В подарок моим детям

На крота

Наша охота с братом началась с ловли кротов. Штатные охотники, такие как отец, всегда летом в межсезонье занимались кротоловством. На незатейливых шкурках кротов можно было неплохо заработать. Меня впечатлило, когда наш двоюродный брат, который чуть старше, с помощью деда наловил за месяц на хороший магнитофон.

Отец приносил кротов помногу, шкурки растягивал с помощью гвоздиков на широких досках и сушил прямо на улице. Мы смотрели, как он это делает. И наконец, взяли несколько кротоловок и пошли на охоту сами. Не знаю, по сколько лет нам было, но заборы и калитки ещё казались очень высокими, а мне с большим трудом удавалось взвести самые слабые кротоловки.

Отец рассказывал, а может, даже показывал, как надо ставить кротоловки на переходе нор через тропинку. Мы вроде сделали всё по правилам. Спустились к Валове, где проходила тропинка к нашей полоскальне, и прямо перед ручьём, отмахиваясь от комаров и марая лица землёй, поставили несколько кротоловок. Но кроты не попадались. Хорошо, если кротоловки оставались целыми, но часто коровы втаптывали наши проволочные капканы в землю. Я смутно догадывался, что ставили мы вовсе не в норы, а в глубокие следы от коровьих копыт. Но почему-то надеялся. Брат был совсем маленьким и доверял мне. Каждый раз, когда мы раскапывали очередной глубокий вдавыш от коровьего копыта, нам казалось, что всё-таки это нора и она в самом деле продолжается.

Наконец мы отважились пойти дальше, ушли за Валову. Нашли место, где земля твёрдая и коровы не могли её продавить, нашли и нору. Точно настоящую.

Не сразу, но крот попал. Невозможно описать нашего удивления и радости, когда, потянув за кротоловку, из земли мы вдруг вытянули крота. Я посмотрел на брата и смог сказать только:

– Ля-ля-ля.

Брат мне ответил:

– Ля-ля-ля.

Мы шли домой и несли свой трофей с таким чувством, словно добыли медведя.

Шкурать не умели. Пришлось ждать отца. Когда он пришёл, то объяснил, как и что надо делать. Вместе с нами наколотил шкурку. Пятью гвоздиками: четыре по сторонам и один вверху, где нос. Получилось что-то вроде домика с детского рисунка или открытого конверта. В том году это был наш единственный крот. Можно сказать, мы ограничились одним зверем.

Позже отец чаще стал брать нас с собой. Потом показал путики[44] недалеко от деревни. Первый раз кротоловки разнёс и расставил вместе с нами, а проверяли мы сами или иногда с отцом.

Кротов ловят обычно в июле, когда они начнут активно «гулять» по своим норам, а молодняк уйдёт из семьи и сделает новые ходы. В это время шкурка зверя становится спелой: шёрстка красивой, а мездра – белой и крепкой. Отец говорил, что спелая шкурка очень крепкая на разрыв:

– Никогда не порвётся.

Ловили мы кротов по лесным тропинкам и дорогам. По дороге очень удобно идти и, конечно, сразу видно, где крот прошёл. Это основная нора, потому что копать твёрдую утоптанную землю тропинок и дорог не так-то просто, и крот ползает одним ходом. Иногда он преодолевает дорогу и вовсе поверху, а потом снова уходит в землю. Капканы ставили с той и другой стороны дорожки, чуть раскопав нору. Самая беда в это время – комары и мошка. Опустишься к земле, а они тут и есть, снизу-то их больше. Пока нору раскапываешь, кротоловку устанавливаешь, минута кровососущих насекомых: облепят все ладони с тыльной стороны, лицо. Некоторые заберутся в рукава или за пазуху, если ворот плохо застёгнут. А вокруг столько кисеёй висит: пищат, жужжат, в глаза, в уши лезут. Дуешь на них, дуешь, как богатырская голова на Руслана, да всё без толку. Тут вместо Руслана сотни всадников с острыми носами-копейцами. Что поделать? – терпеть их укусы: руки-то заняты и в земле, много лицо не пообтираешь. Наконец установишь кротоловку, укрепишь её, сверху брешь в норе закроешь пучком травы или мхом. Поскорее поднимешься, и бежать. Как же хорошо, легко лицу, ветер его омыл. Кажется, что сняли с головы кусающий, щекочущий мешок. Но это ненадолго, через несколько десятков метров следующая нора.

