Бензоколонка 68
- -
- 100%
- +
ДИСКЛЕЙМЕР
«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».
Пролог
Февральская метель залепляла стёкла. Геннадий Смирнов вылез из кабины, хлопнул дверью. Дыхание вырывалось белым паром, оседало инеем на усах. Дорога исчезла — только белая пелена и красные габаритные огни его фуры, мерцающие сквозь снег. Ветер бил в лицо, забирался под куртку, леденил руки. Смирнов поёжился, поднял воротник.
Он обошёл прицеп, проверил колёса. Левое заднее чуть спустило — накачивать на первой же заправке. Он пнул колесо носком сапога, прислушался. Шипения не было, просто медленный спуск. Старая резина, надо менять, но он всё откладывал.
Он выпрямился, оглянулся на фуру. «Скания» двадцать третьего года, синяя, с белой полосой, в пробеге уже под триста тысяч. Двадцать лет за рулём — он знал каждую царапину на кабине, каждый звук мотора, каждую яму на этой трассе. Трасса М68 — Екатеринбург — Пермь — Ижевск — Казань. Он проехал её больше тысячи раз. И сейчас, в два часа ночи, в метель, он знал, что до Чайковского ещё сорок километров. А до следующей заправки — все пятьдесят. Бензина в баках едва хватит, если подкачать колесо и ехать экономно, не дергать.
Он уже собирался лезть в кабину за насосом, когда увидел свет.
Там, за деревьями, в гуще чёрного леса, горел одинокий жёлтый огонь. Мерцал, пробивался сквозь метель, как сигнал с того берега. Смирнов замер, прищурился. Он знал эту трассу как свои пять пальцев. Здесь не должно было быть никакого света. Только лес, болото и старая дорога, заросшая за десятилетия. Он проезжал это место вчера, позавчера, год назад. Никакой заправки. Никакого жилья.
Он потянулся в кабину за фонариком. Включил — луч упёрся в белое месиво, в снежинки, которые падали, как мошкара, кружили, слепили. Он посмотрел на телефон — связи нет. Только «нет сети» в углу экрана. Он сжал телефон в ладони, убрал в карман.
Метель усиливалась. Через час дорогу может заметать совсем. Если не доедет до города — застрянет, замёрзнет. Он уже знал такое: пять лет назад у Воткинска простоял двенадцать часов, едва не околел, пока трактор не вытащил.
Он посмотрел на свет в лесу ещё раз. Жёлтый. Тёплый. Ровный.
И пошёл.
Снег хрустел под ботинками, увязал по щиколотку. Смирнов пробирался между сосен, держа фонарик в вытянутой руке, но тот почти не давал света — только белое марево. Он шёл по следу, который оставлял за собой, а ветер заметал его за секунды.
Свет становился ближе — он выходил на поляну, где стояла старая бензоколонка.
Две колонки, ржавые, выцветшие, с потёками мазута на бетонном основании. Над входом — вывеска с облупившейся краской: «68». Цифры прогнулись, буквы почти стёрлись. Окошко светилось жёлтым. Стекло запотело, но внутри кто-то двигался — тень скользнула за стойкой.
Смирнов остановился в десяти метрах. Он не помнил этой заправки. Ни разу за двадцать лет. А он останавливался на каждом километре — пил чай в придорожных кафе, разговаривал с дальнобойщиками, заправлялся на всех станциях от Перми до Казани. Но этой — никогда. Будто она выросла из земли сегодня. Будто ждала его.
Он подошёл ближе, толкнул дверь. Та открылась с хриплым скрипом, петли заржавели.
Внутри было тепло и сухо. Пахло соляркой, старым деревом и ещё чем-то сладковатым — то ли ванилью, то ли горелым сахаром. Стойка из тёмного дерева, на ней — тетрадь в чёрной обложке, потёртая, углы замяты. Лампочка под потолком гудела, качалась от сквозняка, отбрасывала длинные тени на стены.
За стойкой стоял человек.
В маске. Чёрная ткань закрывала лицо полностью, только глаза. Смирнов не увидел ничего — ни возраста, ни пола, ни эмоций. Человек стоял неподвижно, как восковая фигура, руки лежали на стойке.
— Бензин есть? — спросил Смирнов. Голос прозвучал хрипло. Горло пересохло.
Человек кивнул. Молча. Развернулся к колонке, взял шланг. Жесты были спокойными, размеренными. Смирнов уже хотел спросить, сколько стоит, как вдруг заметил на стене камеру. Маленькая, чёрная, с красным огоньком. В углу. Смотрела прямо на него.
