В подарок моим детям

- -
- 100%
- +
Мне кажется, в этот день меев и нючей наловили очень много. Когда пришли домой, мы с братом задремали. Устали, бедолаги. Проснувшись, я пошёл на кухню. На плите на сковородке шипело и скворчало. Пахло жареной рыбой. Раскрасневшаяся мама в косынке сказала:
– Зови всех!
Особо приятно было есть рыбу, добытую своими руками. Мы с братом сидели, как настоящие рыбаки и словно чуть-чуть взрослые. Как хозяева какие-то. Прожаренные, пропаренные мейвы с лучком, с молочком просто таяли во рту. Их можно было есть прямо с косточками.
Как-то, уже взрослым человеком, я при маме рассказал гостям про этот замечательный обед. Но мама только удивилась. Она не помнила такого. Мы долго спорили с ней. Я рассказывал про удилище из малины, про речной лук… Мама сказала, что на рыбалку мы ходили, но меев она не жарила. Она объяснила, что жарила, наверно, мойву, купленную в магазине. А наших меев сварили курам. Я согласился, но всё-таки до сих пор верю, что ели мы тогда меев, а нючи?.. – нючи пошли на корм курам.
На плотиках
Недалеко от Щербатского озера была развёрнута грандиозная стройка. Возводили не что-нибудь, а спортзал и бассейн для совхоза. К сожалению, стройка остановилась в конце восьмидесятых. Пока работы ещё велись, нас с ребятами привлекала огромная яма, выкопанная рядом со стройкой. Глубокая, метров пятнадцать в длину и метров десять в ширину. В первую же весну в яму набралось воды, и мы катались по этой луже на плотиках. Так и говорили: «Пойдём на плотиках кататься!» – и все знали, куда идти. В качестве плотиков использовали поддоны от кирпичей, притащенные со стройки. Конечно, дощатые поддоны с трудом выдерживали даже нас, но всё-таки плавали. Мы устраивали круголужные путешествия, небольшие корабельные баталии.
Как-то мы с соседом Серёгой решили поменяться плотиками прямо посерёдке лужи. Сплылись и собирались одновременно перепрыгнуть с «корабля» на «корабль». Кто-то из нас замешкался, мы оказались на одном плотике, который быстро тонул под нашей тяжестью. Серёга уже почерпнул сапоги, а мои длинные, почти по колено, пока ещё не скрыло. В этот момент Серёга рыбкой нырнул в лужу, а я в ту же секунду прыгнул на порядочно отплывший второй плотик. Приземлился на него только на колени, конечно, вымочился. Когда причалил к берегу, Серёга уже разделся и отжимал одежду за кучей глины. Стуча зубами (всё-таки май), он попросил встать на шухере, боялся, что придут девчонки, а он тут голый.
Когда мы бежали домой, я спросил, зачем он прыгнул. А Серёга ответил:
– Тебя хотел спасти. Зачем обоим купаться.
Вскоре строительство совхозного спортзала прекратилось, и мы стали играть на стройке. Обычно в ляп. И как никто из нас не разбился? Каким чудом? Везде лежал битый и целый кирпич, какие-то железяки. Мы бегали по недостроенным стенам, лихо перепрыгивая с ходу через широкие оконные проёмы, залезали на небольшой чердачок-площадку, переходили по качающейся доске через какой-нибудь пролёт.
Берёзовый сок
За ручьём Кукино мы с братом и соседом Димкой собирали берёзовый сок – одна из первых наших радостей весны.
Переполненное Кукино шумит талой водой, кое-где ещё лежит снег. Рыхлый. Пройдёшь по нему ради интереса, чтоб по последнему снежку. Возвращаешься обратно с полной банкой, а оставленные на снегу следы стали огромными, как у здорового мужика, до земли протаяли. Вскоре и этот остаток зимы слизнёт теплом.