…Как-то раз, помню, на одной небольшой речке в низине да в безветрие захватили меня комары, мошка и слепни. Чуть только не задыхаешься, чихаешь да отфыркиваешься. Тут сколько руками ни маши, лицо ни утирай – не отобьёшься. Комариной мази у меня не было, да я в то время ею и не пользовался, не переносил разной химии. А в накомарниках в деревне никто не ходил, словно и не знали про их существование. Комары, мошки, кажется, уже так лицо искусали, что на нём живого места нет. А они ещё добавляют: колют и колют, ползают по коже. Пот по ранкам течёт, от этого ещё больнее. Иной раз умоешься из речки водой, кровь смоешь, и на несколько секунд облегчение. Но потом комары на мокрое ещё сильнее летят.

Наконец поднялся от речки, вышел на бугорок. Думаю, станет легче. Но не тут-то было – нету ветра. Кусают со всех сторон, под рубашку, в рукава лезут. Кажется, комаров столько, что, лишь смирись с судьбой, подхватят они тебя за руки, за ноги и унесут по воздуху, куда им надобно, доедать… Выскочил на совхозные поля, не отстают, грызут, кусают. Кажется, ещё больше стало. А слепней сколько! Ладно, думаю, выйду на большую дорогу, на асфальт – вот полегчает. Но и на асфальте не отстали, кусают, ползут в глаза, в нос. А каждое прикосновение для растревоженной кожи неприятно до нервного тика. Я уже и побегу – всё без толку. Бежишь, бежишь, топая тяжёлыми резиновыми сапогами по асфальту, обернёшься, а весь этот гнус, другим словом и не назовёшь, за тобой шлейфом летит, уже догоняет. Хоть реви. На моё счастье, ехал по дороге мужик на мотоцикле с коляской, остановился, посадил на заднее сиденье, только после этого комары отстали. Как же было приятно подставлять искусанное, напотевшее лицо встречному ветру! Хорошо помню, как подъезжает, тарахтя, зелёный мотоцикл «Урал». За рулём пожилой серьёзный мужик в синем шлеме. Я проворно хватаюсь за кольцо-ручку заднего сиденья, заскакиваю на него, и мы едем. Я так и не узнал, что это был за мужик. Может, он не из нашей деревни и, может, приезжий. Но каждый раз вспоминаю его добрым словом.

Дома я посмотрел на себя в зеркало. Лицо чуть припухшее и всё словно в мелких частых порах – дырочках от укусов. Казалось мне, что кожу с лица сняли, потом долго чем-то намазывали, мяли, кололи. Наконец, выделали (как выделывают шкурки животных) и напялили на голову сохнуть, словно на правилку. А на следующий день – снова идти в лес.

Иногда на узкой, поросшей травой тропинке кротовую нору не видно. Тогда ищешь её ногами: идёшь коротким шагом, приступая на пятку, этак пританцовывая: «Встану сперва на носок, а потом на пятку!» Удивительное, конечно, чувство, когда каблук сапога проваливается в маленький подземный ход – вот и нора.

Сначала кротов попадает много и на всех норах. Потом на новоделах (ходах молодых кротов) капканы остаются пустыми. Зато на центральных норах попадает исправно. Отец называл такие норы старинными. Они обычно глубокие, красивые на вид и хорошо вычищены от земли. Возможно, на них ловил ещё дед, а может быть, они были проложены ещё до его рождения.

Я заметил, что, сколько ни лови кротов, в итоге число их не уменьшается. Остаются старинные норы, с каждым годом появляются новые. Позже, когда кротов перестали добывать, они пришли в деревню.

Весной, перед тем как сдавать основную пушнину, отец приводил в порядок и кротовые шкурки. Мы с братом выкладывали их на полу, как карты гадальщика. Получался красивый большой коврик. Очень радостно было знать, что к сдаче пушнины, настоящему делу, причастны и мы.

На ближайших ручьях

Вскоре мы стали с братом не только заниматься кротами, но и ловить на ближайших к деревне ручьях норок и хорьков. Помню, что долгое время даже самые маленькие капканы нам удавалось зарядить только с помощью ног. Для детских рук пружины оказывались слишком тугими, и мы боялись прищемить пальцы. У способа заряжать капканы ногами – свои минусы: необходима твёрдая поверхность. На земле, на снегу капкан попросту вдавливается в мягкое и рыхлое, а пружины совсем не поддаются. Бывало, на досках чердака до того ловко натренируешься взводить, что уж считаешь себя мастером. Но придёшь на ручей, а ничего и не получается. Хоть дома взводи, а потом до места неси. Так отец поступал с волчьими, только верёвочками для надёжности свяжет, а при установке вязки перережет. Я, конечно, так не делал. Приловчился заряжать на корнях деревьев. Тут необходима особая виртуозность – корень округлый, с него капкан соскакивает, а если ты ещё и в мягких валенках, вовсе беда.

