- -
- 100%
- +
Глава 1
В полумраке комнаты, звенела тишина, лишь шепот шелка, подобный вздоху увядающей розы, и хриплое дыхание, звучавшее как стон загнанного зверя, нарушали томную тишину. Воздух, казалось, застыл в ожидании.
Его руки, судорожно и нетерпеливо проходились по изгибам её бёдер, зажигая под кожей фейерверк мурашек. Искры пробегали по всему телу, словно от прикосновения к оголенному нерву.
Очередной тихий стон вырвался из её груди. Рыжеволосая бестия, с надменностью королевы, прожигала взглядом черноволосого мужчину. Её глаза, две бескрайние чёрные бездны, алчно пожирали каждый миллиметр его лица и шеи. В ней чувствовалась дикая грация хищницы, готовой к прыжку, но сдерживаемой невидимой уздой.
«Остановись, мгновение!»– словно шептала она, борясь с бушующим внутри пламенем.
Нога, внезапно вонзилась в его грудь, отправляя мужчину в свободное падение на пол. Из его уст сорвался разочарованный вздох, похожий на скулёж, выглядело это всё, как последний выдох умирающего гладиатора.
В этот момент он был повержен, его гордость растоптана, и он полностью принадлежал лишь ей одной.
– На колени, – прошелестел тихий, но властный приказ рыжеволосой девы. В ее голосе звучала сталь, обернутая в бархат ночи.
Он рухнул на колени, ища спасения в ее тени. Щекой прильнул к мраморной икре, словно к алтарю, осыпая нежную кожу трепетными поцелуями. Его руки, ведомые невидимой силой, поползли вверх, как лианы по стволу древнего дерева, достигая подола шелковой рубахи, что в мерцающем свете свечей казалась сотканной из лунного света и звездной пыли. Каждый его жест был мольбой, каждая клеточка тела – покорностью, а в глазах плескалось отчаяние, подобное бушующему морю.
Холодные, чуть шершавые губы чертили на коже призрачный путь поцелуев, высекая искры желания в самой глубине ее души. Пальцы, крадучись, как воры в ночи, скользили к шелковой границе белья.
Рыжеволосая богиня, восседающая на троне из смятых простыней, впилась побелевшими пальцами в ткань, словно пытаясь удержать ускользающий миг.
В его глазах плескалась мольба, бездонная и отчаянная, как у голодных детей Бертольда, просящих милостыню у черствых сердец горожан.
«Подайте хлеба, молим!» –
кричали они, но он, его взгляд просил лишь толику ее милости, разрешения.
Она купалась в ощущении всевластия. Контроль опьянял, сильнее чем терпкое вино. Контроль над ситуацией. Над ним.
Рыжеволосая фурия, мучительно медленно, как будто даруя последнюю надежду умирающему, кивнула. И он, словно сорвавшийся с цепи зверь, бросился в ее объятия.
Хлопок. Сердце, мечется в груди, отбивая безумную чечетку. Клариса, судорожно хватаясь за грудь, жадно ловит воздух, словно выброшенная на берег рыба. Щеки вспыхивают нежным пламенем, а руки трепещут в неудержимой дрожи.
«Снова этот сон…»
Клариса зажмурилась, отчаянно пытаясь захлопнуть дверь в этот кошмар, изгнать из памяти навязчивые видения. Но едва веки опускаются, погружая ее в темноту, как перед внутренним взором вновь всплывают его руки – призрачные, невесомые, скользящие по коже, как лунный свет по глади озера. И тихий шепот слов, едва различимый сквозь умиротворяющее потрескивание пламени свечей, – слова, что жгут сердце, то что она никогда бы не смогла сотворить.
Эти сны заполняли её ночь, и каждое утро она просыпалась с горьким ощущением утраты, будто что-то важное ускользало от неё наяву.
Она свернулась калачиком, прижимая дрожащие колени к груди, будто пытаясь оградиться от фантомного врага. Но враг ли он? Днём она грезила о нём, лелеяла его образ в глубинах сознания. Годами он был её навязчивой тенью, преследовал в грёзах и бодрствовании. Но тени не отступали. Они, словно чернила, просачивались в каждую трещину её души, заставляя сердце трепетать. Обжигающее пламя страха и томления разливалось по телу, превращая её в живой костёр.
