«2117». Хантавирус. Сигнатура.
- -
- 100%
- +
Дисклеймер
«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».
ПРОЛОГ. «Борт RH217. Йоханнесбург – Франкфурт»
Ночь над Африкой. Чёрный океан внизу, звёзды вверху. И между ними — одинокая серебристая точка.
Боинг 737, переоборудованный под санитарную авиацию, шёл на эшелоне 350. На фюзеляже — красный крест и надпись «AirMed International». Внутри, за иллюминаторами с затемнёнными стёклами, горел только тусклый аварийный свет.
Салон выглядел как операционная на колёсах. Три ряда кресел для медперсонала, два монитора с зелёными кривыми, стойка с инфузионными насосами. И в центре — изоляционная капсула: прозрачный пластик, алюминиевый каркас, перчаточные порты по бокам. Система подачи кислорода тихо шипела, поддерживая отрицательное давление внутри.
В капсуле лежал человек.
Ему было шестьдесят девять лет. Гражданин Великобритании, бывший инженер-химик, в последние годы — консультант фармацевтической корпорации. Две недели назад он чувствовал себя прекрасно. Теперь его кожа была серо-жёлтой, глаза запали, губы потрескались. Он не спал уже трое суток — не потому, что не хотел, а потому, что дыхание останавливалось каждый раз, когда он закрывал глаза.
— Давление — 90 на 60, — сказала акушерка по имени Анна, косясь на монитор. — Сатурация — 74. Падает.
Медбрат из Кении по имени Джозеф проверил подачу кислорода. Система работала исправно. Капсула была герметична. Пациент получал 10 литров кислорода в минуту — этого хватило бы здоровому человеку, чтобы бежать марафон. А этот просто лежал, и каждые десять секунд датчики фиксировали апноэ.
— Его лёгкие отказывают, — сказал Джозеф.
— У хантавируса нет лёгочной формы, — возразила Анна. — Это вирус почек. Геморрагическая лихорадка с почечным синдромом.
— Скажите это его почкам. Они в порядке.
Правда была в том, что никто из них никогда не видел такого течения болезни. Пациент был единственным лабораторно подтверждённым случаем хантавируса после вспышки на круизном лайнере у берегов Кабо-Верде. На борту того судна оставались ещё сто сорок восемь человек, и трое уже были мертвы. Но ВОЗ заверяла: угроза низкая, ограничения на поездки не нужны, обычные санитарные меры.
Анна тогда поверила. Сейчас — нет.
Монитор пискнул. Сатурация упала до 68 процентов.
— Надо связаться с Франкфуртом, — сказала она. — Посадка через три часа. Может, он не дотянет.
Джозеф кивнул и потянулся к спутниковому телефону. Но не успел.
Пациент открыл глаза.
Это не было пробуждением в привычном смысле. Веки поднялись, но взгляд остался стеклянным, устремлённым в потолок капсулы. Пальцы дёрнулись — раз, другой. Губы зашевелились.
Джозеф наклонился ближе. Он единственный на борту говорил по-суахили — в Найроби это родной язык для половины города.
И он услышал.
Сначала ничего. Просто хрип — воздух проходил через пересохшее горло. Потом слог. Потом слово. Потом целая фраза.
«Hawajihitaji mimi... wanahitaji yule aliyekohoa kwenye bafa».
Джозеф замер.
— Что он сказал? — спросила Анна.
Медбрат перевёл, запинаясь:
— «Им нужен не я. Им нужен тот, кто чихнул в буфете».
Тишина в салоне стала плотной, почти осязаемой.
Затем пациент судорожно вздохнул — один раз, два. Глаза закатились. Монитор запищал на высоких тонах. Сатурация упала до 41 процента. Пульс — до тридцати ударов.
Анна уже открывала перчаточный порт, чтобы дотянуться до пациента, когда Джозеф схватил её за запястье.
— Не открывай.
— Он умирает!
— Если это заразно через воздух — мы все умрём.
Она замерла с рукой на перчатке. Пациент перестал дышать.
Монитор пропищал последний раз — плоская линия. Пульс — ноль. Сатурация — ноль.
В капсуле лежало тело.
— Закрой его, — сказала Анна, опуская руку. — Мы ничего не можем сделать.
Джозеф перевёл взгляд с монитора на прозрачный пластик. Пациент выглядел спокойным. Даже мирным. Никакой агонии, никаких конвульсий — просто остановка.