Когда я чуть подрос, то уже легко стал заряжать капканы на колене. Помню, тогда шалаши на норку я делал, словно дома строил. Для этого надо было ловко и в нужном месте перегородить ручей. Сначала положишь прямо в воду валежину, по которой зверь пойдёт. Потом лишние проходы ёлочками заткнёшь. Сверху, с берега на берег, ольховых жердей накидаешь (словно это стропила крыши). На жердины елового лапника накладёшь. Вот и готов шалашик.

Я рубил ольшинник и еловые лапы где-нибудь в сторонке, чтоб не привлекать внимание человека и лишний раз не пугать зверя. Но при устройстве шалаша сильно усердствовал: затыкал ёлочками проходы до такой степени, что, заиленные, они плохо пропускали воду. Из-за медленного течения ручей в этом месте быстро покрывался льдом, а потом и маслузом, вода шла верхом. Капканы замерзали (закипали). И тогда ловить дальше не было смысла. Но крыша у шалашика получалась очень прочная. Как-то к деревне подошло большое стадо кабанов. Они легко перебрались через Валову по моему шалашику, как по мосту. Ставил капканы я не только в шалашиках, но и устраивал что-то подобное под небольшими деревянными мостиками через ручьи.

Однажды под мостиком ставил капканы на ручье Черничном. Был выходной. Я проснулся пораньше, а на улице выпал первый снег. Ещё с ночи приморозило, поэтому снег не тает. Лежит на деревьях, на траве, на грунтовой дороге. А белый от снега свет вливается в окна, и кажется, что в комнатах от этого светлей.

Я быстро позавтракал, собрал, что нужно. Надел резиновые сапоги с толстыми портянками, тёплые брюки, ушанку и новую фуфайку, которую только на днях купила мама. Когда вышел на улицу, то даже чуть не задохнулся от радости и свежего морозного воздуха. В фуфайке тепло, хорошо, а лицо чуть холодит. И кажется, что обновлённая, побелённая снегом земля чем-то сродни моей новой фуфайке, от которой ещё пахнет магазином. Снег на траве, на заборах, на деревьях искрится на солнце. Под тонкой снежной простынёй, постеленной на грунтовую дорогу, угадываются затвердевшие следы от протекторов машин, велосипедных колёс (узкой полоской), каблуков сапог. На редких лужах лёд не тонким стеклом, а уже довольно крепкий. Его продавливаешь с трудом почти всем весом, иногда с хрустом. В пролом набегает мутная вода лужи и смывает снежные белила со льда.

Сразу за деревней из канавы выскочил заяц. Он побежал как-то нерешительно. Может, боялся первого снега, а может, думал, что всё ещё серый – зеркала-то нет поглядеться.

Ёлочки я срубил заранее. Перешёл ручей по мостику и пошёл дальше как ни в чём не бывало. Только пройдя метров пятьдесят, вернулся. И прямо с мостика прыгнул к ручью. Это маскировка следов от любопытного человека – зачем каждому знать, что я здесь капкан ставлю.

Помню, долго возился, ползал под мостиком, рискуя зачерпнуть сапоги, согнувшись так, что спину заломило. Наконец всё поставил. Осторожно вернулся на следы и пошёл домой. Новая фуфайка моя вся была изгваздана в песке и земле, в какой-то грязи. Довольный и переполненный светлым морозным днём, я не придавал этому значения. Заметив грязь, мама ни слова не сказала, а на кухне уже ждал вкусный горячий обед.

Кроме капканов ловили мы ещё в плашки, проскоки. А как-то пробовали ловить в ледовую западню. Для этого набирали железное ведро воды и выставляли его на улицу. Когда сверху намерзал толстый лёд, в нём пропиливали аккуратное отверстие, воду выливали, а ведро заносили в тепло. Оказывалось, что вода замёрзла не только сверху, но и по краям вдоль стенок и на дне. Чуть постоит ведро дома, металл нагреется, и лёд отойдёт от стенок. Тогда достанешь из железного ведра – ледяное. Потом утащишь на санках куда-нибудь к ближайшему ручью. В отверстие сунешь приманку. Зверёк залезет внутрь, а обратно по ледяным стенкам выбраться не сможет. Правда, по-моему, никто в такую ловушку так никого и не поймал. Но замораживать эти ледяные вёдра было интересно.