Берёзы выбирали потолще, с густой развесистой кроной. Зарубки на ней ёлочкой вниз (может, и по-варварски) делали топором. Для того чтоб бежало в банку, поставим коринку или палочку. Но сначала первые капли прямо в рот, иногда и языком слизнёшь с шершавой коры вместе с мелким мусором. Или банку подставишь, наберёшь на донышке и выпьешь. А уж потом поставишь настояще. Утром, до школы, проверим – три литра, после школы проверим – опять три литра. Только не всегда: иной раз банка наклонится в сторону, и сок каплет мимо. Придёшь, и так жалко, что сок зря пропал. А потом, через несколько дней, сока становится меньше, и вот он вовсе перестаёт идти. По стволу берёзы ползают муравьи, тоже сок собирают, который подтекал. Но он уже портится, краснеет. Залепишь раны на берёзе чем-нибудь да и пойдёшь.
Как-то мы узнали другой способ сбора сока. Рядом с нашим домом жил старик. Мы, ребята, дали ему прозвище – Сулейман, за то, что всех он нас звал сулейманчиками.
– Ох вы, мои сулейманчики!
– Эх вы, сулейманчики!
При этом он делал вид, что хочет поймать нас, разводил руки в стороны и чуть шевелил пальцами. А сам улыбался. Мы, конечно, разбегались. Вот этот Сулейман всегда собирал много сока и делал из него квас. Как-то мы проследили за ним. Сулейман нашёл берёзу с толстой веткой, нагнувшейся к земле. Он отпилил эту ветку сразу после сгиба. Получилось что-то вроде крана самовара. И с этого крана закапало очень сильно, буквально побежало. Сулейман повесил прямо на отпиленную ветку огромную кастрюлю с марлей против сора и муравьёв и снимал сок раза три-четыре в день. Правда, чтоб добраться до ветки, Сулейману пришлось сколотить лесенку и забираться по ней. Вот из-за этой лесенки и сока он, наверно, и умер. Как-то ребята, собиравшие сок по соседству, видели, что Сулейман упал с лесенки. Поднялся, покряхтел, покряхтел и ушёл. А на другой день его нашли мёртвым у себя дома.
* * *Как хочется иной раз попить чистого берёзового сока! Холодного, прямо из переполнившейся трёхлитровой банки. Да хоть из кружки. Но жалко ранить берёзу. Погладишь её ладонью, прижмёшься к стволу щекой – и того довольно.
Как-то после учёбы я приехал в Липовку, когда берёза уже распускает листья и сок не бежит. Но по рассказам знакомых я знал, что есть такие тенистые места в низинах, где берёзы совсем ещё голые и могут дать сок. А берёзового сока очень хотелось, хотя бы глоток. Я нашёл такое тенистое место. Деревья здесь, в самом деле, словно и не слышали про весну. Может быть, под корнями у них лежал лёд. Я рубанул по облюбованной берёзе, но сок не пошёл. Вместо этого послышался едва различимый то ли вздох, то ли стон: «Ааххх». Я почему-то подумал, что лезвие топора вошло не слишком глубоко, и ударил ещё раз. Снова довольно продолжительный звук: «Ааххх». Это вздыхала берёза, вздыхала в месте зарубки. Стало не по себе, что впустую, без дела, поранил дерево. Казалось, внутри его совсем недавно поднимался сок, но вот перестал. И вместо него из невидимых пор вышел воздух. Я взглянул вверх на голые ветки, засунул пальцы в сделанные мной раны, но там было сухо. Залепил их скорей и пошёл домой. Что-то изменилось во мне в эти секунды. Вскоре я уже шагал по солнечному редкому леску. Под ногами радовал глаз вечнозелёный папоротник. Деревья вокруг в пухе только распускающейся листвы. Везде поют птицы. Высоко в небе летят журавли. Большой плотницкий топор в моих руках блестит отшлифованным лезвием. Тогда от всего этого мне стало легче, а тяжёлый вздох дерева я помню до сих пор.
