Путешествие в решете

Часть 2

Дела задержали меня в Москве, да так, что в своём домике на берегу озера я оказался только через два года. Последние несколько месяцев болел и теперь чувствовал слабость, нежелание ничего делать. Вообще, я заметил, что именно с той моей поездки всё у меня порушилось, и я хотел разобраться, в чём причина.

На первый взгляд в домике все вещи так и лежали, как мы их оставили. Даже постель на столе смята так, словно с неё недавно встали. Правда, пахло нежилым и плесенью. Наводить порядок у меня не было сил. В день приезда я бродил по своему участку в тёплой куртке и шерстяной шапке, хотя стояли хорошие солнечные дни. Подолгу сидел в беседке и смотрел на озеро. На нём лёгкая рябь, золотая в солнечных лучах. Лес тоже жёлтый и красный, кое-где с зелёными соснами. Словно он перенял цвет от озера, поймав на свои листья брызги озёрной краски. По противоположному берегу проехала туда, а потом обратно машина с фургоном, на котором большими буквами написано «Хлеб». И кажется, даже запахло свежим деревенским хлебом. Участок мой весь зарос сухой и серой теперь травой. Она забралась даже в беседку, проросла сквозь щели мосточков. В беседке я нашёл пустую бутылку и вспомнил, как мы тут сидели, весёлые, полные сил. Так просто, от нечего делать, я засунул руку под мосточки и нашёл то, что искал: батарейку, которую потеряла Алёна. Я сжимал её в руке и чему-то улыбался, как улыбаются своим мыслям или поступкам, когда никого нет рядом. В этот момент и появился Петуня. Он ничуть не изменился: резиновые сапоги, энцефалитка, кепка. Глаза быстрые, чёрные, энергичные. Он курил.

– Здорово! Решил навестить старого знакомого, – сказал Петуня. Кажется, его вовсе не удивляло моё странное положение и глупая улыбка: ну, сидит и сидит на корточках, чего такого-то. Мне же пришло в голову, что я похож на гориллу. Вот сейчас запрыгаю на месте, придерживаясь передними длинными лапами, загукаю.

Я кивнул ему и смущённо поднялся.

– А чего писатель-то не приехал?

Оставалось только улыбнуться. А что можно было ответить? Он докурил сигарету и засунул охабчик в пустую бутылку, поставленную мной на стол беседки.

– А я газету принёс про него. Алёна просила передать. – Петуня достал из правого кармана сложенную вчетверо районную газету с чудным названием «Сорока».

– Мы уж эту статью писали да писали. Имя никак не совпадает. Алёна говорит: «псевдоним» и «конспирация». Так и написали. Отвезёшь ему?

Я снова улыбнулся и спросил:

– А кто она такая, эта Алёна?

– Санина баба. Саня уже давно в Москве работает, а тогда в отпуске был. А она на журналиста там учится. И вот как бы практика была.

Саней оказался тот здоровый парень, что подарил нам рыбу. Петуня пересказал мне все деревенские новости. Оказывается, у него на «вышке», наверно в мезонине, есть телескоп, в который он рассматривает уток и гусей на озере, а также противоположный берег и дома жителей. Меня он считал водителем писателя или каким-то подручным. И его не смущало то, что я приехал на такси, а не на своей машине. От сплетен мне стало легче. Петуня помог мне прибраться в домике, обкосил вокруг траву. Я взялся читать газету. Прочитал всю от корки до корки, напоследок проглядев статью «про себя». И ко времени вспомнил о дневниках Анатолия. Удалось их спасти. Петуня уже всё, по его понятиям, ненужное скидал в печь, а не поджёг только потому, что не принёс дров, «чтоб сразу подкинуть». Мы стали кочергой выгребать мусор обратно. Петуня это делал без лишних слов, сосредоточенно, словно так и надо. Наконец мы выловили тетради все в старой золе. Листы у них застарели, скрепки были ржавые. Обложка той тетради, что соприкасалась с чугунной плитой, вся испортилась. Петуня, сдув золу с дневников и взвесив их на руке, спросил уважительно:

– А когда он приедет? Писатель-то.

– Дела, – ответил я.

Печка протопилась, и в домике стало совсем весело. Петуня засобирался домой. Я дал ему, как мне показалось, на пару бутылок водки. Он чуть не подпрыгнул от радости, но потом сдержал себя и сказал небрежно:

– Долги надо отдать.

За ту неделю, что я прожил в деревне, он больше не бывал у меня. Но каждый раз, выходя из домика, я невольно искал на другом берегу дом с «вышкой». Иногда махал в ту сторону рукой, но никак не мог отделаться от ощущения того, что за мной наблюдают сквозь телескоп.

