Чистилище
- -
- 100%
- +
ДИСКЛЕЙМЕР
«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».
ПРОЛОГ. «Генерал на кухне»
Москва, Котловка. Район на юго-западе, где сталинские дома соседствуют с хрущёвками, а тишину дворов нарушает только редкий шум машин с Нахимовского проспекта. Квартал тихий, почти спальный. Те, кто живёт здесь, вышли на пенсию давно, детей вырастили, внуков дождались. Им не нужны ни метро, ни торговые центры, ни ночные клубы. Им нужен только покой.
Дом номер семнадцать по улице Дмитрия Ульянова — пятиэтажка из серого силикатного кирпича, с облупившейся краской на подъездах и ржавыми козырьками над входами. Его построили в 1963 году, и с тех пор капитальный ремонт здесь был только один раз — в девяностых, когда кто-то из жильцов пробил потолок и год судился с ЖЭКом. С тех пор никто ничего не менял. Те же лестничные клетки с запахом кошачьей мочи и старой пыли. Те же почтовые ящики, в которых годами лежат газеты за 2018 год. Те же двери — крашенные зелёной краской, с номерами из выцветших бумажек, приклеенных на скотч.
Второй этаж, квартира двадцать два.
Неприметная дверь, ничем не отличающаяся от соседних. Никаких табличек, никаких указателей. Только старый, ещё советский глазок — потускневший, в каёмке из облупившегося пластика. И маленькая замочная скважина, в которую любой желающий мог бы заглянуть, если бы ему пришло в голову подглядывать за бывшим генерал-полковником войск РХБЗ России. Но никто не заглядывал. Потому что никто не знал, кто живёт за этой дверью. А те, кто знал, не хотели вспоминать.
Внутри — типичная квартира пенсионера. Прихожая с вешалкой, на которой висит старое пальто с генеральскими погонами — последний раз он надевал его на 9 Мая четыре года назад, когда ещё мог пройти по Красной площади в колонне ветеранов. Коридор, стены которого увешаны грамотами, дипломами и благодарственными письмами — Министерство обороны, Академия Генштаба, Войска РХБЗ. Большая комната с книжным шкафом, где собраны тома по военной химии, микробиологии и токсикологии — всё на русском, часть на немецком, потому что Петров служил в Группе советских войск в Германии. Кухня — маленькая, с газовой плитой, холодильником «Минск» 1985 года выпуска и круглым столом, покрытым клеёнкой.
На этом стуле, за этим столом, его и нашли.
Соседка по площадке, Галина Петровна, услышала крик в одиннадцать утра. Она вышла на лестничную клетку, накинув халат поверх ночной рубашки, и увидела Антонину Петрову, жену генерала, которая стояла в дверях своей квартиры и держалась за косяк, как за спасательный круг.
— Тонечка, что случилось? — спросила Галина Петровна.
— Он... он не дышит, — сказала Антонина. — Станислав... он не дышит.
Вдох. Выдох.
Галина Петровна перекрестилась. Потом перешагнула порог и пошла на кухню.
Станислав Петров, 87 лет, генерал-полковник в отставке, бывший начальник войск радиационной, химической и биологической защиты Вооружённых сил России. Ветеран Чернобыля — участвовал в ликвидации последствий аварии в 1986 году, лично выезжал в зону отчуждения, руководил работами по дезактивации техники и территории. Награждён орденами Красной Звезды, «За службу Родине в Вооружённых Силах СССР» III степени, медалью «За боевые заслуги». Человек, чья подпись стояла под документами, которые до сих пор хранятся в архивах с грифом «Совершенно секретно». Человек, который знал, что такое настоящая химическая война, потому что готовился к ней сорок лет — сначала как солдат, потом как офицер, потом как начальник.
Он сидел на кухонном стуле с прямой спиной. При жизни он всегда сидел прямо — возраст не согнул его, болезни не сломали. Даже когда Артрит скручивал пальцы, даже когда давление подскакивало до двухсот, он держал спину так, будто на его плечах всё ещё были генеральские погоны, а впереди — смотр войск на Красной площади.
Но сейчас прямая спина выглядела неестественно. Мёртвое тело не может сидеть прямо. Оно расслабляется, обмякает, сползает набок. Мышцы теряют тонус, позвоночник перестаёт быть опорой. Если на стуле сидит мёртвый человек, он либо повиснет, либо завалится на сторону. Исключений нет.