Но датчик кислорода внутри капсулы показывал ноль процентов.
— Этого не может быть, — сказал Джозеф.
— Что — чего? — не поняла Анна.
— Кислород. Ноль процентов. Система исправна, баллоны полные, клапаны открыты. А внутри капсулы — ноль. Как будто воздух исчез. Кто-то высосал его оттуда.
Анна подошла к монитору экстренной связи. Нажала кнопку вызова наземного диспетчера.
— RH217 вызывает Франкфурт. У нас смерть пациента. Повторяю, смерть пациента. Причина неясна.
В ответ — шипение. Потом голос, мужской, с немецким акцентом:
— RH217, не садитесь во Франкфурте. Перенаправляем вас в Берлин. Клиника Шарите, корпус CBRN. Повторяю — Берлин. Вас встретят.
— Какой корпус? — переспросила Анна. — CBRN? Это же химическая, биологическая, радиологическая защита. Зачем нам туда?
— Не задавайте вопросов. Следуйте указаниям.
— Но у нас погибший. И мы не знаем от чего.
— Поэтому и летите в Берлин.
Связь прервалась.
Джозеф посмотрел на Анну. Анна посмотрела на капсулу.
Тело шестьдесят девять лет, бывший консультант фармкорпорации, единственный лабораторно подтверждённый хантавирус. И фраза на суахили о том, кому на самом деле нужен.
— Тот, кто чихнул в буфете... — повторил Джозеф шёпотом. — О ком он говорил?
Анна не ответила.
Три часа спустя самолёт приземлился в Берлине. Не в основном терминале — на отдельной площадке, окружённой бетонными блоками и колючей проволокой. Два чёрных внедорожника с мигалками стояли под крылом. Люди в полных костюмах биологической защиты выгрузили капсулу и увезли на каталке в здание без окон.
Ровно через сорок минут патологоанатом клиники Шарите по имени доктор Эрика Фогель начала вскрытие.
Тело было чистым. Никаких внешних повреждений. Никаких признаков борьбы. Никаких укусов грызунов — классического пути передачи хантавируса.
Она открыла грудную клетку и увидела лёгкие.
Они были не розовыми, не красными, даже не чёрными от курения. Они были серыми. Твёрдыми. Как будто кто-то заменил живую ткань на влажный цемент.
— Что это? — спросила ассистентка.
Фогель молча вырезала фрагмент ткани и поместила под электронный микроскоп. Изображение появилось на экране.
Альвеолы — лёгочные пузырьки, которые должны быть пустыми или заполненными воздухом, — были забиты. Не жидкостью, не кровью, не воспалительным экссудатом. А кристаллическими структурами. Идеально правильной формы. Похожими на снежинки, но с геометрией, которую Фогель видела только в учебниках по нанотехнологиям.
— Что это за хрень? — выдохнула ассистентка.
Фогель не ответила. Она перешла к сердцу. Разрезала лёгочную артерию.
Там был тромб. Большой, плотный, почти полностью перекрывающий кровоток.
— Вот причина смерти, — сказала Фогель. — Массивная тромбоэмболия лёгочной артерии.
— Но при хантавирусе нет тромбов такого размера, — возразила ассистентка. — Геморрагическая лихорадка — это кровотечения, а не свёртываемость.
Фогель сняла перчатки и взяла телефон. Набрала номер, который ей дали вместе с указанием о вскрытии.
— Доктор Фогель. Я закончила.
— Что у него? — спросил голос на другом конце провода.
— Он умер от тромба, которого не могло у него быть. И в лёгких — кристаллы. Я таких раньше не видела. Это не вирус.
Голос помолчал.
— Уничтожьте образцы. Отчёт сделайте стандартный: сердечная недостаточность на фоне вирусной инфекции. Никаких кристаллов.
— Но…
— Никаких кристаллов, доктор Фогель. Завтра на вашем счету будет бонус. Всё остальное вас не касается.
Связь оборвалась.
Фогель долго смотрела на экран — на снежинки в лёгких мёртвого человека. Потом выключила микроскоп.
Она была хорошим врачом. Но она была ещё и матерью-одиночкой с ипотекой и двумя детьми в частной школе.
Образцы были уничтожены.
Кроме одного — того, который она успела спрятать в пластиковый контейнер и положить в карман халата, пока ассистентка отвлеклась.
Четыре часа спустя. Женева. Набережная Вильсон, 12.