— У меня фура на обочине, — сказал он. — Я сейчас подгоню.
Он развернулся к двери. И в этот момент услышал шаг сзади. Тихий. Быстрый. Беззвучный на деревянном полу — почти невесомый.
Удар пришёлся в затылок.
Вспышка. Белая. Потом тёмная. Мир перевернулся. Смирнов почувствовал, как колени подгибаются, как пол уходит из-под ног, как стойка уплывает куда-то вверх. Он упал лицом вниз, ударился скулой о дощатый настил, почувствовал вкус крови на губах. В ушах звенело, как после взрыва.
Человек взял его за ноги. И потащил.
Смирнов попытался закричать, но язык не слушался, из горла вырвался только хрип. Он слышал только скрип снега под сапогами человека, своё шумное дыхание и гул ветра за стенами. Холод ударил в лицо, когда его вытащили из заправки. Волокли по снегу, через поляну, к его фуре.
Он понял это, когда увидел габаритные огни. Свои огни. Своя фура. Машина, в которой он провёл последние три недели, его дом на колёсах, его кровать, его запах, его хлеб. Он узнал царапину на крыле, след от ржавчины на двери, запах дизеля и горячего масла.
Человек открыл дверцу кабины. Затащил Смирнова внутрь, усадил за руль. Голова Смирнова безвольно откинулась, скула раскроилась о руль, кровь залила приборную панель. Он попытался поднять руку — не получилось. Пальцы не слушались. Он смотрел вперёд, на дорогу, которой не было видно из-за метели.
Человек вышел. Через секунду в кабину потянуло запахом бензина — резким, удушающим. Жидкость хлынула на сиденье, на пол, на куртку Смирнова. Он почувствовал, как намокает одежда, как холод сменяется жжением.
Человек стоял за стеклом. Смотрел на него. Глаза в маске — пустые, холодные.
Потом чиркнула зажигалка.
Пламя упало на сиденье. Смирнов успел увидеть, как огонь побежал по ткани, как задымилась его куртка, как пламя лизнуло руки. Он попытался закричать, но горло перехватило. Только хрип.
Мир стал оранжевым. Горячим. Звенящим.
Потом жгучим.
Он перестал чувствовать боль, когда пламя дошло до лица.
Человек в маске стоял в пяти метрах, глядя, как горит фура. Снег таял вокруг, пар поднимался к небу. Стекло кабины лопнуло, из щелей вырвался язык огня. Запах горелого пластика и солярки смешался с ветром. Фура горела ярко, освещая поляну, освещая лес, освещая лицо человека в маске.
Человек развернулся. Пошёл обратно к заправке.
Внутри было всё так же — тепло, сухо, лампочка гудит. Человек подошёл к стойке, открыл тетрадь. Перелистнул несколько страниц. На одной из них были имена. Столбик. Аккуратным почерком. Чёрными чернилами. Даты.
Человек взял ручку и вписал внизу:
«Смирнов Г.В. — 14.02.2026 — крест».
Провёл пальцем по строчкам, по аккуратным столбцам имён. Каждое — человек, которого нужно было убрать. Или спасти. Тетрадь была единственным свидетельством. Бумага — старый способ. Надёжный. Не перехватить по сети, не стереть одним нажатием. Только так — без цифровых следов.Он знал это. Он знал, зачем она здесь.
Потом посмотрел на самое дно страницы. Там уже было имя без даты:
«Гордеева А.С.»
Он обвёл его пальцем. Медленно. Задумчиво. Имя было вписано не его рукой. Другой почерк. Чуть наклонённый влево. Буква «А» с петлёй сверху. Мужской. Он знал, кто это. И он знал, что эта тетрадь — единственное, что связывает всех, кто должен исчезнуть. Всех, кто знал слишком много. Всех, кто мог разрушить сеть. Всех, кто уже мёртв — и тех, кому ещё предстояло умереть.
Он положил руку на страницу, прикрыл имя, словно пряча его. И закрыл тетрадь.
В этот момент камера видеонаблюдения в углу моргнула красным огоньком. Человек поднял голову. Посмотрел прямо в объектив. Маска скрывала лицо, но за стеклом, в мутном отражении, на секунду проступили черты. Женские. Тонкие брови, скулы, прищур глаз. Она усмехнулась одними глазами — и выключила камеру.