Хотя я делал шалашики тщательно, звери мне не попадали. Брат ставил капкан кое-как, привязывал его на верёвку. При этом часто оказывался с добычей. Видимо, я слишком сильно думал о своих ловушках. Позже заметил, что, как только забудешь о них, сразу попадёт.

Открытие

Из ружья первый раз я выстрелил лет в семь, а может, раньше. Правда, по цели. И конечно, мечтал об охоте. Будоражили рассказы отца о том, как началась его охота с ружьём. В семь лет он уже добыл своего первого рябчика. Жили они в деревне Михайловке. Его мама, моя бабушка Ирина Ивановна, пошла полоскать бельё на ручей Татаурово. Взяла с собой сына, а он взял ружьё. И вот на соседнем бугорке на осинке выглядел рябчика. Целился с приклади[45], тяжёлое ружьё покачивалось, но всё-таки попал. Рябок упал не сразу, перепорхнул через вздрогнувшую от выстрела Ирину Ивановну и упал замертво рядом с бельевой корзиной – гольтинницей. Словно кто специально положил первый трофей сына к ногам матери. На охоту отец ходил вместе с соседом-одногодком. Для обоих ружьё было слишком велико: нести как обычно, на ремне, нельзя – приклад по земле волочится. Поэтому клали они его себе на худенькие плечики, как брёвнышко: у одного приклад, у другого ствол. И так отправлялись на охоту, словно несли не ружьё, а небольшую пушку. Стреляли с приклади. Наверно, подготовка к каждому выстрелу тоже была похожа на наводку дальнобойного орудия.

Долгое время я думал, что отец вовсе не мажет никогда, все его выстрелы достигали цели. Помню, как на моих глазах он взял двух уток, разлетевшихся в противоположные стороны, сначала выстрелив в одну, а потом во вторую, при этом быстро развернувшись корпусом на сто восемьдесят градусов.

Не забыть мне своего первого открытия охоты на боровую и водоплавающую дичь. Не забыть какого-то запаха или чувства от этой охоты. Открывали охоту всегда в последнюю субботу августа. И обычно все охотники в один день. Это было как праздник. Ещё за неделю до открытия отец пообещал мне, что даст выстрелить из ружья. И я по-своему готовился, представлял, как это будет. Вечером за день до открытия мы заряжали патроны. Отец доверил мне насыпать дробь металлической меркой. Мы сидели на полу. Сначала отец из гильз шилом вытащил старые капсюли, потом заколотил новые. Бездымный порох «Сокол» тоже насыпал сам. Когда вгонял в патроны бумажные пыжи, они заходили со скрипом. После этого начиналась моя работа. Из тяжёлого, пока ещё полного мешочка я нагребал металлическую мерку дроби «чуть-чуть с горушкой» и осторожно высыпал её в патрон. Один раз дробина укатилась под диван. Я долго искал её там на ощупь, возя по пыльному полу ладонью, и наконец нащупал. Когда вылез из-под дивана с раскрасневшимся от напряжения лицом и опустил дробину в патрон, отец сказал:

– Вот её-то как раз бы и не хватило.

Не знаю, спал ли я в пятницу, накануне открытия охоты. Наверное, спал. Как обычно перед чем-нибудь захватывающим, долго не смыкал глаз и всё глядел в невидимый в темноте потолок, пока вдруг не провалился в сон. Отец разбудил меня среди ночи. И я тут же вскочил на ноги. В доме все и всё спало, поэтому удивительно, что во мне оказалось столько энергии и бодрости. На кухне горел свет. На моё удивление, там на табурете в углу сидела мама. Она чему-то улыбалась. Посерёдке кухни лежал большой туристический рюкзак-колобок. Рядом, приставлено к кухонному шкафу с плохо закрытым ящиком, двуствольное ружьё. Чёрный цвет стволов особенно чёрный на белом фоне. Я знаю, что ружьё шестнадцатого калибра. Отец уже полностью одет, даже перепоясан патронташем. Справа в патронташе два самых крайних патрона – это пули, на всякий случай. Они заряжены в пластиковые гильзы с капсюлем жевело. Дальше идёт несколько патронов крупной дроби, а потом латунные гильзы, которые мы заряжали вчера. Вдруг я увидел на стуле свою одежду и стал быстро-быстро одеваться, путаясь в рукавах. Мама весело кивнула отцу в мою сторону.

До реки Пуи прямо в ночи нас довёз на мотоцикле сосед Олег. Отец хотел открыть охоту в родных местах, на плёсе выше Туймина. Олег уехал. Помелькали фары между деревьями и пропали, а потом затих и рокот мотоцикла. Мы остались на полянке одни. Развели огонь, пили чай и разговаривали. На небе высыпали августовские звёзды, большим блином висела луна.