После того, как в моих руках оказались дневники, я почувствовал писательский зуд и уже знал, что не зря приехал. Сначала пришлось восстановить в памяти (чтоб не запутаться) всю нашу поездку с Лазарем. Рассказ губастого, прокол колеса, шиномонтаж. У меня имелись в блокноте короткие путевые записи.

Поспав часа три, утром я засел за дневники. Они нуждались в литературной обработке. Удивляло то, что написанные строчки все были тоненькие, без завитушек и больших букв. Иногда без точек. Прописные буквы Анатолий, по-видимому, просто игнорировал. Однажды он всё-таки употребил прописную, но потом зачеркнул и поставил строчную. Я так увлёкся расшифровкой и обработкой, что не заметил, как ко мне пожаловала одна барышня. Я даже испугался, когда она дотронулась до меня:

– Чего?

– Татьяна, – сказала она, проглотив вторую «т». И я увидел, что у неё нет двух передних зубов.

Одета она неряшливо: в грязную тканевую курточку, толстые чёрные рейтузы и резиновые галоши, сделанные из сапог. Лицо некрасивое, опухшее, с затвердевшими на вид подглазниками. Несмотря на всю неряшливость одежды, фигура у неё была прекрасная.

– Татьяна, – повторила она, снова проглотив «т». Прошла и села на кровать, скрипнув пружинами. Погладила рукой постель. – Через несколько домов от вас живу. Соседка ваша.

И я вспомнил эту Татьяну по рассказам Петуни. Половина сплетен были как раз про неё. Татьяна уже сгубила несколько мужиков – такая уж была несчастливая. Но до сих пор мужикам нравилась. С ней пили, гуляли от жён. Она всегда первая навязчиво приходила в гости к новоприехавшим, если была не в запое. Но самый большой грех её – повесившаяся сестра. Они обе детдомовки, близняшки, приехали в местный колхоз работать. Им дали квартиру в деревянной разрушающейся двухэтажке. Как-то раз выпили. И договорились вместе повеситься. Сестра повесилась, а Татьяна не стала, хотя была и побойчей. Грех её как раз в том, что она буквально заставила сестру покончить жизнь самоубийством. Страшно было и то, что повесилась близняшка, почти точная копия. Было, конечно, следствие, о котором писали всё в той же «Сороке». Если бы я взялся за сплетни Петуни, то, наверно, поставил бы эту Татьяну в центр повествования, сделал бы связующим звеном, цементирующим всё произведение. Но сейчас сплетни были мне неинтересны, я был увлечён дневниками Анатолия. А Татьяна пришла сама и с непрозрачными намёками.

Но нет худа без добра. Мне очень хотелось прочесть начало дневников хоть кому-нибудь. Я покашлял, показывая, что буду читать, сделал паузу. Татьяна качнулась на кровати и, видимо, интуитивно, приняла позу слушателя. В доме и на улице тишина, поэтому казалось, что читаю в пустоту:

– «Я заметил, что мысли лучше всего приходят в голову, когда ты лежишь. Как бы в горизонтальном положении и одновременно словно стоишь – в вертикальном положении. И мысли приходят с двух концов. Как бы система координат, и ты в её центре…»

Татьяна подумала, что я признаюсь ей в любви. Она обхватила меня руками и поцеловала в губы. Я едва отбился от неё и оттолкнул. Она упала и долго лежала на полу без движения, видимо думая, что я буду её бить. Потом зашевелилась и, поднимаясь, сказала:

– Мать мне, когда я маленькой была, сразу говорила: «Смотри, замуж выйдешь, мужик – если что не так – сразу в морду».

– Садись и слушай! – крикнул я, переживая, что теперь от меня будет нести перегаром.

Она послушалась и села. Походила сейчас больше на старую необразованную бабку. Я дождался, пока она успокоится, и продолжил:

– «Чтобы лучше ловить мысли, я вытягиваю руки в стороны. Вот он, крест, взгляд через оптический прицел, который я навожу на людей. Металлическая пластинка в моей голове как антенна ловит любые шорохи и звуки, любые частоты волн. Но сначала я молюсь, я молюсь каждые утро и вечер и знаю только одну молитву, которую оставил крестивший меня священник. Это самая известная молитва. Я впервые прочёл её на клочке бумаги. Букв уже не видно, но я всегда ношу её с собой как память, как святыню: “Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твоё, да придёт Царствие Твоё, да будет воля Твоя, яко на небесах и на земле. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наши, якоже мы оставляем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого”».