За Кукино
За ручьём Кукино, если подняться в горку через небольшой лиственный лесок, открывалось поле, на котором несколько лет подряд совхоз сеял горох. По простоте сердечной я думал, что этот горох сеяли специально для всех жителей деревни. И все ходили туда, и взрослые и дети. Среди гороха были промяты тропинки. Мы насобировали полные платяные сумки, пакеты, конечно, сами наедались до отвала, а иногда ещё накладывали в заправленные в штаны футболки, за пазуху. И так шли. Стручки выпирали сквозь ткань футболок, и казалось, что они выпирают из набитых до отвала наших животов. Пока идём до дома, гороха опять захочется. Сядем на лавочку и раскрываем стручки. У молодых «шанег» свой вкус, у толстых с желтизной – свой. Кожуру кидали в ведро, как лакомство для коровы или ещё какой-нибудь скотины.
Только через несколько лет наших походов за горохом я услышал от кого-то: «Надо агроному не попасться. А то на коне прискачет и плёткой выстегает». Но так ни разу никто и не приехал. И мне кажется, что совхозники на самом деле оставляли небольшой кусочек поля с горохом, чтоб ребята полакомились.
За Кукино мы собирали свои первые грибы-красноголовики (подосиновики). Правда, они здесь росли не красные, а ярко-оранжевые. До этого мы собирали подосиновики с отцом на бору, и шляпки у них были тёмно-красные, почти как у белых грибов, ножки толстые, крепкие. Уже позже каких только красноголовиков по всему нашему лесу я не видел! Разной формы, размера и, конечно, цвета. Попадались как тёмно-коричневые, так и совершенно белые, альбиносы. Иной раз насобираешь четырёхведёрный кузов одних шляпок, плотно уложенных одна к другой, и пойдёшь домой. Перекусишь, баню натопишь и начнёшь грибы резать, на проволоки над железной каменкой нанизывать, сушить – дух грибной по всему двору гуляет.
А первые наши самостоятельно собранные красноголовики были с ярко-оранжевыми шляпками. Такими яркими, что каждая походила на солнышко, нарисованное на детской картинке. Росли они семейками штук по семь. Увидишь один, самый большой, подойдёшь, а там в траве ещё несколько штук. Три семейки найдёшь – и готово, на жарёху насобирано. Димка, сосед, и вовсе наловчился выглядывать красноголовики в отцовский мощный бинокль прямо из дома. Места запомнит, а уж потом пойдёт собирать.
Позже за Кукино, как раз до совхозного поля, сделали осек[36], в котором пасли частных коров. Такой же осек был и за Валовой, только побольше. В то время в Липовке набиралось более пятидесяти частных коров. Пасли их по очереди, поэтому в пастухах, или генералах, приходилось бывать один раз в два месяца. Сначала мы ходили с отцом, потом вдвоём с братом, а потом я один. Когда завели вторую корову, пасти приходилось два дня подряд. Но вообще мне нравилось. Отец или мама соберёт коров с одного конца деревни, я или брат – с другого. Загонишь коров в хорошую траву, сам расстелешь рокон на земле и ляжешь досыпать (вчера с ребятами до полночи пробегал). Трава ещё холодная, в росе, но пахнет так пряно и вкусно, что против воли заснёшь. Через полчаса вскинешь голову. В глаза резанёт светом. Солнышко уже пригревает, сушит росу. Присмотришься: коровы все ходят спокойно, жуют. Какая хвост подняла, другая лепёшки на землю шлёпает. Повернёшься на бок и опять уснёшь, свернёшься калачиком. Через час снова проснёшься. Сядешь. Тепло стало. Коровы чуть ушли в сторону. Встанешь, рюкзак за спину, рокон под мышку. С вичкой обойдёшь стадо. Покричишь, подожмёшь его в какой-нибудь угол, покажешь, что генерал здесь, никуда не делся. Теперь рокон расстелешь поближе к коровам и в том месте, через которое они всего скорее могут уйти. Ляжешь и то ли спишь, то ли не спишь, этакая дрёма. И кажется, что ласковое солнце сплело из своих лучей колыбель и качает тебя в такт работающим где-то по соседству желвакам коровы. А ты хоть и спишь, но чуешь, как передвигается стадо, как жуют траву коровы, дышат, отмахиваются от гнуса, шумно ложатся на землю, скрипя суставами. Иной раз какая-нибудь подойдёт совсем близко, щиплет уже, кажется, у самой головы и вот сейчас за волосья схватится. Вскочишь, крикнешь:
– Ух ты! – рукой махнёшь. Оглядишь стадо: всё нормально. На большее тебя не хватает. Запутавшись в колыбели из лучей солнца, снова ложишься и дремлешь.