Петров не завалился. Он сидел так же прямо, как при жизни. Голова чуть наклонена вперёд, руки на коленях — левая поверх правой. Глаза открыты, устремлены в стену, туда, где висела старая фотография: Чернобыль, 1986 год, молодой Петров в химзащитном костюме, рядом с ним — его сослуживцы, среди которых был совсем молодой Ибрагим Сиссе, тогда ещё капитан из Сенегала, по обмену опытом.
Сейчас Сиссе был полковником. И он летел в Москву, не зная, что его наставник уже мёртв.
Скорая приехала через двадцать минут. Антонина набрала 03, как только поняла, что муж не дышит, — руки тряслись, пальцы промахивались мимо кнопок старого кнопочного телефона. Диспетчер, спокойным голосом, каким говорят о погоде, спросила: «Что случилось?» — «Муж не дышит», — ответила Антонина. — «Сколько ему лет?» — «Восемьдесят семь». — «Сердце?» — «Всю жизнь было здоровое». — «Скорая будет через двадцать минут. Откройте дверь».
Фельдшер, молодой парень с больничной маской на пол-лица, вошёл в квартиру, осмотрел тело, проверил пульс, заглянул в глаза. Покачал головой.
— Смерть наступила примерно час назад, — сказал он. — Отёк лёгких. Или тромб. Точно скажет патологоанатом.
— Он не жаловался на сердце, — повторила Антонина.
— В таком возрасте не жаловаться — это нормально, — ответил фельдшер. — Капитан полиции уже едет. Примет заявление, откроет дело. Формальности.
Капитан полиции приехал через сорок минут. Молодой, в новеньком мундире, с блокнотом и автоматической ручкой. Он записал показания Антонины — «ушла в ванную, вернулась, а он уже сидел с остекленевшими глазами». Осмотрел квартиру — дверь заперта изнутри на задвижку, окно закрыто, форточка тоже. Никаких следов взлома, борьбы, чужого присутствия.
На кухонном столе он заметил аптечку — раскрытую, с выдвинутым ящиком. Внутри — стандартный набор пенсионера: валидол, нитроглицерин, аспирин, парацетамол, корвалол. И два пустых места. Капитан пересчитал упаковки, посмотрел на этикетки.
— Дигоксин пропал, — сказал он. — Сердечный гликозид. При передозировке — остановка сердца.
— Откуда у него дигоксин? — спросила Антонина. — Ему не назначали.
— Может быть, сам купил. Или кто-то дал. Вы не знаете?
Антонина покачала головой.
Капитан записал в блокноте: «Предположительная причина смерти — самоубийство путём передозировки сердечного препарата. Тело направляется на судмедэкспертизу».
Никто не спросил, зачем 87-летнему генералу, который пережил Чернобыль, два военных конфликта и развал страны, убивать себя на кухне, не попрощавшись с женой, не оставив записки. Никто не обратил внимания на блокнот, лежащий у стены, за батареей — выпал из рук, упал, забылся.
Никто, кроме патологоанатома.
В Москве, в одном из корпусов Бюро судебно-медицинской экспертизы, на холодном металлическом столе лежало тело генерала Петрова. Патологоанатом, седой мужчина лет шестидесяти, работавший в системе Минобороны ещё с советских времён, разрезал грудную клетку, извлёк сердце и замер.
Сердце было чистым. Ни рубцов, ни атеросклеротических бляшек, ни истончённых стенок. Сердце восьмидесятисемилетнего мужчины, который всю жизнь проработал в войсках РХБЗ, контактировал с химикатами, дважды облучался в Чернобыле, должно было выглядеть иначе — изношенным, больным, почти мёртвым. Но оно было здоровым.
Он взял кровь из сонной артерии, отправил на токсикологический анализ. Результат пришёл через четыре часа — дигоксина нет. Ноль.
Таблетки пропали, но не были приняты.
Патологоанатом написал в заключении: «Смерть наступила от острой сердечной недостаточности на фоне эмоционального стресса. Данных за отравление не получено». Потом поднял ручку, чтобы поставить подпись, и замер. В кабинете было тихо — только холодильники гудели в соседней комнате.
Он вынул из заключения лист с анализом крови. Спрятал в карман халата. Написал новую бумажку — стандартную, без упоминания токсикологии. Подписал. Поставил печать.
Через час он позвонил по номеру, который помнил наизусть ещё с девяностых.