Кира Соболева сидела в своей съёмной квартире с чашкой холодного чая и смотрела на экран ноутбука. На часах было три утра.
Она не спала почти сутки — сначала разбирала отчёты с Кабо-Верде, потом читала противоречивые сводки ВОЗ, потом наткнулась на короткое сообщение в закрытом канале медицинской авиации: «RH217 перенаправлен в Берлин. Пациент скончался. Причина — тромб, несовместимый с первичным диагнозом».
Кира не была вирусологом. Она была аналитиком паттернов — человеком, который видел то, что не складывалось. Три года назад она работала в европейском агентстве по расследованию гибридных угроз. До этого — полевым координатором в «Врачах без границ». Она видела вспышки в Руанде, Нигерии, на Филиппинах. Она научилась отличать реальную эпидемию от искусственной паники.
И это, чёрт возьми, пахло искусственным.
Она открыла отчёт, присланный анонимным источником из Берлина — тот самый, с данными вскрытия, которые «были уничтожены».
Хантавирус. Лабораторное подтверждение. Мужчина, 69 лет. Причина смерти: массивный тромб лёгочной артерии. Дополнительно: кристаллические включения в альвеолах. Природа неизвестна.
Кира прокрутила ниже. Там был текст на суахили — слова, записанные медбратом Джозефом.
«Hawajihitaji mimi. Wanahitaji yule aliyekohoa kwenye bafa».
Машинный перевод внизу страницы: «Им нужен не я. Им нужен тот, кто чихнул в буфете».
Кира положила телефон на стол и уставилась в потолок.
«Тот, кто чихнул в буфете». Не «кто укусил», не «кто был рядом», не «кто принёс заразу из джунглей». Чихнул в буфете. То есть — на лайнере. Во время еды.
Она подумала о трёх мёртвых пассажирах на Hondius. О запрете высадки. О ВОЗ, которая повторяла «риск низкий, ограничения не нужны».
Она подумала о том, что этот британец был единственным лабораторно подтверждённым случаем, а остальные так и числились «подозрительными».
Она подумала о тромбе, которого не может быть при хантавирусе.
И о кристаллах в лёгких, которые исчезли из отчёта, но попали к ней на стол.
Кира взяла телефон. Нашла контакт. Нажала вызов.
Три гудка. Четыре. Пять.
— Кира. Три часа ночи, — голос был хриплым, сонным, но в нём чувствовалась тревога.
Сэм Диаз. Единственный человек, который мог понять, о чём она говорит, не переспрашивая.
— Сэм. Он не умер от вируса.
— Кто?
— Британец. Единственный подтверждённый хантавирус с Hondius. Его везли в Берлин, но он умер в воздухе.
— И от чего он умер?
— Тромб. Массивный тромб лёгочной артерии.
Пауза. Сэм проснулся окончательно. Она слышала, как он сел на кровати.
— При хантавирусе не бывает тромбов такого размера. Геморрагическая лихорадка — это кровотечения. Противоположность свёртываемости.
— Я знаю.
— Тогда что, чёрт возьми, происходит?
Кира посмотрела на фразу на суахили, всё ещё открытую на экране.
— Не знаю. Но перед смертью он сказал кое-что странное. Медбрат записал.
— Что именно?
Она прочитала. Сэм молчал.
— Это имеет смысл только в одном случае, — наконец сказал он.
— В каком?
— Если они проверяли не его. Если он был случайной жертвой. А настоящая цель — тот, кто ещё на борту. Тот, кто чихнул в буфете. Кто-то, кто является носителем, но не болеет.
— Ты думаешь, это биологическое оружие?
— Я думаю, Кира, что хантавирус не мутирует сам по себе в лёгочный тромб с кристаллами. Кто-то сделал это намеренно. И если они всё ещё на том лайнере…
— То вспышка не закончена, — закончила она за него.
В трубке было слышно только дыхание.
— Кира, — сказал Сэм. — Не вмешивайся. Если я прав, то люди, которые это сделали, не остановятся перед тем, чтобы убрать свидетелей.
— Слишком поздно, Сэм. Завтра я лечу на Кабо-Верде. ВОЗ посылает меня «проверить санитарные условия».
— Это ловушка.
— Знаю.
Она сбросила вызов, выключила ноутбук и подошла к окну.
Женева спала. Фонари отражались в чёрной воде озера. Где-то там, на юго-запад, за четыре тысячи километров, стоял на якоре лайнер со 149 людьми. Трое уже были мертвы. Несколько госпитализированы. И никому не было дела до того, что кто-то чихнул в буфете.