Каждое утро Клариса силой воли изгоняла призраков ночи, но с первым же сумеречным вздохом тьмы знакомый кошмар возвращался, сплетаясь с мучительным желанием.
– Почему сны так цепко держатся за меня? – прошептала она, поднимаясь с постели.
Девушка считала, что ей нужно было вернуть контроль над своей жизнью. Она выбрала быть сильной, несмотря на тягучую тоску, заполнившую её разум. Может, завтра, когда рассвет коснётся её лица, этот сон наконец исчезнет.
– Кажется, я схожу с ума, – прошептала Клариса, словно зачарованная, устало прикрывая глаза, цвета воронова крыла.
Дверь в её покои распахнулась, и на пороге возникла Мила, излучавшая сияние утренней зари. Кларису вновь опалило румянцем, будто её застали врасплох, за самым сокровенным. Ах, если бы миловидная сестра могла хотя бы на миг проникнуть в те грезы, которые посещали старшую Колд каждую ночь, то её невинное сердце непременно содрогнулось бы от шока.
Клариса осмотрела младшую сестру. Длинные светлые волосы волнами струились по спине, а ясные голубые глаза искрились радостью и восторгом. Девушка выглядела безукоризненно в своем светлом домашнем платье, рюши подчеркивали её стройную фигуру и тонкий стан.
Сердце Кларисы болезненно сжалось. Сестра выглядела словно мечта. Белая почти что фарфоровая кожа, без веснушек, длинные ресницы, глубокие глаза, тонкие губы, аккуратный носик. Рыжеволосая дева была полной противоположностью. Розоватая кожа, куда не посмотри, а всё тело было в веснушках, пухлые губы и курносый нос.
«Я не должна завидовать своей сестре».
Не успела она вымолвить и слова, как звонкий голосок блондинки, словно трель малиновки, радостно защебетал:
– Платье! Госпожа Ролтс привезла наряды, достойные самой королевы!
Восторг волной захлестнул Милу, предвкушение заиграло искрами в её глазах. Слабоватая улыбка расцвела на лице Кларисы. Поднявшись с кровати, она ощутила ледяное прикосновение пола к ступням, но это не омрачило её пыл. Хотя тревожные сны до сих пор не отпускали.
Нежно, она погладила блондинку по золотистым волосам.
– Тогда, моя дорогая, я мигом соберусь, и мы отправимся лицезреть их.
Клариса понимала: в сердце Милы пылает огонь желания быть самой блистательной, ведь совсем скоро её ждет дебют, выход в свет, где она подобно распускающемуся бутону стареет прекрасным цветом.
Девушка бросила взгляд в зеркало, тщетно пытаясь удержать ускользающие тени зависти, словно песок сквозь пальцы. В холодном отражении она видела лишь бледные отблески усталости и смутные очертания внутренней бури. Пока Риса облачалась в платье, сердце её тревожно сжималось. Светские мероприятия она ненавидела всей душой – этот змеиный клубок шепота и фальшивых улыбок, где каждый взгляд словно игла, готовая ужалить за малейшую слабость.
Мила же, напротив, была полна жизни и надежд, готовая блистать на балу, предвещая перемены. Бал, который, как ей казалось, должен был стать "звездным часом" её судьбы.
– Ты будешь великолепна, – прошептала Клариса, с трудом отрывая взгляд от призрачного подобия себя в зеркале.
Она должна была, обязана была желать Миле триумфа, ведь этот вечер – врата в её новую жизнь. Клариса знала, как важен этот бал для сестры. Но ядовитая змея зависти, свернувшись кольцом в груди, душила остатки добрых чувств.
В свои годы девушка пережила оглушительный провал на дебютном балу. После него она целую неделю была узницей собственных покоев, сломленная. И вот, это жгучее воспоминание, будто соль на открытую рану, вновь вспыхнуло с новой силой.
Клариса была уверена, Мила затмит всех своей красотой, станет путеводной звездой, сияющим солнцем, в то время как сама Клариса – лишь жалкая, бледная тень, обреченная вечно скользить по стенам, не смея коснуться света.
Рыжеволосая бестия тряхнула головой, пытаясь сбросить с себя липкую паутину мрачных мыслей.