— Ибрагим, — сказал он. — Твой генерал мёртв. Но это не сердце. И не таблетки. Кто-то убил его прежде, чем он успел рассказать, что видел в Арзамасе-80.
— Что он видел? — спросил голос на другом конце провода.
— Не знаю. Но перед смертью он оставил тебе голосовое сообщение. Проверь телефон.
Связь оборвалась.
Ибрагим Сиссе, полковник армии Сенегала, человек, который пережил Мали, ЦАР, шесть командировок в горячие точки и одну встречу с людьми Гераклита в Майами, стоял в аэропорту Дакара и смотрел на экран телефона.
Входящий вызов. Станислав Петров. Два дня назад. Пропущенный — Сиссе был на совещании и не услышал.
Он нажал на сообщение.
Голос Петрова — старческий, с одышкой, но узнаваемый. Тот самый командирский голос, который в 1986 году говорил: «Вперёд, я за вами». Теперь этот голос шептал, как заговорщик:
— Ибрагим... это я. Не верь, что я сам. Меня убьют. Скоро. Ищи «Арзамас-80». Там, где мы были в восемьдесят шестом. Не ЧАЭС — другой полигон. Там есть бункер. В бункере — лаборатория. Они работают до сих пор. Только вместо ядерной бомбы — не вирус... 2117 — это не конец. 2118 — это чистилище. Передай тем, кто — ты знаешь кому.
Сообщение оборвалось. Дальше — только шипение, и запись закончилась.
Сиссе убрал телефон. Посмотрел на часы. В Москве было около трёх утра.
Он изменил маршрут — вместо Лиссабона полетел в Москву. Рейс «Аэрофлота» Дакар — Москва, с пересадкой в Касабланке. Двенадцать часов в воздухе. Он не спал. Всё прокручивал в голове слова «Арзамас-80», «бункер», «чистилище».
Он прилетел в Шереметьево в десять утра. Взял такси до Котловки. Дорога заняла час — московские пробки не щадили никого, даже полковников с африканских спецзаданий.
Дом семнадцать. Подъезд второй. Второй этаж. Квартира двадцать два.
На двери висела бумажка — «Опечатано. Следственный комитет. Вход воспрещён». Но Сиссе не спрашивал разрешения — он открыл замок отмычкой, которую носил в кармане куртки со времён службы в Мали. Профессиональная привычка, которая сейчас стала жизненно необходимой.
Внутри пахло лекарствами и смертью. Запах, который Сиссе знал слишком хорошо.
Он прошёл на кухню. Стол пуст. Аптечка закрыта. Ни блокнота, ни ручки, ни бумаги. Полиция изъяла всё, что показалось уликами.
Но Сиссе не был полицейским. Он был полковником разведки. Он знал, что улики не всегда лежат на виду.
Он опустился на колени, заглянул под батарею — старую, чугунную, с отслоившейся краской.
Блокнот лежал там. Маленький, с твёрдой обложкой, исписанный мелким, старческим почерком. Сиссе поднял его, открыл на последней странице, где запись датирована тремя днями до смерти.
«Они хотят, чтобы я молчал. Но в "Арзамасе-80" я видел то, чего не должны видеть живые. 2117 — это не конец. 2118 — это чистилище. Не вирус — комары. Они выпустят их, когда наступит время. Спасайте тех, кто ещё может дышать. Станислав».
Сиссе перечитал дважды. Потом трижды.
Комары.
Не вирус — комары.
Он вспомнил слова Петрова из голосового сообщения — «новый вектор». Вектор — в биологии это организм, который переносит инфекцию от одного хозяина к другому. Комары — идеальные переносчики. Их тысячи, они незаметны, они проникают везде. И они не вызывают подозрений — кто обратит внимание на укус комара в Африке?
Но в Москве? В Казани? В Европе?
Сиссе закрыл блокнот, спрятал во внутренний карман.
Он вышел из квартиры, запер дверь отмычкой — чтобы никто не заметил, что опечатка нарушена. Спустился по лестнице.
На улице его ждала машина — та же, что привезла из аэропорта. Водитель, молодой парень, которого Сиссе нанял через знакомых в Дакаре, не задавал вопросов.
— В гостиницу? — спросил он.
— Нет, — ответил Сиссе. — В Женеву. Билет на ближайший рейс.
— А багаж?
— Всё со мной.