Кира закрыла шторы.
Она знала, что не должна ехать. Знала, что это подстава. Знала, что её могут убить.
Но она знала ещё кое-что: если такие люди, как она, не будут копать там, где им приказано не копать, то мир очень быстро станет местом, где правду говорит только тот, у кого самый громкий голос.
А самые громкие голоса всегда принадлежат тем, кто платит за эфир.
Она легла, но не сомкнула глаз.
За стеной тикали часы. Каждое тиканье отмеряло время до того момента, когда она ступит на борт самолёта в неизвестность.
И когда она закроет глаза в последний раз перед вылетом, то увидит не темноту, а фразу на суахили, которая не давала ей покоя.
«Им нужен не я. Им нужен тот, кто чихнул в буфете».
Кому нужен? И зачем? И почему ВОЗ говорит «риск низкий», когда на лайнере уже трое мертвецов?
Она не знала ответов. Но была уверена в одном: через неделю она их получит.
Или не получит никогда.
ЧАСТЬ I. «КЛАССИЧЕСКАЯ СХЕМА»
ГЛАВА 1.«Женевский коридор»
Штаб-квартира Всемирной организации здравоохранения в Женеве — это здание, которое пытается выглядеть дружелюбным, но у него плохо получается. Стеклянные фасады, флаги всех стран-участниц, зелень вокруг. Архитектор явно хотел сказать: «Мы открыты, мы прозрачны, мы здесь, чтобы помогать». Но внутри — коридоры, которые петляют, двери, которые не подписаны, и воздух, который пахнет дезинфекцией и бюрократией. Как в больнице и правительстве одновременно.
Кира Соболева прошла через металлодетектор в 8:47 утра. На три минуты раньше назначенного времени — привычка, выработанная годами полевой работы. Всегда приходи чуть раньше. Осмотрись. Отметь выходы.
Она не была в этом здании почти год. Последний раз — когда давала показания по вспышке в Руанде. Тогда всё прошло чисто: она назвала факты, комиссия кивнула, отчёт лёг в папку с грифом «для служебного пользования». Никто не задавал лишних вопросов. Никто не смотрел на неё так, как смотрел сейчас охранник на пропускном пункте — чуть дольше, чем нужно. Будто проверял не документ, а её лицо.
— Восьмой этаж, конференц-зал С, — сказал он, возвращая пластиковую карту. — Вас ждут.
Не «вас ожидают», не «пройдите, пожалуйста». Просто — «вас ждут». С намёком.
Лифт пах озоном и старым ковролином. Кира нажала кнопку «8» и посмотрела на своё отражение в полированной стали. Тридцать пять лет. Тёмные волосы собраны в низкий хвост. Под глазами — тени от бессонной ночи. Она не спала после звонка Сэму. Не могла. Фраза на суахили врезалась в память, как заноза.
Двери открылись. Коридор восьмого этажа был пуст. Только таблички на дверях: «Финансовый отдел», «Отдел кадров», «Архив». И в конце — «Конференц-зал С». Без окон. Как почти всё в этом здании.
Она постучала. Вошла.
Внутри было четверо.
За длинным столом из светлого дерева сидели три человека в строгих костюмах. Кира узнала двоих: Марта Шнайдер, юридический советник ВОЗ, женщина с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось. Пьер Дюбуа, глава отдела коммуникаций — мятый, нервный, с пятном от кофе на галстуке. И третий — незнакомый азиат в идеально выглаженной рубашке, без пиджака, с бейджем, который Кира не успела прочитать.
Но главным был не за столом.
Главный стоял у окна — единственного в этой комнате, выходящего во внутренний двор. Человек с седыми волосами, зачёсанными назад, в тёмно-синем костюме без единой складки. Ему было под семьдесят, но держался он как военный — прямая спина, чуть развёрнутые плечи. Когда Кира вошла, он повернулся, и она сразу узнала его.
Ханс Клюге.
Глава европейского офиса ВОЗ. Живая легенда. Человек, переживший три пандемии: свиной грипп, Эболу, COVID. Он давал пресс-конференции, когда мир рушился. Он говорил «не паникуйте», и люди почему-то слушали. Он был тем редким бюрократом, который внушал доверие просто тем, что не выглядел как бюрократ.
И сейчас он смотрел на Киру так, будто оценивал — стоит ли тратить на неё время.
