.

Холод. Промозглый чердак, пахнущий дешевой ржаной мукой и мышами. Отец — Стефан, вечно сутулый, с серыми от недосыпа руками — сидит за столом. Перед ним пергамент и тусклая свеча. Он не смотрит на меня. Его плечи дрожат.

— Дочка, он обещал простить все долги мельницы... Он заплатит золотом. Ты будешь герцогиней, Элара. Ты будешь сыта.

В его голосе нет любви, только отчаяние и облегчение человека, который наконец-то сбросил лишнюю обузу.

Я открыла глаза. Щеки горели. Значит, Элару просто продали. Выставили на торги молодую плоть, чтобы спасти семейный бизнес. Старо как мир. И судя по тому, как герцог Себастьян швырнул меня в эту карету, он прекрасно осознавал ценность «покупки».

Тряска внезапно прекратилась. Раздался пронзительный скрежет железа — ворота. Мы въехали во внутренний двор.

Когда дверца кареты распахнулась, я не стала ждать, пока возница соизволит подать мне руку. Я просто вышла. Легко, пружинисто, едва не запутавшись в бесконечных юбках.

Замок Де Вальде не походил на открытку из путеводителя. Это была мрачная, приземистая громада из серого камня, которая, казалось, врастала в землю под тяжестью собственного величия. Стены плакали от сырости, в углах двора темнели кучи прелой соломы.

Меня встречали.

В центре стояла женщина, напоминающая монумент из застывшего жира и высокомерия. Чепец на её голове был накрахмален до хруста, а ключи на поясе звякали при каждом вдохе.

— Я мадам Гритт, экономка этого дома, — заявила она, даже не сделав попытки присесть в реверансе. Её взгляд прошелся по мне, как наждачная бумага по нежной коже. — Для мельниковой дочки здесь слишком много чести, но приказ герцога — закон. Идите за мной.

Я промолчала. Пока что. Девяносто лет жизни научили меня: прежде чем оперировать, нужно провести осмотр.

Внутри замок оказался еще хуже. Сквозняки гуляли по коридорам, как полноправные хозяева. Пахло пылью, кислым элем и собачьей шерстью. Мадам Гритт привела меня в покои, которые, судя по всему, не видели тряпки со времен постройки крепости. В углах висели лохмотья паутины, а от огромного камина веяло холодом.

— Здесь вы будете ждать его светлость, — бросила экономка, направляясь к выходу. — Ужин подадут в девять. Мыться в такое время вредно для соков тела, так что обойдетесь обтиранием.

— Стоять, — сказала я.

Голос был тихим. Но это был тот самый тон, от которого в моей прошлой жизни интерны падали в обморок, а анестезиологи начинали судорожно проверять баллоны.

Мадам Гритт замерла. Она медленно повернулась, и её лицо пошло пятнами.

— Что вы сказали?

Я медленно подошла к окну, провела пальцем по подоконнику и продемонстрировала ей слой жирной, черной копоти.

— Я сказала: стоять. Записывайте назначения, любезная. Первое: горячая вода. Много воды. Второе: щелок, щетки и чистые тряпки. Третье: эту сухую икебану из углов вымести и сжечь. В этой комнате нарушены все мыслимые нормы санитарии.

— Да как вы... — экономка захлебнулась воздухом. — Вы здесь никто! Девчонка, которую привезли, чтобы...

— Чтобы она была герцогиней Де Вальде, — перебила я её ледяным тоном. — А вы — персонал. И если через полчаса здесь не будет горячей воды, я лично проверю ваши счета на предмет воровства. У экономок с таким гонором обычно всегда проблемы с арифметикой.

Она побледнела. Попала в точку. Старая врачебная привычка — видеть патологию с первого взгляда. Мадам Гритт вылетела из комнаты, хлопая дверью так, что посыпалась штукатурка.

Я выдохнула и присела на край кровати. Матрас был жестким и пах плесенью.

«Ничего, Нина, — подбодрила я себя. — Госпиталь и не в таких условиях разворачивали».

Дверь распахнулась без стука через десять минут. Я думала, это слуги с водой, но на пороге стоял Себастьян.

Он все еще был в дорожном плаще. Лицо осунулось, под глазами залегли тени цвета перезрелой сливы. Он тяжело дышал, прижав одну руку к рукояти меча, а другую — чуть выше солнечного сплетения. Стенокардия. Классика. Его буквально «давило» изнутри, но он упорно строил из себя властного хищника.

Себастьян шагнул в комнату, нависая надо мной. От него веяло холодом и опасностью.

— Ты решила начать с того, что строишь моих слуг, Элара? — прохрипел он. — Не забывайся. Ты здесь по моей милости. И завтра ты исполнишь свой долг.