Он сел в машину, достал спутниковый телефон — тот самый, который Кира подарила ему после Майами, сказав «на всякий случай».
Набрал номер.
Один гудок. Два. Три.
— Сиссе? — голос Киры — сонный, но уже напряжённый. Она всегда отвечала после третьего гудка, даже в четыре утра.
— Кира, слушай меня внимательно, — сказал он. — Вторая книга начинается в Москве. Я только что вышел из квартиры Петрова. Генерал мёртв. Его убили, как Родригеса, как Хейза, как ван дер Берга.
— Я знаю, я видела новости, — ответила Кира. — Российская пресса пишет о самоубийстве.
— Пишут ложь. Перед смертью он звонил мне. Оставил сообщение. Я нашёл его блокнот. Он пишет о «Арзамасе-80», о бункере, о лаборатории, которая работает до сих пор. И о комарах.
— Комарах?
— Новый вектор. Не вирус в вентиляции, а живые переносчики. Комары, Киры. Тысячи комаров, заражённых 2118.
— 2118?
— Это не конец, Кира. 2117 был тестом. 2118 — это чистилище. Мы думали, мы остановили Гераклита в Майами, мы ошибались. Они только начали.
Тишина в трубке. Сиссе слышал, как Кира дышит — тяжело, неровно, как перед прыжком в холодную воду.
— Я лечу в Женеву, — сказал он. — Собирай команду. Сэма, Хадижу, Глухаря, Zee. Лёха пусть наймёт частный самолёт. Я нашёл, что Гераклит готовит.
— Что?
— Это хуже, чем Hondius. Хуже, чем Crown of the Seas. Генерал назвал это "чистилищем". И я начинаю понимать почему.
Он отключился.
Машина въехала на трассу, ведущую в Шереметьево. Позади осталась Москва — серая, бесконечная, равнодушная. Впереди — Женева. И неизвестность.
Сиссе посмотрел в окно. За стеклом проплывали новостройки, торговые центры, рекламные щиты — на одном было написано крупными буквами: «Зенит» — «Барселона». Билеты в продаже. Стадион в Казани. 40 000 зрителей.
Через три дня.
— Успеем? — спросил он у пустоты.
Никто не ответил.
Но Сиссе знал: у них нет другого выбора. Гераклит уже запустил механизм. Кто-то заплатил за смерть 40 000 человек, чтобы обвалить рынки и заработать миллиарды. А команда «Сигнал» была единственной, кто мог это остановить.
Он закрыл глаза. Уснуть не получилось — перед глазами стояло лицо Петрова. Живого, каким он помнил его по Чернобылю. С генеральским жезлом в руке и уверенностью в голосе.
«Вперёд, я за вами».
Теперь он был впереди.
ЧАСТЬ I. «СТАРЫЙ ДОЛГ»
ГЛАВА 1. «Генеральские похороны»
Москва, Троекуровское кладбище. 11:47 утра.
Середина мая выдалась на удивление тёплой — такого не помнили старожилы. Воздух прогрелся до двадцати градусов, но небо было серым, низким, будто накрыло город бетонной плитой. Ни солнца, ни дождя — только белесая мгла, которая висела над кладбищем как саван. Деревья только начали распускаться — мелкие липкие листочки покрывали ветви жиденькой зеленью, не давая тени. Ветер гнал по аллеям прошлогоднюю листву, сухую, коричневую, которая шуршала под ногами, как шепот толпы.
Автоматические ворота открывались медленно, со скрежетом, пропуская одну машину за другой. Чёрные правительственные лимузины, «Мерседесы» с тонировкой, несколько автобусов с военными в парадной форме. И одна старая «Волга», которая держалась в конце колонны, будто стеснялась своего возраста и потертого кузова.
За рулём «Волги» сидел полковник Ибрагим Сиссе. Он прилетел в Москву накануне вечером, взял машину напрокат в аэропорту Внуково — единственном, где не потребовали международных прав, довольствуясь удостоверением военного атташе. Старенькая «Волга» пахла бензином и дешёвым освежителем воздуха, подвеска скрипела на каждой кочке, а дворники работали с интервалом, который не поддавался никакой логике. Но она ехала. И это было главное.
Сиссе не хотел привлекать внимание. В Москве его знали — по линии военного сотрудничества Россия—Сенегал, по совместным учениям, по обмену опытом в области химической защиты. Но сейчас он был не официальным лицом, скрепящим межправительственные соглашения. Сейчас он был человеком, который пришёл проститься с наставником.