Метель выла за стенами. Фура догорала на обочине. Пламя лизало небо, дым смешивался со снегом. А заправка «68» стояла в темноте, скрытая снегом, как будто её никогда и не было. Только тетрадь на стойке с одним именем без креста и пустым местом рядом с ним.
ЧАСТЬ 1. КРАСНАЯ ТОЧКА
Глава 1
Будильник зазвенел в 3:55. Алиса открыла глаза, не глядя на экран, и нажала кнопку — на ощупь, привычным движением, отработанным за два года одиночества. В комнате было темно и холодно. Батареи в хрущёвке едва грели, за окном мороз висел в воздухе плотной серой пеленой, подсвеченной фонарём. Она лежала несколько секунд, глядя в потолок, на котором лопнула краска и образовался тёмный узор, похожий на карту. Она знала этот потолок наизусть — смотрела на него каждое утро уже два года, каждый раз думая, что надо бы позвонить в управляющую компанию, но так и не позвонила.
В квартире было тихо. Обычно она включала радио, чтобы заполнить пустоту, но сегодня не стала. Она села на кровати, свесила ноги на пол, поёжилась от холода. В углу комнаты висел портрет мужа в рамке — она сняла его со стены через полгода после похорон, но так и не убрала в шкаф. Просто перевесила в угол, чтобы не видеть каждое утро. Но всё равно видела — каждый раз, когда поднимала глаза. Его лицо, улыбку, тот самый взгляд, каким он смотрел на неё в последний рейс.
«Если я не вернусь, не ищи меня», — сказал он тогда. Она думала, это шутка. Евгений всегда шутил перед выездом, чтобы разрядить обстановку, чтобы она не волновалась. Но в тот раз он не улыбнулся. Она вспомнила это сейчас, сидя на краю кровати, и по спине пробежал холод. Тогда, два года назад, она не придала значения. Просто обняла его, поцеловала в щёку, сказала: «Возвращайся». А он ушёл, хлопнул дверью, и она больше никогда его не видела.
Алиса встала, натянула старые джинсы, свитер с растянутым воротом, поверх — плотную флисовую куртку. Она не смотрела в зеркало, когда проходила мимо. Не хотела видеть свои глаза — красные от недосыпа, с тёмными кругами. Ей было тридцать четыре, но выглядела она на все сорок. Два года за рулём, бесконечные рейсы, бессонные ночи в кабине, холодный кофе и бутерброды на заправках — всё это оставляло следы. Она не красилась, не стриглась, не ходила в спортзал. У неё не было на это сил. И желания.
На кухне она заварила чай — крепкий, чёрный, с сахаром. Выпила стоя, глядя в окно. Двор был пуст, только снег, фонари и редкие следы шин на сугробах. Пермь спала. Она переехала сюда пять лет назад, когда вышла замуж за Евгения. Он был водителем, как и она. Они познакомились на базе в Екатеринбурге, где она только начинала работать — новенькая, зелёная, единственная женщина среди мужиков. А он уже был опытным, возил грузы по всей стране. Он подошёл к ней на заправке, когда она не могла завести фуру в мороз, и сказал: «Дай я, а то ручки отморозишь». Он был старше на шесть лет, смеялся громко, пах табаком и дизелем. Она влюбилась сразу. Через год они поженились, через два купили эту квартиру — крошечную, в панельной хрущёвке, но свою. Она уволилась с базы, чтобы сидеть дома. Думала, что так будет всегда. А через три года он не вернулся.
Она поставила кружку в раковину, взяла ключи и вышла. На лестничной клетке пахло сыростью и табаком. Сосед сверху, дядька с больным сердцем, курил на площадке, не выходя на улицу. Она спустилась по лестнице, вышла во двор, где мороз ударил в лицо, обжёг щёки. Она не любила это время — когда нечем занять руки и голову, когда мысли лезут сами собой, напоминая о том, что она старалась забыть.
Автобаза находилась на окраине Перми, у старого завода, который уже десять лет не работал. Туда можно было добраться только на маршрутке, и Алиса ездила с одной пересадкой, каждый раз слушая одни и те же песни в наушниках. Она приехала на базу в 4:15, когда на стоянке уже стояло несколько фур, заведённых, готовых к рейсу. Диспетчер, толстый мужчина с вечно хмурым лицом, даже не поднял головы, когда она зашла в кабинет, просто кивнул на накладную. Алиса взяла документы, проверила груз — двадцать паллет с автозапчастями для «КамАЗа». Ящики были закреплены, упакованы в термоусадочную плёнку. Она обошла фуру, проверила колёса, уровень масла, антифриз. Всё было в порядке.