Он склонился к моему лицу, пытаясь подавить волей, запугать. Но я не была восемнадцатилетней напуганной девочкой. Я была хирургом, который видел смерть столько раз, что она стала для меня просто занудной соседкой.

Я не отодвинулась. Наоборот, я подалась вперед и демонстративно принюхалась, сморщив нос.

— Милорд, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я понимаю, что в этом благородном собрании гигиена не в чести. Но от вашей лошади пахнет лучше, чем от вашей мантии. Прежде чем вы решите продолжить этот вдохновляющий монолог, извольте соблюдать дистанцию. Минимум полтора метра.

Себастьян замер. Его глаза расширились от шока.

— Что?..

— У вас одышка, бледность и явные проблемы с самообладанием, что крайне вредно для вашего сердца, — продолжила я, поднимаясь с кровати. — Поэтому распорядитесь насчет ванны. Для нас обоих. И пока вы не отмоетесь от дорожной пыли и этого... амбре, к моей постели не приближайтесь. Это медицинская рекомендация.

Герцог Де Вальде стоял посреди комнаты, хлопая глазами, как провинившийся интерн. Впервые в жизни его не боялись. Его осматривали.

— Пошел вон, — добавила я, указывая на дверь. — И закройте за собой — здесь сквозняк, а у вас и так губы синеют.

Он вышел. Молча. Кажется, Себастьян Де Вальде только что осознал, что купил не только мельничную дочку, но и очень большую проблему. А я подошла к зеркалу и подмигнула своему молодому отражению.

Началась реанимация.

Глава 3(Себастьян)

(от лица Себастьяна)

Дверь захлопнулась, отсекая меня от этой странной девчонки, и эхо удара еще долго гуляло по каменному коридору, насмехаясь над моим бешенством. Я стоял, сжимая рукоять меча так, что пальцы онемели, и пытался заставить свои легкие работать.

Железный обруч, сковавший грудную клетку еще в соборе, затянулся до предела. Воздух входил внутрь мелкими, колючими глотками. В висках стучало: «От вашей лошади пахнет лучше… Соблюдайте дистанцию…»

Девчонка. Нищая мельникова дочка, которую отец отдал мне за долги, как мешок прелого зерна. Она должна была дрожать, жаться к стене и молить о пощаде. А вместо этого она смотрела на меня так, словно я был не верховным герцогом Севера, а каким-то… недоразумением. Грязным, больным недоразумением.

— Милорд? — из тени выступил капитан гвардии Бертран. — Вам плохо? Лицо совсем белое.

Я вскинул руку, обрывая его заботу. Боль в груди начала медленно отступать, сменяясь глухим, тупым жжением.

— Коня, — прохрипел я. — Едем в город. К леди Луизе.

Мне нужно было смыть это ощущение. Нужно было снова почувствовать себя хозяином, мужчиной, перед которым заискивают. Луиза поймет. Луиза встретит меня вином, шелками и привычным, сладким обожанием. А эта строптивая кобылка пусть сидит в своей пыльной комнате и ждет. Я научу ее покорности. Завтра. Когда она поймет, что в этом замке у нее нет ничего, кроме моей милости.

Дом Луизы встретил меня привычным дурманом. Здесь всегда пахло одинаково: тяжелым мускусом, пудрой, приторным южным вином и воском сотен свечей. Луиза выплыла навстречу — изящная, гибкая, в платье из тончайшего шелка, которое не скрывало, а лишь подчеркивало ее зрелую прелесть.

— Себастьян, любовь моя… — она обвила мою шею руками, и я привычно притянул ее к себе. — Так поздно? Я думала, ты сегодня занят своей новой… приобретением.

Она тихо рассмеялась, и этот смех, обычно казавшийся мне серебристым звоном, вдруг полоснул по ушам, как скрежет металла по камню.

— Вина, — бросил я, усаживаясь в глубокое кресло.

Луиза порхала вокруг. Наполнила кубок, присела у моих ног, положив голову мне на колено. Все было как всегда. Но стоило ей коснуться моей руки, как в мозгу всплыл ледяной голос Элары: «Распорядитесь насчет ванны… Соблюдайте дистанцию».

Я посмотрел на Луизу сверху вниз. Свет свечей играл на ее плечах, но сейчас я почему-то видел не нежную кожу, а слой белил, забившихся в мелкие складки. Я заметил темную каемку под ее ухоженными ногтями. Заметил, как от ее тяжелых духов, перемешанных с запахом пота, у меня начинает щипать в носу.

Амбре. Она сказала — амбре.

— Ты не пьешь, милорд? — Луиза подняла на меня свои огромные карие глаза. — Что-то случилось в соборе? Эта девчонка… она была груба?

— Она была странной, — ответил я, сам удивляясь тому, что обсуждаю жену с любовницей. — Она… другая, Луиза.