На самом деле+ коровы подходят близко, потому что чуют хлеб в рюкзаке и хотят им полакомиться. А ведь если замешкаешься, какая-нибудь ушлая подцепит рюкзак рогами, растрясёт его и добудет себе лакомый кусочек. Между тем солнце уже вовсю шпарит, роса высохла, от земли тепло пошло. Просыпаешься в поту. Коровы ползут в кусты, половина стада легла. Какая-нибудь корова обязательно расположилась напротив. Лежит, жуёт жвачку, ушами шевелит и внимательно смотрит на тебя. Иногда головой дёрнет или фыркнет на слепней и мух, жужжащих вокруг неё. А так всё смотрит и смотрит на тебя, что-то своё думает. Хотя глаза у неё осоловелые, в дрёме. И кажется, знает она какую-то тайну, важную для всех. Нынешним умом думаешь: а что если бы с ней в гляделки сыграть? Наверно бы, проиграл. Утонул бы в её осоловелых и, может, потому бездонных глазах. А корова всё глядит и глядит. Может, она, как бравый солдат, ждала приказа от своего генерала: «В атаку! В последний бой!» Но генеральские погоны пока надевать рано. Коровы наелись и отдыхают. Встанешь, обойдёшь стадо, прикинешь, все ли коровы в куче. Время уже к полудню, можно костерок развести, чаёк вскипятить. Котелок маленький, литровый – из жестяной банки. Вскипает моментально на небольшом костерке. Дрова, тоненькие ветки, прогорели как спички, огня уже не видно, только дымок. Иногда он повернёт в твою сторону, обдаст едкой теплотой. Скинешь сапоги, портянки размотаешь, постелешь на траву, чтоб проветрились, просохли. Сидишь, голыми пальцами ног пошевеливаешь.
Чай сладкий, горячий, солнечные лучи в кружке купаются, вкусу добавляют. Из паужны[37] два варёных яйца, огурцы, несколько перьев молодого лука, вырванных прямо с корнем, чёрный хлеб. Хлеб посыпан солью, от этого он словно мокрый слегка, но какой вкусный! Конечно, мама что-нибудь и сладкого положила.
Наешься, почему-то сразу зазеваешь, захочется разлечься на траве, как коровы, и жевать, вернее, дожёвывать кусок хлеба или огурец, и подрёмывать.
Но дремать не стоит. Костёр, словно понимая это, вдруг дунет в глаза остатками дыма, да такого едкого, что до слёз. Встанешь, пройдёшься босиком вдоль стада туда-обратно. Главное, в коровью лепёшку не угодить. Ступням невероятно хорошо. Кажется, от них, размятых неровностями и травой, поднимается какая-то особенная кровь, прикоснувшаяся к земле.
Дремать нельзя потому, что пора превращаться в генерала. Коровы уже чего-то надумали, с них словно слетела дрёма, висевшая до этого над стадом в виде прозрачного ажурного тюля, привязанного за рога. Но вот одна корова встала, вторая, замычали, пошли.
Бежишь к рюкзаку, шлёпая босыми ногами. Наскоро наматываешь портянки, натягиваешь сапоги. Рюкзак уже предусмотрительно собран. В руки гибкую генеральскую вицу, пошёл генеральский голос отрабатывать:
– Куда пошли?! Эх вы!!!