И ещё — человеком, который пришёл присмотреться.
Он припарковался в сотне метров от места церемонии — подальше от основного скопления машин, чтобы не засвечивать номер, который был взят на подставную фирму через Лёху. Вышел, поправил галстук — тёмно-синий, строгий, без рисунка. Надел тёмные очки, хотя солнца не было. Очки скрывали направление взгляда. Профессиональная привычка.
Троекуровское кладбище было одним из самых престижных в Москве — здесь хоронили военачальников, героев России, крупных чиновников. За каждым памятником стояла целая жизнь, иногда — целая эпоха. Сосны и берёзы росли вперемежку с мраморными стелами и гранитными надгробиями. Дорожки были выложены плиткой, за которой тщательно ухаживали — ни соринки, ни опавшего листа.
Место для генерала Петрова выбрали на центральной аллее — неподалёку от могилы другого известного военачальника, чьё имя Сиссе не стал запоминать. Здесь было тихо. Даже ветер, казалось, затих, уважая торжественность момента.
Сиссе подошёл к ограждению, за которым уже собрались первые скорбящие.
Официальная церемония началась в полдень. Гроб — открытый, как того требовал воинский устав — стоял на постаменте, задрапированном чёрной тканью с красной каймой. В изголовье — подушка с наградами. Ордена Красной Звезды, «За службу Родине в Вооружённых Силах СССР», медали «За боевые заслуги», «Ветеран Вооружённых Сил», знак «Участник ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС».
Петров лежал в гробу в генеральском мундире — при всех регалиях, при погонах, с кортиком на поясе. Его лицо выглядело восковым, неживым, но черты сохранили ту самую прямоту, которую Сиссе помнил много лет. Прямой нос, волевой подбородок, губы, сжатые так, будто генерал до последнего хотел что-то сказать, но не успел.
Рядом с гробом — жена, Антонина Петрова. 85 лет, маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Она не плакала. Она сидела на стуле, который поставили для неё сотрудники ритуальной службы, и смотрела на мужа. Иногда она подносила платок к глазам, но слёз не было. У неё кончились слёзы ещё до похорон — в ту самую минуту, когда она нашла его на кухне, с открытыми глазами и прямой спиной. Теперь осталась только пустота. И тишина, которую никто не мог заполнить.
За гробом — почётный караул. Четверо военных в парадной форме, с карабинами наперевес. Их лица были одинаково каменными — ни эмоций, ни усталости, ни даже обычного для таких мероприятий интереса. Они стояли как статуи. Такими их научили быть.
Сиссе стал в третьем ряду, за спинами высокопоставленных военных — генералов, полковников, нескольких гражданских в дорогих костюмах. Он ни с кем не заговаривал, не представлялся, не объяснял своего присутствия. Он просто стоял и смотрел.
И слушал.
В первом ряду, сразу за вдовой, он заметил людей, которых знал по прошлой жизни. Человек с седыми усами — генерал-полковник Михаил Сергеевич Ковалёв, бывший заместитель министра обороны по вопросам вооружений. Когда-то он курировал программу РХБЗ. Теперь — советник в одной из госкорпораций, но формально до сих пор числился в кадрах. Рядом с Ковалёвым — другой генерал, моложе, с гладко выбритым черепом и пронзительными глазами. Сиссе знал его как начальника управления специальных проектов. Имя не всплывало в памяти — только кодовое прозвище «Директор». При жизни Петрова он бывал у него дома — Антонина жаловалась, что эти визиты всегда заканчивались тем, что муж запирался в кабинете и не выходил до утра.
Среди гражданских выделялся один — высокий, худой, с длинными пальцами пианиста и безупречным костюмом от Brioni. Он стоял чуть поодаль от основной группы, будто не хотел смешиваться. В руке — трость с серебряным набалдашником, хотя хромоты Сиссе не заметил. Аксессуар. Статус. Или способ занять руки.
Сиссе присмотрелся. Лицо казалось знакомым — где-то он его видел. В архивах? На фотографиях, которые показывала Хадижа? В отчётах о расследовании Гераклита?
Человек повернул голову, и солнечный блик скользнул по его лицу. Сиссе узнал скулы, разрез глаз, прищур. Это был тот самый «советник», который фигурировал в документах Доктор Соль. Тот, кто получал деньги от офшоров «Купели». Тот, кто числился в списке 2118.