Когда сестры вышли в коридор, свет, словно плеснувшая в лицо ледяная вода, обжег глаза Кларисе, еще не до конца пробудившейся от власти Морфея. Мила, не обратив на то, как сестра поморщилась, подражая неугомонному воробью, трещала без умолку, рассказывая какие-то утренние новости, но мысли старшей Колд, подобно навязчивой мелодии, вновь и вновь возвращались к призрачным теням сновидений, преследовавших её, словно гончие псы свою жертву. Так, погруженные каждая в свой мир, они достигли гардеробной.
В гардеробной сиял ослепительный свет, выхватывая из полумрака два манекена, застывших в центре. Перед ними, точно волшебница, колдовала мадам Ролтс. Женщина была уже давно не молода, она низенькая, пухловатая с мягкой округлостью форм, и словно серебряной короной туго затянутых в пучок волос, но каждый раз, когда она боролась за работу, её глаза сверкали как у ребёнка.
Хозяйка самого именитого ателье Бертольда, чье имя звучало как шепот роскоши, обернулась на звук отворившейся двери. Увидев своих клиенток, она поспешно отступила от манекенов, представляя девушкам свои творения. В её взгляде мелькнула тень виноватой растерянности, которую Клара уловила. Предчувствуя недоброе, она бросила взгляд на оба платья.
Слева, словно сотканное из утренней лазури, парило платье нежнейшего голубого оттенка. Сапфировые искры камней, в россыпи украшавших его, нашептывали о бескрайних морских далях, о вечном колыхании волн. Легкое, воздушное, оно обнимало манекен, как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, будто мастерски вылепленный скульптором. В нем читалась сама квинтэссенция света и свободы, казалось, что мадам Ролтс поймала луч солнц и заключила его в шелк.
А справа… справа не платье, а сплошная бездна серости. Оно, тусклое и бесформенное, словно выцветший от времени саван, ниспадало прямым, безжизненным полотном, лишая даже безупречную фигуру манекена намека на индивидуальность.
«Словно наряд для безликой тени», – пронеслось в голове Кларисы.
Волна досады, горькая и всепоглощающая, захлестнула ее с головой, отравляя все вокруг. Конечно, именно это серое убожество предназначалось для нее. Судьба, казалось, в очередной раз злобно усмехнулась, подбрасывая ей этот комок разочарования.
Мадам Ролтс, словно боясь спугнуть бабочку, коснулась плеча Кларисы, уловив в её взгляде бурю невысказанных слов. Рыжеволосая дева осталась неподвижной, лишь тихо прошелестела:
– Почему?
Этот вопрос, полный тоски и смирения, сжал сердце Изабеллы Ролтс. Она видела всякое, работая с аристократией, но никого ей не было так мучительно жаль, как старшую дочь Колд – эту увядающую розу в тени чужой воли.
– Клянусь вам, дитя моё, я готовила для вас совсем иной наряд… Нечто, достойное вашей красоты. Но ваша матушка настояла на этом, – произнесла она, словно вынося приговор.
«Опять матушка,»– этот невысказанный вопль души Кларисы повис в воздухе.
Девушка чувствовала, как чья-то невидимая рука сжимает её горло, лишая возможности дышать.
«За что?»– кричал беззвучно её взгляд, устремленный в никуда.
Почему самый родной человек превратился в палача её надежд, в творца её несчастья? Этот вопрос эхом отдавался в её сердце, не находя ответа.
Внезапно, словно удар хлыста, за спиной рыжеволосой Кларисы раздался елейно-насмешливый голос:
– Ах, Клариса! Что за прелесть! Это платье словно соткано для тебя. Оно так трогательно оттеняет твое… кхм… прозвище, что уже который год, как ядовитый плющ, оплетает светские гостиные. Бледная тень Колд. Как говорится, "знай свое место".
Клариса мгновенно окаменела, узнавая этот голос, пропитанный ядом и презрением. Обернувшись, она утонула в насмешливой синеве глаз, что напоминали осколки льда. Аманда Блу. Близкая подруга Милы, их кузина.
Ее черные волосы, собранные в безупречный пучок, подчеркивали острые грани лица, а глубокие глаза казались бездонными колодцами, скрывающими тьму. Неизмеримо красива снаружи, неизмеримо прогнила внутри.
«Красота – это дар, но не всем дано им правильно распорядиться», – подумала Клариса, ощущая, как привычная волна ненависти захлестывает ее.
Старшая Колд окидывала взглядом гардеробную, выискивая младшую сестру, ту единственную, что могла утихомирить эту взбесившуюся фурию. Но Мила, словно тень, растворилась в воздухе, оставив Кларису один на один с надвигающейся бурей. Девушка выдохнула, пытаясь обуздать рвущихся на волю демонов, заключенных в клетке самообладания.