– А может, в луну выстрелишь? – в шутку предложил отец. – Самый первый охоту откроешь?!

Словно изображая выстрел, костёр щёлкнул какой-то дровиной и пустил пучок искр. Я посмотрел на луну. Она была какая-то щербатая, словно кто-то уже стрелял в неё. Отец улыбался, он придерживал над костром на палочке наш маленький котелок, который должен был вот-вот закипеть. Я понял, что отцу очень хорошо, что он выбрался на открытие охоты, сидит у костра вместе со старшим сыном и пьёт чай. Я вдруг засмеялся:

– Нет, не буду стрелять!

– Ну и правильно, а то совсем темно станет.

От костра тепло, пахнет дымком и свежезаваренным «с горсти» чёрным чаем. До сих пор, кажется, долетает до меня этот запах крепкой заварки.

Ещё в темноте мы спустились к реке. Сразу почувствовалось, как свежо. Но долго ещё я хранил на лице тепло огня. Перед тем как войти в тёмную воду, отец со скрипом разогнул свои бродни. Потом на кукрах перенёс меня на другую сторону реки. Вода касалась моих ног, и я специально вытягивал носки, чтоб бороздить её. С берега реки практически не видно, будто и нет вовсе. Прошли немного вверх по течению, и я старался не отставать, а отец заботливо придерживал ветки, чтоб они не хлестнули мне по лицу.

Вскоре мы нашли удобное место, берег здесь спускался двумя уступами-ступенями, а рядом под берёзой, мне на удивление, стояла большая доска. Отец положил её на уступ, и мы сели. Удивительное дело видеть, как пробуждается земля. Вернее сказать, как она рождается.

Помню, я подрёмывал, убаюканный тишиной, и сон мой мешался с явью.

Сначала чирикнули первые птицы. Отец шепнул мне, а может, подумал: «Птицы петь начали – светает». Потом птичьих голосов стало всё больше. Их пение обняло нас со всех сторон. Словно до этого птиц не было, а вот они слетелись. Стало как будто светлее, вернее, ближайшие предметы стали заметнее. Передо мной открылась тёмная река, травинки. Одна из них поднималась из воды, вернее, угадывалась в нескольких метрах и нервно дрожала. Я понял, что эта дрожь – от течения, и стал напряжённо присматриваться. Слышно было, как в реке булькаются рыбы, но всё небольшие, а я ждал, когда ударит щука. Я знал, как бьёт щука, по недавней рыбалке. Но сильных всплесков всё не было и не было. А я всё ждал и ждал. Я так сильно подался вперёд и всматривался и вслушивался, что мог упасть и скатиться в реку, и отец осторожно поддерживал меня и чуть пересаживал, но не ругал. А может быть, я засыпал в таком положении и поэтому чуть не падал. Вдруг выше по течению что-то забулькалось, всплески повторялись раз за разом. От первого из них я так вздрогнул, что сон мой как рукой сняло, а на затылке словно сильным ветром волосы взъерошило и открылся какой-то новый орган, чующий по-новому всё, что происходит вокруг. Я повернул лицо с вытаращенными глазами к отцу, всем своим существом потянувшись к всплескам. Отец хотел что-то сказать, но в этот момент там, где плескалось, закрякало. Сразу стало всё понятно. Я выдохнул и сел спокойно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Корзина, сплетённая из тонких длинных сосновых щепок одинаковой ширины. Бывают большие двуручные гольтинницы для разных хозяйственных нужд, бывают с одной ручкой, относительно небольшие, для сбора грибов.

2

Таволга вязолистная.

3

Небольшие рыбки с палец длиной, без чешуи.

4

Рыбка с палец длиной, тёмная, с усиками (в отличие от мейвы) и без чешуи.

5

Очень сильно.

6

На охоту на несколько дней с ночёвками в лесных избушках.

7

Залой – заполненная водой низина, соединённая с рекой.

8

Обычно так говорят, когда снасть зацепилась за дно водоёма (камень, траву и т. д.) крючком или грузилом.

9

Жердина – жердь, окорённый и высушенный ствол тонкого длинного деревца. В данном случае к двум жердинам, прибитым к вкопанным в землю столбам, приколачивали штакетины забора. В хозяйстве использовали сосновые, еловые и, реже, осиновые жердины. Сейчас вместо жердин прибивают длинные деревянные бруски, изготовленные на пилораме.

10

При высыхании древесину изводит. Она может выгнуться, вывернуться винтом. Поэтому, например, доски укладывают аккуратно и на поперечные прокладки, положив их через каждый метр-полтора.