У Сиссе похолодело за воротником.
Он опустил взгляд, чтобы не выдать себя. Сделал вид, что поправляет галстук. Отступил на полшага назад, за спину высокого полковника в шинели.
Наблюдатель приказал себе дышать ровно.
Церемонию вёл военный дирижёр — грузный мужчина с басом, который перекрывал ветер. Он сказал несколько дежурных фраз о «безвременной кончине», о «верности воинскому долгу», о «безупречной службе Родине». Потом слово дали Ковалёву.
Ковалёв вышел к микрофону, развернул лист бумаги — заранее написанную речь. Голос его дрожал — то ли от возраста, то ли от волнения, то ли от искренней скорби.
— Станислав Иванович был для меня не просто коллегой, — начал он. — Он был учителем. Он был человеком, который в самые трудные минуты не терял присутствия духа. Чернобыль... мы все помним Чернобыль. Там, на месте аварии, он принял на себя ответственность, когда другие отступали.
Кто-то из военных кашлянул. Кто-то переступил с ноги на ногу.
— Он участвовал в создании системы химической защиты, которой до сих пор нет аналогов в мире. Его работы в области биологической безопасности легли в основу многих закрытых программ, которые... — Ковалёв запнулся, посмотрел на бумажку. — Которые до сих пор остаются засекреченными.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Но главное — он был Человеком. С большой буквы. И мы будем помнить его таким.
Ковалёв отошёл от микрофона. Аплодисментов не было — на похоронах не аплодируют. Только молчание. И шелест флагов, приспущенных над гробом.
Сиссе заметил их, когда Ковалёв закончил речь. Двое мужчин в штатском — серые костюмы, белые рубашки, никаких галстуков. Они стояли в стороне от основной толпы, у старой сосны, чьи корни вздыбили асфальт. Один — высокий, с залысинами, лет пятидесяти. Второй — плотный, коренастый, с бычьей шеей и короткой стрижкой, под которой угадывался череп, привычный к каске.
Они не подходили к гробу. Не выражали соболезнований вдове. Не обменивались рукопожатиями с генералами. Они просто стояли и смотрели. И делали фото.
Высокий держал телефон — обычный смартфон в чёрном чехле — и методично снимал. Не лица — Сиссе заметил, что объектив направлен чуть выше, в сторону толпы. Он снимал не людей, а их расположение. Кто с кем стоит, кто с кем разговаривает, кто подходит к гробу в какой последовательности.
Второй, коренастый, просто смотрел. Но взгляд его был не рассеянным — цепким, профессиональным, как у человека, который привык запоминать лица.
Сиссе отвернулся, сделал вид, что копается в кармане — ищет платок или ключи. Пальцами выудил телефон, навёл объектив на отражение в стекле соседнего памятника — полированный гранит давал зеркальную поверхность, достаточную для того, чтобы разглядеть лица.
Он сделал три снимка. Потом убрал телефон.
И замер.
Потому что в одном из этих лиц он узнал человека, которого не мог узнать.
Его звали Андрей Викторович Суворов. Сиссе познакомился с ним в 2015 году, на учениях «Запад-2015», где Сенегал был приглашён в качестве наблюдателя. Суворов представлял ГРУ — Главное разведывательное управление — и курировал вопросы биологической безопасности на учениях.
Высокий, с залысинами, в сером костюме — он почти не изменился за одиннадцать лет. Та же манера держать голову чуть наклонённой, будто прислушиваясь к чему-то, чего не слышат другие. Тот же взгляд — спокойный, оценивающий, лишённый эмоций.
В 2020 году, как сообщали российские новости, полковник Суворов погиб в автокатастрофе под Рязанью. Машина вылетела с трассы и загорелась. Тело обгорело до неузнаваемости, но экспертиза ДНК подтвердила — это был он. Похороны прошли закрытые, на них допускали только родственников. Сиссе не был на них — тогда он служил в Мали, и до вестей из России ему не было дела.
Суворов погиб. Его не стало. Так писали в новостях.
А сейчас он стоял у сосны на Троекуровском кладбище, делал фотографии скорбящих и не подходил к гробу.
Сиссе почувствовал, как холод пробежал по спине. Этот холод он знал — он приходил всегда перед опасностью. В Мали, когда колонна попала в засаду. В ЦАР, когда снайпер целился в голову. В Майами, когда Кира вдохнула аэрозоль и перестала дышать.