Мадам Ролтс, с чутьем старой лисицы, почуяв приближение грозы, склонилась в приветствии перед Амандой, надеясь переключить её внимание на свою персону. Но брюнетке было плевать, она пригвоздила своим насмешливым взглядом рыжую кузину, не собираясь отступать ни на йоту. В её глазах плясали искры недоброго огня, предвещая скорый пожар.
– Неужели и ты явишь себя на этом вечере? – пропела Блу, словно кошка, играющая с мышью. – Ох, предвкушаю это зрелище: ты, словно загнанный зверёк, вновь прижмёшься к стене в своём привычном одиночестве.
Клариса почувствовала, как слова Блу, как ледяные иглы, вонзаются под кожу. И ведь не поспоришь – Аманда била точно в цель. Ни один вечер не обходился без того, чтобы Клариссу демонстративно игнорировали, не удостаивая даже мимолётным приглашением на вальс. Ирония судьбы заключалась в том, что старшую Колд эти светские рауты претили, она чувствовала себя там чужой, словно птица в золотой клетке. И Аманда об этом прекрасно знала.
– Возможно, мне стоит остаться в поместье, – проронила Клариса, тише чем она на это рассчитывала.
Аманда вскинула бровь, изогнув её в презрительной дуге:
– И повергнуть всех в недоумение? "Что за диво? Сама отшельница соизволила отказаться от пиршества?" Неужели ты готова лишить их этого захватывающего аттракциона – созерцания твоей неловкости?
Клариса уже готова была выпустить жало сарказма, ощетиниться против этой дерзкой выскочки, когда их словесную дуэль разорвал голос, прокатившийся за спиной. Мягкий мужской баритон, от которого сердце в груди встрепенулось и забилось так, будто хотело вырваться на свободу.
– Позволю себе усомниться, что столь очаровательная дама останется сегодня вечером в одиночестве.
– Кристиан! – выдохнула Клариса, словно имя это было тайным заклинанием, и вся злость на Аманду растворилась, как дым в лучах восходящего солнца, оставив лишь трепетное ожидание.
Рыжеволосая девушка обернулась, и её взгляд, будто заяц, угодил в капкан его глаз. Безупречный костюм облегал спортивную фигуру, выточенную, казалось, из камня, а он сам, словно древнегреческий бог, небрежно опирался спиной о стену. Идеально уложенные каштановые волосы, как застывшие волны, обрамляли лицо, а в глубине теплых, медовых глаз плескалось недовольство, когда он смотрел на Блу. Но стоило ему перевести взгляд на Кларису, как лёд в его взоре таял, уступая место солнечному теплу.
Вот он – тот, кто крадется в её сны, словно ночной вор, похищая покой и разум. Тот, кто, словно опытный ювелир, выковал из её сердца драгоценность и завладел ею навеки. Кристиан Дан – её лучший друг, её проклятие и благословение, заключенные в одном лице.
Волна воспоминаний о сновидении сегодняшней ночи обрушилась на неё, словно морской шторм. Жар его губ, запечатлённый на коже, всё ещё пылал, а умоляющий взгляд из сна, казалось, застыл в памяти.
По лицу разлился румянец смущения, не укрывшийся от проницательного взгляда мадам Ролтс, которая с тихой грустью вспомнила свою собственную цветущую юность.
Клариса, словно нашкодившая девчонка, спрятала пылающее лицо в копне непокорных рыжих кудрей. Аманда же на появление Кристиана отреагировала лишь презрительным фырканьем, будто кошка, которой на хвост наступили.
Дан мягкой походкой приблизился к подруге. С каждым шагом сердце в её груди отбивало безумный ритм, грозясь вырваться наружу. Он нежно перехватил её ладонь и бережно отвёл от лица, желая развеять её смущение. В уголках его губ заиграла тёплая, словно летнее солнце, улыбка. В этот момент Клариса была готова провалиться сквозь землю. От прикосновения его руки по телу пробежала искра, словно от удара молнии, превращая кровь в кипящую лаву.
– Что значат твои слова? – вопрос Кларисы прозвучал, как хрустальный колокольчик, разбивающий тишину вечера. – Тебя освободили от службы?