— Мисс Соболева, — сказал он. Голос низкий, с лёгким немецким акцентом. — Проходите, садитесь. У нас мало времени.
Кира села на свободный стул напротив троицы в костюмах. Клюге остался стоять у окна — так он оказывался выше всех. Классический приём доминирования.
— Вы знаете, зачем мы вас вызвали, — сказал он. Это не было вопросом.
— Предполагаю, что это связано с круизным лайнером у берегов Кабо-Верде, — ответила Кира.
Клюге кивнул, как учитель, довольный ученицей.
— Hondius. 149 человек на борту. Трое погибших. Несколько госпитализированы. Местные власти ввели карантин, запретили высадку. Общественность начинает нервничать.
— Правильно делает, — сказала Кира.
Тишина. Марта Шнайдер поджала губы. Пьер Дюбуа заёрзал. Азиат в рубашке не изменил выражения лица.
Клюге улыбнулся — уголками губ, без тепла.
— Мы не собираемся сеять панику, мисс Соболева. Предварительный анализ показывает обычную кишечную инфекцию. Возможно, норовирус. Возможно, что-то ещё. Но это не пандемия.
— Тогда зачем я здесь?
— Вы здесь, потому что нужно провести формальную проверку санитарных условий на борту. Убедиться, что нет нарушений, которые могли привести к вспышке. Составить отчёт. Успокоить общественность.
Кира слушала его внимательно. Слишком внимательно. Потому что слова Клюге звучали правильно — ровно так, как должен говорить чиновник, который хочет закрыть вопрос. Но что-то было не так.
— Почему я? — спросила она.
— Вы аналитик паттернов, — ответил Клюге. — Вы видите то, что не складывается. А здесь всё складывается. Не ищите проблему там, где её нет.
Вот оно. «Не ищите проблему там, где её нет».
Кира слышала эту фразу раньше. Она всегда предшествовала проблемам. Крупным.
— Когда вылет? — спросила она.
— Сегодня вечером. Рейс Женева — Дакар, затем пересадка на Кабо-Верде. Все документы у секретаря.
Клюге подошёл к столу, взял папку из тёмного картона и протянул Кире. Она взяла. Папка была лёгкой — внутри явно не было ничего, кроме формальных бумаг.
— Вы вернётесь через три дня, — сказал Клюге. — Напишете отчёт. Мы его опубликуем. И все успокоятся.
Он сказал «мы его опубликуем». Не «вы напишете и мы опубликуем». А — «мы его опубликуем». Как будто отчёт напишут без неё.
Кира кивнула. Встала. Взяла папку.
— Хорошо. Я подготовлюсь.
Она повернулась к двери, но на полпути остановилась.
— Доктор Клюге. Можно один вопрос?
— Да.
— Почему тромб?
Тишина стала ватной. Марта Шнайдер переглянулась с Пьером Дюбуа. Азиат в рубашке впервые за всё время шевельнулся — чуть наклонил голову, будто прислушиваясь.
Клюге не изменил лица.
— Что вы имеете в виду? — спросил он.
— Британец, которого везли в Берлин. Единственный лабораторно подтверждённый хантавирус. Он умер в воздухе от тромба. При хантавирусе такого не бывает. Я просто подумала... может быть, это важно?
Клюге смотрел на неё несколько секунд. Его глаза были светло-голубыми — почти бесцветными — и не выражали ровным счётом ничего.
— Мисс Соболева, — сказал он мягко. — Вы не вирусолог. Вы аналитик. Не пытайтесь ставить диагнозы. Занимайтесь своей работой.
Кира вышла в коридор, и дверь за ней закрылась с тихим, но отчётливым щелчком.
Она прошла половину коридора, когда её окликнули.
— Мисс Соболева.
Она обернулась. Из-за угла вышел молодой человек — лет тридцати, в дешёвом сером костюме, с тонкими руками и быстрыми глазами. Он выглядел так, будто только что выбежал из туалета, но пытался сохранить достоинство.
— Вы кто? — спросила Кира.
— Никто, — ответил он так быстро, что это прозвучало честно. — Помощник. Один из. Я не должен с вами говорить.
— Тогда зачем говорите?
Он оглянулся на дверь конференц-зала — закрыта, не слышно. Потом посмотрел по сторонам — коридор пуст.
— Потому что я видел, как это работает. Три года назад я был в команде, которая готовила отчёт по вспышке в Индонезии. Тогда тоже говорили «норовирус». Потом умерли двадцать три человека. А отчёт... отчёт всё равно сказал «норовирус». И никто ничего не расследовал.