— О, я представляю, — Луиза фыркнула, потираясь щекой о мое бедро. — Запах муки и простоты. Себастьян, ты слишком благороден. Тебе стоило оставить ее на конюшне, а не везти в замок. Позволь мне помочь тебе забыть об этом дне.

Она потянулась к моей шее, ее губы коснулись моей щеки, и я внезапно… отпрянул.

В груди снова екнуло. Не от боли, а от внезапного, острого приступа брезгливости. Перед глазами стояла Элара — прямая, спокойная, с глазами, в которых светился разум такой силы и холода, что он казался почти осязаемым. Она смотрела на меня не как женщина на мужчину. Она смотрела на меня как на… пациента?

— Уходи, — сказал я, поднимаясь.

— Что? Себастьян? — Луиза замерла, ее лицо исказилось от недоумения. — Но я…

— Я сказал — уходи! — рявкнул я так, что пламя свечей дрогнуло. — Позови моих людей. Я возвращаюсь в замок.

Вино в кубке осталось нетронутым. Я вылетел из дома Луизы, чувствуя себя так, словно меня вываляли в нечистотах. Слова девчонки, которые я счел оскорблением, вдруг превратились в липкое осознание правды. Здесь, в этом доме, все было пропитано гнилью под маской золота.

Замок Де Вальде встретил меня тишиной глубокой ночи. Слуги спали, лишь редкие факелы трещали в коридорах. Я шел к покоям Элары, чеканя шаг. Гнев вернулся, но теперь он был другим — холодным и расчетливым. Она выставила меня дураком. Она заставила меня сомневаться в себе. Что ж, сейчас я возьму свое по праву мужа, и посмотрим, как она заговорит тогда.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь. Она не была заперта — Элара не пыталась спрятаться, и это разозлило меня еще сильнее.

В комнате было светло. И… непривычно. Сквозняк, который всегда гулял здесь, почему-то исчез. Окно было плотно закрыто, а камин вычищен и жарко пылал. Пахло не сыростью, а какими-то горькими травами и… чистотой. Странной, почти пугающей чистотой, от которой першило в горле.

Элара не спала.

Она сидела в кресле у огня, накинув на плечи плотный халат. На коленях у нее лежал тяжелый фолиант из моей личной библиотеки — один из тех, что веками пылились на полках. Она даже не вздрогнула, когда я вошел. Просто медленно перевернула страницу и только потом подняла голову.

Ее взгляд… Боги, этот взгляд. В нем не было ни капли страха. Только усталое терпение, с которым смотрят на бродячего пса, решившего забрести в парадную залу.

— Вы поздно, милорд, — сказала она. Голос был спокойным, ровным, без единой дрожащей нотки. — И, судя по запаху, мой совет насчет дистанции вы проигнорировали.

Я замер на полпути к ней.

— Ты… Ты как смеешь так разговаривать со своим господином? — я рванул ворот камзола, чувствуя, что мне снова не хватает воздуха. — Я купил тебя, девчонка! Ты — моя собственность. И сейчас я…

— И сейчас вы либо упадете с приступом, либо пойдете мыться, — перебила она меня.

Она поднялась. В ее движениях была такая уверенная грация, какой не могло быть у дочери мельника. Она подошла ко мне вплотную — я даже не успел среагировать — и, прежде чем я успел ее оттолкнуть, приложила два пальца к моей шее.

Холодные. Ее пальцы были ледяными и сухими.

— Пульс за сотню, аритмия, одышка, — констатировала она, глядя мне прямо в глаза. — Себастьян, вы ведете себя как самоубийца. Вы только что вернулись от женщины, которая не знает, что такое мыло и чистые простыни. На вас чужой пот, чужие выделения и микробы… вернее, гниль, которую вы притащили в этот дом.

— Какие еще… микробы? — я попытался перехватить ее руку, но она легко увернулась. — О чем ты несешь, ведьма?

— Я говорю о вещах, которые убивают вас быстрее, чем меч врага, — она сложила руки на груди. — В каждой капле пота, в каждой грязной тряпке живут невидимые глазу хвори. Они проникают в кровь, они вызывают жар и гниение плоти. Вы спите с кем попало, а потом удивляетесь, почему мужчины вашего рода не доживают до сорока. Хотите наследника? Я не намерена производить на свет больное потомство только потому, что мой муж не в состоянии соблюдать элементарные правила чистоты.

Я стоял, ошарашенный этим потоком слов. Она говорила уверенно, как ученый муж в академии, но ее слова были куда страшнее любых заумных трактатов. Гниль. Невидимые хвори. Внезапно я вспомнил своего отца, который умер в тридцать восемь, захлебываясь кашлем и покрываясь странными пятнами. Вспомнил брата…