Кристиан Дан, хоть и младший сын угасшего рода, чей герб теперь покрывался пылью забвения, служил инспектором в городе. Ум его был остер, словно клинок, выкованный лучшими мастерами, но ни звон монет, ни титул не обременяли его. Семья его, подобно кораблю, потерпевшему крушение, ушла на дно финансовых морей, оставив после себя лишь обломки былой славы. Но, подобно фениксу, он восстал из пепла, сохранив в своём сердце благородство и честность.
– Всё верно, – ответил Кристиан, и в голосе его звучала мелодия надежды. – Я упросил о замене, отринув все дела, чтобы провести с тобой это время.
Клариса взволнован пыталась усмирить дыхание. Слова Кристиана, были для неё как первые лучи солнца после долгой ночи, проникали в ее сердце, растапливая лед одиночества. Он был другом, самым близким ее сердцу, маяком в бушующем океане жизни, и его присутствие было подобно глотку свежего воздуха в душной комнате, рядом с плюющей ядом Амандой.
Аманду тошнило от этой приторной идиллии, от того, как "голубки" упивались друг другом, словно два мотылька, зачарованных пламенем.
Смешок, острый, как битое стекло, прорезал тишину, заставив их обернуться:
– Ах, какая прелесть! Вы словно созданы друг для друга – тень в сером одеяние и нищий инспектор. Идеальная пара для того что бы посмеяться!
Кристиан сжал кулак. Её слова были подобны лезвию, скользящему по нервам. Но он помнил – поддаться на провокацию, значит, проиграть.
Лишь насмешливо, точно кошка, играющая с мышкой, он обвел Аманду взглядом своих карамельных глаз, задерживаясь на её вызывающе глубоком декольте.
– Лучше быть "нами", пусть даже и тенью, чем кричать о себе подобным нарядом, моля о внимании, как нищий о подаянии, – промурлыкал Дан, вкладывая в каждое слово яд.
Клариса не смогла сдержать смешка, от того как в рифму он ей ответил.
Аманда вспыхнула, как порох от искры. Задрав подбородок, словно королева, презирающая плебеев, она с показным презрением закатила глаза и, гордо выпрямившись, покинула помещение. Следом за ней, крадучись, как мышь, исчезла и мадам Ролтс, оставив Кристиана и Кларису наедине.
Клариса одарила Дана робкой улыбкой, тщетно пытаясь усмирить трепет, вспыхнувший от его близости. Отстранившись, она позволила неловкой полуулыбке расцвести на губах.
– Как ты лихо приструнил эту змею!
Кристиан расхохотался, и, взъерошив рыжие волосы девушки, с притворным сарказмом промурлыкал:
– Да брось, не стоит благодарности.
Их смех слился в унисон, словно два ручья, бегущих навстречу друг другу. В эти мгновения рядом с Кристианом Клариса сбрасывала оковы, она ощущала себя птицей, выпущенной из клетки. Здесь не было гнетущего давления аристократических условностей, удушающей зависти к Миле, необъяснимого материнского гнева. С ним она могла быть собой – настоящей.
Кристиан заметил, как Клариса ускользнула в лабиринт собственных мыслей, и, словно по наитию, игриво взъерошил непокорные рыжие кудри, рассыпавшиеся по её плечам, цвета осенней листвы. Его улыбка была маяком в бушующем море сомнений.
– Знаешь, одежда – это просто маска, а суть остается неизменной. Что бы ты ни надела, ты остаешься собой. А ты – чистый алмаз, Клариса.
Его слова коснулись её сердца, будто теплый луч солнца, растопивший лед неуверенности. Смущенно потупив взор своих бездонных черных омутов, она прошептала:
– Спасибо…
«Может быть, всё не так уж и плохо»– робкая мысль, как хрупкий росток, пробилась сквозь тернии отчаяния.
Глава 2
– Что это?! – ахнула Мила, в голосе её зазвенела тревога. Глаза её с ужасом впились в платье, уготованное для Кларисы к грядущему торжеству, затеянному властной рукой их матушки.
Всего два дня миновало с той поры, как Кристиан, объявил о своем намерении посетить это мероприятие.