Теперь надо их направлять. Сначала «голову» приостановишь, потом фланги. Коровы не сразу поймут, в чём дело. Пробежишь пару раз от фланга к флангу, и вот они повернули, пошли в нужном направлении. Пустишь их по ручейку напиться, потом через лес в тенёчек, потом в дальний угол к забору. Главное, чтоб не разогнались чересчур, а то не остановишь, и они самостоятельно будут ходить.
После нескольких «переходов» коровы промнутся, порастрясутся и снова начнут щипать траву, правда, не так рьяно, как утром.
Надо следить, чтоб подчинённые твои от безделья не бодались, не копали землю рогами. Очень важно заметить, если какая-нибудь корова загуляла, а потом рассказать об этом хозяину.
К вечеру коровы начнут продвигаться к выходу: наелись, вымя уже полное, да и каждая хозяйка приготовила что-нибудь вкусное для своей кормилицы. Но пасти по времени еще больше часа. Пропускать коров к узкому горлу выхода ни в коем случае нельзя. Собравшись в кучу между двумя рукавами забора, они могут поранить друг друга.
Как-то осенью, когда травы в поле уже почти нет и коровы рвутся домой почти с обеда, я пожалел одну нетель[38]. Пропустил её к выходу. «Пускай, – думаю, – пасётся сзади меня, никуда не денется». Но остальные коровы, заметив, что одна из них перешла через невидимую черту, решили, что уже всё, можно. Можно идти. И вдруг ринулись к выходу лавиной, взлягивая на ходу. Тут как бы не затоптали.
Чтобы коровы не прошли, займёшь самое удобное место, какой-нибудь наблюдательный пункт на бугорке. Тех, что ломятся напрямую, просто поворачиваешь, и они, отбежав немного, вдруг как ни в чём не бывало начинают щипать траву, может быть, показывая, что во всём послушные. Но есть хитрые коровы. Такие пробираются далеко по кустам, обходят вокруг, чтобы выйти на чистое место где-нибудь за соседней горушкой и пройти к воротам незамеченными. Но я, конечно, разгадываю их немудрёный план. В нужный момент огибаю горушку с другой стороны и появляюсь перед лазутчиками как из-под земли. Обхитрённые коровы стоят с десяток секунд в замешательстве, они своим коровьим умом никак не могут понять: как это так, только что никого не было – и вот человек. Может, они даже думают, что им это кажется. Но вот я взмахиваю вицей и кричу:
– Эх вы!
Они резко, одним толчком поворачиваются и бегут обратно. Но хитрых своих планов не оставляют и минут через пятнадцать снова идут в обход и снова удивляются моему появлению. Как-то такие прорывы прямо с полудня делала одна молодая коровка. Она недавно отелилась и, видимо, рвалась к своей телушке. Корова эта пробиралась по кустам особенно незаметно, а выскочив на чистое место, неслась галопом. Я, в свою очередь, как спринтер бежал ей наперерез, прыгая через ямы. Часто её удавалось остановить только перед самым забором, когда она уже намеревалась с разгону, как заправский скакун, перемахнуть его, возможно, повредив вымя. Ох и набегался же я в тот день.
Но это всё – если день погожий и трава хорошая, сытная.
В дождь или в морозгу, понятное дело, не поспишь. Ходишь и ходишь в роконе или плаще, а к вечеру всё равно промокнешь, как-то отсыреешь. Хорошо, если успеешь в такой денёк разжечь костёр, погреться около него. Даже когда от него один дым останется, тоже хорошо: будто ты не один.
Ещё хуже дождя, когда травы нет. Коровы неспокойные, всё куда-то убрести норовят. Иногда на два-три стада делятся. Заползут куда-нибудь в кусты, и не видать их. То и дело бегаешь, разыскиваешь, упражняешься в устном счёте, пересчитываешь. Иной раз выгонишь стадо в деревню, а одной коровы не хватает. Бегаешь, ищешь, а её всё нет и нет. Хозяин тоже разыскивает, кричит по имени:
– Милька! Милька!