Её фура — белый MAN с красной полосой, бортовой номер Р-068 — стояла в углу стоянки. Она знала эту машину лучше, чем свою квартиру. Знала, как она ведёт себя на мокрой дороге, как реагирует на резкие повороты, как шумит двигатель на пятой передаче, как пахнет внутри — смесью дизеля, пластика и её собственного парфюма, который она не меняла уже три года. Это был её дом, её крепость, её единственное место, где она чувствовала себя спокойно. Она провела в этой кабине больше времени, чем в своей квартире, за последние два года. Спала в ней, ела в ней, плакала в ней, когда никто не видел. Но об этом никто не знал. Она не позволяла себе слёз с тех пор, как похоронила мужа. Цинковый гроб, закрытый, её не пустили смотреть. «ДТП, всё серьёзно». Она взяла урну, похоронила. А теперь он был просто фотографией в углу.
Она села за руль, включила зажигание. Мотор завёлся с пол-оборота, ровно загудел, стрелка температуры поползла вверх. Алиса подождала десять минут, пока двигатель прогреется, и вырулила со стоянки.
Выезд на трассу М68 был за десять километров от базы — через промзону, через железнодорожный переезд и бетонный мост над рекой. Она проехала всё это на автомате, не думая, не глядя по сторонам. Руки сами крутили руль, ноги сами переключали передачи. Она знала этот путь до каждого поворота. Трасса была пуста, только редкие фуры проносились в темноте. Навигатор показывал: до Ижевска 240 километров. Алиса включила радио и откинулась на спинку сиденья. Диктор говорил о погоде — мороз сохранится, метель начнётся к вечеру. Потом перешли к новостям.
«В ночь на 14 февраля на 68-м километре трассы М68 была обнаружена сгоревшая фура. Внутри кабины найдено тело водителя. Личность погибшего пока не установлена, но, по предварительным данным, это мужчина около пятидесяти лет. Причина пожара — возгорание в кабине, предположительно короткое замыкание».
Алиса протянула руку и выключила радио. Она не хотела слушать про сгоревшие фуры. Она не хотела слышать про смерть на дороге, про короткие замыкания, про тела в кабинах. Она видела это слишком много раз. Она сама чуть не сгорела два года назад, когда у неё заклинило тормоза на спуске и она влетела в отбойник. Тогда, после гибели мужа, она вернулась на трассу через три недели. Ей нужны были деньги. Ей нужно было чем-то занять голову. Она взяла первый же рейс, какой дали — запчасти в Екатеринбург. И врезалась на мокрой дороге, не справилась с управлением. Фура завалилась на бок, двигатель заклинило, из-под капота повалил дым. Она выбралась через разбитое стекло, ободрала руки до крови, но выжила. С тех пор она боялась огня.
Но 68-й километр. Она знала это место. Там ничего нет — только лес, болото и старая грунтовка, заросшая. Ни заправок, ни кафе, ни постов. Она проезжала мимо сотни раз. Она сбросила скорость, когда увидела указатель.
За километр до места она заметила следы на снегу. Шины. Свежие, чёткие. Они уходили с дороги влево, в лес, на грунтовку, которая вела к старому лесному массиву. Алиса сбросила скорость до тридцати. Она смотрела на следы — они были глубокие, тяжёлые. Фура. Большая машина. И она не просто съехала с дороги — её затащили.
Она затормозила на обочине. Сидела в кабине, глядя на следы. Сердце билось быстрее. Она понимала, что не должна была останавливаться. Но что-то заставляло её смотреть. На месте происшествия уже никого не было. Только чёрное пятно на асфальте и обгоревшие куски пластика. Снег вокруг был чёрным от сажи. Пахло гарью.
Алиса смотрела на это несколько секунд. Потом перевела взгляд в зеркало заднего вида.
Фары. Чёрный джип. Вдвухстах метрах позади. Она не видела его раньше. Но он был там. И шёл за ней ровно на той же дистанции. Она нажала на газ. Джип держался сзади. Она нажала до ста, до ста десяти. Джип шёл следом. Она свернула на заправку «Лукойл». Джип проехал мимо. Тёмные стёкла, без номеров. Она не увидела лица.