Тут я заметил, что Татьяна медленно стала вставать, вытянула лицо своё, выражая этим одновременно и удивление, и понимание. Повертела пальцем у виска и, покачивая головой, так же медленно ушла. И больше ни разу не приходила.

Впечатление, произведённое чтением на местную проститутку, пусть даже усиленное молитвой, порадовало меня. Я сходил на озеро, тщательно умыл лицо и руки и продолжил работу. Теперь, чтоб мне никто не мешал, я запирался. Правда, это была лишняя предосторожность. После посещения Татьяны никто ко мне больше не являлся. Пару раз мне удалось выбраться в магазин за продуктами. Прохожие и продавцы в магазине со мной здоровались, сдержанно улыбались. Что уж она там наговорила, не знаю. Спасибо, что у виска пальцем не крутили. Да и какая разница? Думать про это не хотелось. Я весь был в работе, руки уставали переписывать.

…Дядька называет меня хиппанутым. Я именно хиппанутый. Пробовал быть настоящим хиппи, но на это у меня мозгов не хватает. В нашем городке как-то проходил хипповский фестиваль, я жил в их палаточном лагере, делал всё, что они делают, но своим так и не стал. Девчонки считали меня неопытным малолеткой, парни просто не замечали. Ну и к лучшему – с дырой в голове надо подальше держаться от таких тусовок.

Мать потакала мне, и в школе я учился кое-как, хотя всегда подавал большие надежды. Дядька считал, что он мне вместо отца. Правда, он служил, старый вояка, и появился в моей жизни слишком поздно. Может быть, он любит меня потому, что я был в Чечне. На днях дядька купил себе дорогую машину, а мне подарил свою старую «четвёрку». Продал. В договоре мы написали, что за пятнадцать тысяч, а на самом деле за бутылку водки. Мать испугалась, что я разобьюсь. А я не знал, куда мне ехать. По вечерам залезал в машину, заводил её и включал магнитолу на полную громкость. Соседка, обычно прогуливавшаяся в это время, ругалась:

– И так дышать нечем, а он ещё песни свои завёл!

Я высовывался в открытое окно, глядел на неё и газовал. Она говорила, что вызовет полицию, но никогда не вызывала.

И вот на пилораме, на которой я работаю, произошёл случай, поразивший меня до глубины души. Я вспомнил, что мне тридцать с лишним, хотя чувствую себя на пятнадцать, а строю из себя бывалого старика. Мне даже захотелось написать стихи про смерть Иваныча, но у меня ничего не получилось. Написал только историю.

Иваныч.

Иваныч второй год жил у хромой Валентины Туровой. Жил, правда, не всегда. Пенсию Валентина у него забирала и, пока были деньги, терпела. А потом била и выгоняла. И Иваныч становился бомжом. Но бомжом с паспортом, полисом и снилсом – как он говорил: «всей культурной документацией», которую он всегда носил в нагрудном кармане и берёг. Последнее время Иваныч подрабатывал на пилораме: таскал горбыль, опилок, грузил доски. Не всё пропивал, кое-что приносил, и Валентина его терпела. В этот раз, получив пенсию, Иваныч решил сделать «упреждающий манёвр» и не пошёл к Валентине, а попросился несколько дней пожить на пилораме в сторожке, а потом хотел уехать на родину. Где эта родина, в каком конкретно краю, никто не мог понять. Но по его рассказам выходило, что там большие поля кукурузы, растут яблоки и груши, орехи, много прудов с карасями. Все знали, что Иваныч хочет ехать домой, и денег на выпивку с него не требовали. Но дня через три припекло.

Коля Зараза упал в лужу, стоял спиной к железной печке, обложенной кирпичами и, отклячив заднее место, сушил штаны. От них шёл пар, ткань накалилась и, наверно, жгла кожу. Всем в сторожке, часто промокавшим на улице, когда катали лес, было знакомо это ощущение. Малой – невысокий ростом, кудрявый парень, – раздвинув чашки и тарелки, раскладывал засаленные карты на такой же засаленный стол. Он то и дело грыз ногти, раздумывая, словно дело, занимающее его, было очень важно. Иваныч лежал на нарах боком и иногда громко вздыхал. За столом ещё Макс. Он был в одной майке, на голове его чудом удерживалась почти не надетая шапка. Макс положил в кружку с кипятком сразу три пакетика чая, намотав верёвочки с этикетками на ручку. Чернота в кружке горькая, без сахара. На плюшки, которые приготовила ему жена, он вовсе смотреть не может. Выкурил очередную сигарету и окурок затушил в обрезанную банку из-под пива. Пелену сигаретного дыма тихонько тянет к двери и печи. На висках и лбу у Макса капельки пота – печь в сторожке жарко топится, трещит еловыми дровами. Нагретый железом воздух как в бане. Вот оттуда, от печи, и крикнул Коля:

– Иваныч, давай на бутылку! Зараз сбегаю!