Наконец в каких-нибудь неприметных кустах, в каком-нибудь дальнем углу, вдруг шевельнётся ветка, ещё раз. Присмотришься и заметишь среди листьев тёмный коровий бок с белым пятном-звездой. Вот ведь! Корова стоит как ни в чём не бывало. То ли потерялась и во времени и в пространстве, то ли забылась чем-то своим. А может, нашла сладкую травку и тайком от остальных её жевала.
Погонишь коровку, и она пойдёт пословно напрямую к выходу, будто только меня и ждала. Самое время, кажется, закричать на неё, хлестануть вицей, чтоб помнила и больше не пряталась. Но рука не поднимается. Во-первых, радостно, что нашлась, а во-вторых – не хочется одним ударом рушить какую-то личную тайну, появившуюся у этой скотинки.
Ещё сложнее пасти коров поздней осенью, где-нибудь в середине октября. В это время стадо гоняют далеко на сенокосные поля, на отаву. Хорошо, если выдался погожий денёк, но часто сеет дождик. Холодно даже в свитере, тёплой куртке и суконных портянках. Понятно, что забора в полях нету и за коровами надо следить ещё внимательнее. Здесь уж если потеряется, то в ближайшем лесу сыскать сложно.
Кроме частных коров на полях пасётся большое колхозное стадо. И надо не прохлопать глазами момент, когда оно покажется на горизонте. Если оно подойдёт близко, может случиться беда. Два стада, как две воинствующие группировки, выставят вперёд рога и пойдут в атаку. Дружелюбные до этого коровы превратятся в страшные танки. Тут, пожалуй, одному генералу не справиться и самое время разжаловать его в рядовые. Хорошо, колхозных коров пасут два-три человека на конях.
Осенью земля холодная, коровам на ней лежать нельзя. Пару минут какая-нибудь отдохнёт, и уж бежишь её поднимать. Нельзя давать есть много клевера, так только, полакомиться. От холодного осенью клевера у коровы может сделаться заворот кишок, и она умрёт. В те дни, когда я был в пастухах, подобный случай произошёл в соседней деревне. А клевер в отаве выглядел лучше, гуще и зеленее, чем другая трава, даже успевал выпустить головки. Поэтому коровы издали шли к нему.
Если посерёдке поля сено убрано, то по закраям его, в закутках и на частных наделах – копны. Разные: колоколом, яичком, кособокие и стройные. Видно, что их топтали люди, приехавшие в нашу деревню из разных мест Архангельской области. Редкая из копен стояла в ограде от скотины. Поэтому коровы немилосердно трепали бока у этих копен, если, конечно, их не отгонишь. А копен несколько. Вот и бегаешь от одной копны к другой – гоняешь. Иной раз спрячешься за копну, вожмёшься в неё. Знаешь, что идут две коровы, торопятся, наверно, мысленно сенцо жуют. Выскочишь, когда они уже рот откроют, пуганёшь. Какая-нибудь даже вздохнёт от удивления:
– Ооххх!
После этого долго не подходят.
Интересно, что коровы не трогают копну, если она стоит непочатой, с тёмным слежалым сеном сверху. Но вот какая-нибудь самая ушлая догадается вырвать клок золотого с зеленцой сенца, и уже всё стадо стремится к ней. Видимо, яркое свежее сенцо хорошо заметно на тёмном фоне копны, и, конечно, по ветру далёко разлетится запах. Даже если копна почата день, два или даже неделю назад, коровы всё равно стремятся к ней, как к своей кормушке. Но особенно они любят какие-то определённые копны. К ним их тянет, как магнитом. Видимо, эти копны складывали с солью и, пока топтали, высыпали пачки две-три.
За день на такой осенней пастьбе так вымотаешься и набегаешься, что едва домой придёшь. Закроешь глаза, и всё мерещатся коровы. Чёрные, чёрно-белые, рыжие. Большие и маленькие. Жующие траву, мычащие, рывком головы в сторону и вверх выдёргивающие пук сена из копны так резко, что сенинки летят по ветру. Где они, эти коровушки?