Кира молчала. Она знала об этой вспышке. Читала отчёт. Действительно «норовирус». Действительно закрыто. Действительно двадцать три трупа.
— К чему вы клоните? — спросила она.
Молодой человек подошёл ближе. От него пахло дешёвым одеколоном и страхом.
— Он отправил вас туда не для того, чтобы вы что-то нашли. Он отправил вас туда, чтобы вы ничего не нашли. Это формальность. Понимаете? Вы едете писать бумажку, которая подтвердит то, что они уже решили.
— А что они решили?
— Что риск низкий. Что ограничения не нужны. Что всё под контролем. Что люди могут ездить в круизы, тратить деньги, не бояться. А те, кто умер — просто не повезло. Кишечная инфекция. Пожилые. Сердце.
Кира посмотрела на папку в руке. Тёмный картон. Герб ВОЗ. И внутри — пустые бланки для отчёта, которые она должна будет заполнить.
— Почему вы мне это говорите? — спросила она.
Молодой человек пожал плечами.
— Потому что вы выглядите как человек, который не любит, когда ему врут. Таких здесь немного. Может быть, вы что-то найдёте. А может быть, нет. Но хотя бы попытаетесь. А мы с вами оба знаем, что «они» не пытаются.
Он развернулся и ушёл так же быстро, как появился. Шаги затихли в конце коридора.
Кира осталась стоять с папкой в руке.
Она открыла её. Внутри — билет на вечерний рейс, копия мандата ВОЗ, бланк аккредитации для портовых властей, список контактов на Кабо-Верде. И короткая инструкция на трёх страницах.
Ни слова о вирусе. Ни слова о трёх мертвецах. Ни слова о тромбе и кристаллах.
Только «проверить санитарные условия».
Она захлопнула папку и пошла к лифту.
На улице её ждало такси — обычная женевская «Тойота» с жёлтыми шашечками. Кира села на заднее сиденье, назвала адрес своей квартиры в квартале Пленпале, и водитель — пожилой африканец с седой бородой — кивнул и тронулся с места.
Первые пять минут всё было нормально. Потом Кира заметила его.
Чёрный внедорожник. «Мерседес G-Class». С дипломатическими номерами — на синем фоне белые буквы «CD» (Corps Diplomatique). Он ехал в двух машинах позади, не приближаясь, не отставая.
Кира проверила: может, просто маршрут совпадает? Свернули направо — внедорожник тоже. Проехали перекрёсток — тоже. Через три квартала она попросила водителя свернуть не туда, куда нужно — в объезд, через промышленную зону.
Внедорожник повернул следом.
— Monsieur, — сказала Кира водителю. — Вы видите эту машину сзади? Чёрный джип.
Старик взглянул в зеркало заднего вида и сразу стал серьёзным.
— Да, мадам. Уже час.
— Можете их оторвать?
— Попробую.
Они нырнули в подземный парковый тоннель, проскочили жёлтый свет, свернули во дворы. Внедорожник не отставал. Будто знал маршрут заранее. Будто им было всё равно, заметит их Кира или нет.
Они выехали к её улице. Кира расплатилась наличными — не хотела оставлять след картой — и вышла из машины, даже не дожидаясь сдачи.
Чёрный внедорожник проехал мимо, не останавливаясь. Но когда Кира уже открывала дверь подъезда, он показался снова — медленно проехал по противоположной стороне улицы, как хищник, который не спешит.
Она зашла внутрь. Поднялась на свой этаж. Выглянула в окно.
«Мерседес» стоял прямо напротив, у тротуара. Двигатель работал. В салоне было темно.
Кира отошла от окна и села на диван.
Папка лежала на журнальном столике. Тёмный картон. Герб ВОЗ. Билет на вечерний рейс.
Она взяла телефон. Написала Сэму:
«ВОЗ отправляет меня на Кабо-Верде. Проверить санитарные условия. Официальная версия — норовирус. Неофициально — или я плохой аналитик, или меня подставили».
Через минуту ответ:
«Тебе не кажется. Это подстава. Ещё вопросы?»
«За мной следит чёрный внедорожник с дипломатическими номерами. Что думаешь?»
«Думаю, что ты уже в игре. А в игре, Кира, либо бьют первым, либо отыгрывают по правилам, которые написаны не тобой».
Она убрала телефон.