Она выключила двигатель. Руки дрожали. Она сидела в кабине несколько минут, глядя, как снег падает на стекло. Потом вышла, зашла в кафе при заправке. За стойкой сидела пожилая женщина, перебирала бумаги. Алиса взяла кофе, села у окна. На стойке лежала газета. Заголовок: «На трассе М68 за 20 лет пропало 18 дальнобойщиков». Она взяла газету, развернула. Статья была на третьей странице. На карте красными кружками отмечены места исчезновений — все в радиусе семи километров. И последнее имя в списке — Смирнов Геннадий Викторович, 14 февраля 2026 года.
Она читала статью, сжимая газету. В ней говорилось, что исчезновения начались ещё в 2006 году. Водители пропадали каждый год-два, всегда в одном и том же коридоре. Официальная версия — ДТП, падение в Каму, уход в запой. Но неофициально — среди дальнобойщиков ходили слухи о странной заправке, которая появлялась в метель и исчезала вместе с теми, кто туда заходил.
Алиса перечитала эту фразу трижды. Странная заправка. Она смотрела в окно. Метель ещё не началась, но ветер уже поднимал снег с полей. Она убрала газету в сумку, допила кофе, вышла из кафе. Подошла к фуре, открыла дверцу. И замерла.
На пассажирском сиденье лежал листок бумаги. Белый, сложенный пополам. Она не клала его туда. Она не открывала дверь, пока была в кафе. Она развернула листок. Внутри было написано чёрной ручкой, аккуратным почерком:
«Ты проехала мимо. Ты видела. Не ищи правду. Она убьёт тебя».
Алиса стояла в морозе, держала в руках эту записку, и смотрела на дорогу, где исчез чёрный джип. Она не знала, кто это написал. Но она знала одно — это не совпадение. Кто-то знал, что она будет здесь. Кто-то знал, что она остановится. Кто-то знал её имя.
Она села в фуру, завела двигатель. Выехала на трассу. В зеркале — пустота. Но она знала — это только начало.
Глава 2
Алиса сидела в кафе при заправке, сжимая в руках газету так, что бумага хрустела. Кофе остыл, она не заметила — слишком вцепилась в статью, перечитывая одни и те же строки по десять раз. Смирнов Геннадий Викторович — последний в списке, его имя было напечатано жирным шрифтом, как будто редактор хотел, чтобы никто не пропустил. Но до него было ещё семнадцать имён. Семнадцать фамилий, семнадцать дат, семнадцать крестиков в конце каждой строки.
Она вела пальцем по столбцу, читала каждое имя, каждый год, каждую короткую пометку: «Никитин И.П., 2006», «Козлов Д.А., 2008», «Морозов С.И., 2010», «Зуев М.А., 2012», «Попов А.Н., 2014», «Соколов В.В., 2016», «Фёдоров И.Е., 2018», «Григорьев Н.С., 2020», «Васильев П.К., 2022», «Кузнецов А.А., 2024» — и так далее, через каждые два года, как по расписанию. Все мужчины. Все дальнобойщики. Все в возрасте от сорока до шестидесяти лет. Все исчезли в радиусе семи километров — между 65-м и 72-м километром трассы М68.
Алиса поднесла газету ближе к свету, всматриваясь в мелкий шрифт, в сноски, в короткие абзацы под каждым именем. Официальная версия для каждого случая была одна и та же, словно писали под копирку, словно кто-то специально придумывал стандартные объяснения, чтобы скрыть что-то более страшное. «ДТП, предположительное падение в реку Кама», — читала она. «Предположительный уход в запой», — гласила следующая строка. «Предположительный побег от кредиторов». В двух случаях вообще было написано «пропал без вести, обстоятельства не установлены». Восемнадцать человек. За двадцать лет. И ни одно дело не было раскрыто.
Она смотрела на карту в статье — схематичный рисунок трассы с красными кружками, которые отмечали места исчезновений. Кружки висели на дороге, как капли крови на белой карте. Все они сгруппировались в одном коридоре, в одном лесном массиве. Там, где сегодня утром она проезжала мимо сгоревшей фуры. Там, где остались только чёрное пятно на асфальте и запах гари.
Алиса сглотнула, отложила газету, потянулась к сумке. Рука дрожала, когда она расстёгивала молнию. Она не знала, почему вдруг вспомнила об этом. Просто картинка всплыла в голове — как Евгений сидел на кухне, в их маленькой пермской квартире, за две недели до того, как уехал в последний рейс. Он сидел за столом, уставленным чашками и тарелками, и чертил что-то на старой карте. Она тогда зашла с чаем, спросила: «Что ты делаешь?» А он улыбнулся, быстро сложил карту и сунул в бардачок своей дорожной сумки. «Так, ничего, маршрут прокладываю», — сказал он. Она не придала значения. Он всегда что-то чертил, всегда проверял дороги, всегда возился с бумагами перед выездом. Профессиональная привычка, думала она. Он был водителем с двадцатилетним стажем, знал каждую трассу на Урале, мог проложить маршрут без навигатора по памяти.