Охота
Дед мой и отец были штатными охотниками. Поэтому многое у меня и брата было связано с охотой, которой мы дышали с детства во все наши маленькие лёгкие. На чердаке, привязанные за рёбра крыши, висели связки капканов, от кротоловных до огромных волчьих. Капканы валялись и на дощатом полу кучами: ломаные и со слабыми пружинами, различных номеров[39] и конструкций. С утяжелителями, толстыми и тонкими цепочками, тросиками. Особенно мне нравились рысьи и заячьи. По размерам дуг и пружин они выглядели даже больше волчьих. Правда, железо для этих капканов использовалось какое-то тонкое, а пружины оказывались в несколько раз слабее. (Может быть, конечно, они ослабли от времени.) Но мне нравилось, что я уже лет в десять мог взвести их и правильно установить побивку. Взведёшь, осторожно отпустишь руки и выдохнешь, что капкан не сработал, не щёлкнул у тебя перед носом, не ударил по пальцам или не защемил рукав пиджака. Поставишь капкан на пол, оглянешься вокруг, словно надеясь, что кто-то похвалит, но никого нет. Только связки капканов на балке крыши, сушатся на жердинах сети, в углу желтеет берестяной короб. Пахнет пылью, ржавым железом и кирпичом печной трубы. Кое-где из щелей между крышей и срубом пробивается дневной свет. Окно где-то далеко на фронтоне словно опушено белым светом. А на чердаке полумрак. Слышно, как по двору прошёл отец с бидоном воды на тачке. Снова пошёл за водой, пустой бидон звенит громко, а тачка не охает и кряхтит, как в первый раз, а молодецки ухает и покрикивает. По дороге проехала машина, приостановилась, видимо, напротив отца, который уже вышел на дорогу. Около курятника кудахчут куры. Снова взглянешь на капкан. Стоит. Представишь, как на побивку наступает зверь, иногда для наглядности сунешь в капкан палку или ручку старого вичного веника, а потом долго выручаешь её из железной хватки. Но больше я любил побивать капкан не так. Вдруг резко сунешь руку под дугу и смело нажмёшь на побивку. Капкан сработает, чуть даже подскочит, нисколько не повредив мне. Ребята, которые не знали, как действует капкан, поражались моему «трюку».
Кроме капканов на чердаке можно было найти различные правилки[40] для сушки пушнины, охотничьи широкие лыжи, лыжные палки, время от времени рога лося (которые отец обычно дарил) или клыки и шкуру кабана.
В доме около печки, начиная с осени, у нас всегда сушились какие-нибудь шкурки: куничьи, беличьи, норочьи. После того как шкурки высыхали на правилках, они висели какое-то время привязанные за гвоздик в матице. Проснёшься, откроешь глаза и в полумраке утра увидишь, что прямо над тобой чернеет шкура выдры. С утра отец снял её с правилки и повесил досыхать. Поднимешься с кровати и потрогаешь хвост выдры. Сам он пушистый, а мездра[41] чуть жирная.
Как-то у нас, привязанные к матице, висели шкуры двух крупных волков. И хотя до потолка два семьдесят, шкуры почти касались своими хвостами пола. Отец добыл этих волков случайно. Пошёл проверить капканы, и вдруг недалеко от деревни, где заканчиваются совхозные поля, наш пёс Соболь стал странно себя вести. Соболь был одной из лучших наших собак, и отец понял – что-то не так. Соболь убегал в лес, лаял и возвращался обратно к хозяину. Он лаял так, словно дразнил кого-то. Так и оказалось. Бесстрашный пёс выводил на хозяина волка. Сначала волк гонялся за собакой где-то вдалеке, потом стал набегать всё ближе. Пёс каждый раз прибегал к хозяину, а потом возвращался дразнить волка. Тот уже даже несколько раз мелькнул за деревьями. Отец понял, в чём дело, и приготовился. Наконец волк не выдержал и понёсся за собакой, на глазах сокращая расстояние. Отец выстрелил.