Рыжеволосая дева, подобно любопытной лисице, заглянула через плечо младшей сестры в коробку. То, что предстало её взору, было чудовищным оскорблением вкуса. Вместо привычных серых одеяний, её ждало нечто воистину из ряда вон – тряпка в тошнотворный горох серо-буро-малинового оттенка, увенчанная отвратительными, кричащими, словно раненные попугаи, ядерно-салатовыми бантами, способными вызвать приступ дурноты у любого, кто хотя бы краем души знаком с понятием элегантности. Это было похоже на костюм предвоенного шута, но никак не наряд для юной девушки.
«Я жаловалась на серые платья? Беру свои слова назад», – подумала Клариса, осознавая абсурдность ситуации.
Никто, как ей казалось, из здравомыслящих людей не наденет такое. Лицо Милы, полное недоумения и отвращения, лишь подтверждало её мысли.
– Сестричка, это какая-то ошибка, – пробормотала блондинка дрожащим голосом, обращаясь к старшей сестре. – Я сейчас же отправлю кого-нибудь к мадам Ролтс.
Не успела Клариса вымолвить и слова, как мать поставила чашку на стол. Звякнувший фарфор эхом пронесся по комнате, заставив девушку вздрогнуть, словно от удара хлыстом. Холодок предчувствия змеей скользнул по спине, оплетая сердце липким страхом.
«Сейчас в очередной раз она выскажет всё недовольство в мою сторону», – пронеслось в голове Кларисы.
Она устала от этих вечных нотаций, от материнской тирании. Каждая попытка достучаться до матери превращалась в бессильное бормотание перед каменной стеной, глухой и непреклонной.
Женщина заговорила с ледяным спокойствием, в котором слышалась сталь:
– Времени на сантименты нет. Ошибка лишь в мимолетном капризе цвета и узоре, а суть осталась прежней, размер не изменился.
Клариса вскинула взор, иссиня-чёрные омуты глаз встретились с материнскими голубыми очами. Светлые локоны, словно солнечные зайчики, сбегали с плеч, вторя облику младшей сестры, Милы. Неизбывное сходство матери и дочери всегда рождало в душе Кларисы вихрь противоречий. Она, словно воробей среди райских птиц, выделялась на их фоне, и порой казалось, что рыжеволосая дева и вовсе им не родня.
В пору юношеских грёз сердце Колд старшей часто терзала крамольная мысль: а не подкидыш ли она? Но, вызывая в памяти образ отца, с его пламенной шевелюрой, она гнала прочь сомнения, словно назойливую мошку.
Лицо матери, выточенное из слоновой кости, хранило печать невозмутимости, лишь паутинки морщин у глаз выдавали бег времени. В свете софитов светской жизни госпожу Натали неизменно принимали за старшую дочь семейства Колд, и эта ошибка ранила острее кинжала. Легче было поверить в колдовское бессмертие почти нестареющей женщины, чем признать родство с блеклой девицей, чьи рыжие волосы казались отблеском угасшего костра.
Натали вперила в дочерей взгляд, холодный и неподвижный, как ледник:
– Просто надень это и иди.
Клариса замерла. Мать, как всегда, осталась безучастной, и в сердце девушки зародилась ледяная пустота. Зачем она вообще до сих пор питает какие-то надежды?
Робкая ладонь младшей сестры скользнула по ее спине, словно пытаясь унять бурю, но иглы разочарования вонзились в грудь, отравляя душу ядом.
«Матушка никогда не видела во мне ничего, кроме досадной помехи» – пронеслось в голове Кларисы.
«Мои беды для нее – лишь звук, не заслуживающий внимания»
В рыжей голове вспыхнул образ Кристиана, родной и любимый, словно маяк в бушующем море сомнений. Его улыбка – солнечный зайчик, согревающий душу, а взгляд – два тёплых озера, отражающих безмятежность.
Вспомнились его слова, всегда такие мудрые и обнадёживающие, как бальзам на израненное сердце. Тепло разлилось по венам, как янтарный мёд, растопив лед одиночества.
«Он прав… Это всего лишь наряд,»
Но червь тревоги продолжал грызть изнутри. Снова этот страх – быть выставленной напоказ, стать клоуном на потеху толпе.
Однако мысль о Кристиане, её верном друге, была якорем, удерживающим от бездны отчаяния. Знала, что в этот миг он будет рядом, его поддержка – словно щит, отражающий стрелы злых языков.
***
Званый вечер. Дамы и джентльмены, словно экзотические птицы в оперении из шелка и бархата, величаво скользили под чарующие звуки оркестра, потягивая искрящееся шампанское – жидкое золото в тонких бокалах.