Но сейчас она вспомнила его глаза. В тот вечер он смотрел на неё не так, как обычно. В его взгляде было что-то тревожное, какая-то тень, которую она не заметила тогда, потому что привыкла доверять ему. Он всегда был уверенным, спокойным, знал, что делает. А тут — растерянность? Или страх? Она не знала. Она не спросила. Она просто подала ему чай и поцеловала в щёку.
Алиса достала из бардачка старую карту, сложенную вчетверо, потёртую на сгибах, с жёлтыми краями от времени. Она нашла её в вещах мужа через месяц после его гибели, когда разбирала шкаф. Он оставил после себя немного: старая куртка, пара книг, записная книжка с адресами и эта карта. Она хотела выбросить её вместе с остальным, но почему-то оставила. Просто сунула в бардачок и забыла на два года.
Теперь она развернула карту на столе. Трасса М68 — от Перми до Ижевска, через Чайковский, Воткинск, Елабугу, Нижнекамск. Она провела пальцем по изгибам дороги, по отметкам городов, по зелёным массивам лесов, которые на карте были изображены штриховкой. И на 68-м километре, ровно на том месте, где сегодня нашли сгоревшую фуру, была нарисована красная точка.
Маленькая. Круглая. Без подписи. Без даты. Без объяснений. Просто точка.
Алиса смотрела на неё, не дыша. Она видела эту карту сотни раз — складывала и разворачивала, когда искала нужный маршрут, когда сверялась с навигатором, когда просто сидела в кабине в ожидании выезда. И никогда не замечала эту точку. Или замечала, но не придавала значения? Она не помнила. Карта была старой, потёртой, красная краска выцвела и почти сливалась с коричневым фоном. Но сейчас, после газеты, после сгоревшего водителя, после записки, которая лежала у неё в сумке, она поняла — это не случайно. Евгений знал об этом месте. Он отметил его на карте. Зачем?
Она провела пальцем по точке, смахнула пыль. Краска была старая, потрескавшаяся, но не стёртая. Он нарисовал её не вчера и не год назад. Скорее всего, года три или четыре назад. Может, он тоже знал про ту заправку? Может, он тоже слышал слухи, которые ходили среди дальнобойщиков? Или он был там? Она вдруг осознала, что не знает, где он бывал, что видел, с кем говорил. Он никогда не рассказывал ей о своих рейсах. Никогда не делился тем, что видел на дороге. Она не спрашивала. Доверяла. А теперь сидела здесь, в придорожном кафе, с его картой, с его точкой на 68-м километре, и думала: он знал о пропавших водителях? Он знал, что там происходит? Может, поэтому он и не вернулся? Может, он тоже должен был исчезнуть, но вместо этого инсценировал свою смерть?
Она отогнала эту мысль, но она не уходила. Она засела в голове, как заноза. Она сжала карту в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся, как края врезаются в кожу. В висках стучало. Она подняла глаза на окно кафе, но не видела дороги — только своё отражение, бледное, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, которые она уже месяц не стригла. Ей было тридцать четыре, но она чувствовала себя на пятьдесят. Усталость — это мягкое слово. Она просто была пустой внутри, как выжженная земля.
Она перевела взгляд на точку на карте, потом снова на газету, на список имён. Все они были дальнобойщиками. Все они исчезли на этом участке. И она тоже дальнобойщица. Она тоже ездит по этой трассе. Она тоже женщина, но в списке только мужчины. Пока только мужчины. Но её имя было в тетради. Та тетрадь, которую она видела на колонке в прологе. Там было написано: «Гордеева А.С.». Без креста. Но она была в списке. Смирнов был в списке — и он мёртв.
Она оторвала взгляд от карты и посмотрела в окно. Дорога была пуста. Метель ещё не началась, но ветер уже поднимал снежные вихри, гнал позёмку по асфальту, заносил следы шин. Она хотела уже встать, убрать карту в сумку, уехать — просто забыть, как забывала всё последние два года. Вернуться в свою фуру, нажать на газ, доехать до Ижевска, сдать груз, получить деньги, поехать обратно. Рутина. Единственное, что она умела делать.