Иваныч, седой старик с красным, оплывшим лицом, сел на нарах. Он, как и Коля, никогда не снимал куртки и своей тёплой бейсболки с ушами. Было удивительно, как ему не жарко.

– Так с мокрой задницей побежишь? – спросил Иваныч и закашлялся.

– А без проблем.

Иваныч пожевал губами. Ему уже давно хотелось выпить, но не было повода. А предприятие, которое он задумал, осуществить в реальной жизни, а не в мечтах было намного сложнее. И Иваныч достал деньги.

Когда Коля ушёл, Макс повернулся в сторону старика и подмигнул ему. Снова закурил. Вся левая рука у Макса в наколках.

Как так получилось, что Иваныч оказался на улице рядом со сторожкой, никто не помнил. Пили три дня, и вот последние полдня, сходивший под себя, плохо пахнущий, Иваныч лежал на улице около пустого баллона для газосварки.

Скорую вызвал Макс. На рассвете он вышел из сторожки всё в той же майке и поёжился от холода. Примораживало. И вдруг с удивлением заметил Иваныча, словно до этого никогда его не видел. Иваныч был без бейсболки, которая лежала чуть на отлёте. Макс пощупал что-то у него на шее и стал звонить по мобильному в скорую.

Именно тогда я решил поехать на его родину вместо него. По правде говоря, я уже давно завидовал, что у человека есть место, куда он может поехать. Я как раз пришёл на смену и на свой страх и риск до скорой успел проверить паспорт Иваныча. Прописка оказалась московской.

Но менять решение было поздно. Куда-то всё равно надо было ехать.

Правда, выехать сразу не удалось: предприниматель, у которого я работал, не хотел отдавать зарплату. Он промурыжил пару недель. И если бы не менты, которые расследовали дело о смерти Иваныча, наверняка остался бы я без денег. А так они брали показания, отпечатки пальцев, особенно у Макса и Коли Заразы. Меня с ними не было (я не мог много пить), поэтому ко мне не придирались. Уезжая, я представил, что можно подумать, что я что-то сделал с Иванычем, а потом смылся.

Выехал рано утром, но заплутал в родном городе. Одно дело ходить пешком по дорожкам, и совсем другое – ездить на машине. Через час езды я собрал кучу матюгов и сигналов объезжающих меня водителей, вспомнил, как управлять автомобилем и все Правила дорожного движения. В автошколе я учился ещё до армии. Помню, сначала ходил без очков, и мастер говорил: «Как слепой ездите! Как слепой ездите». Теперь у меня линзы, которые я не ношу, и купленная медицинская справка. Вообще, я забываю людей, с которыми говорил недавно, часто забываю, что было вчера, но хорошо помню всё, что было до армии. Врачи советуют записывать. Покуролесив по улицам, я оказался в центре города около площади. В машине становилось жарко.

– Девочки, девочки, сюда, наше такси приехало, – закричала молодая женщина в платье, похожем на цыганское. Вслед за ней, подпрыгивая, бежали две маленькие девочки с тоненькими ручками. Третий ребёнок висел у груди в специальном мешке. На спине у женщины виднелся порядочный рюкзак.

Она подошла к машине и, запыхавшись, спросила в открытое окно:

– Это такси?

– Да, такси, – зачем-то ответил я.

– Девочки, вот видите, это наша зелёная машинка. – Она распрямилась и, щурясь от солнца, поправила волосы.

Я вылез, усаживая их, специально взглянул на свою «четвёрку» – она была синего цвета.

Не проехали мы и двадцати метров, как сзади тоненький голос закричал:

– Какать.

И мне пришлось остановиться, заехав одним колесом на газон, и включить аварийку.

Покакала младшая – Агриппина. Женщина, оставив на меня старших девочек, побежала с горшком обратно к площади что-то «удобрять». Видимо, что-то знакомое. Как только мать убежала, девочки заплакали. Младшая кричала, у старшей бесшумно лились слёзы.

Я достал дидж и, сидя на сиденье, стал играть в открытую дверь, стараясь подыгрывать машине, мигающей аварийной сигнализацией. Когда женщина вернулась, она захлопала в ладоши: