- -
- 100%
- +
ДИСКЛЕЙМЕР
«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».
ПРОЛОГ
Томск встретил его мокрым снегом и желтым светом фонарей, размазанным по лужам, как масло по воде. Илья Савельев вышел из такси, задержался на секунду, подставив лицо ветру. Пахло весной — сырой землей, прелыми листьями, чем-то тяжелым и влажным, что висело в воздухе последние два дня, не решаясь превратиться в дождь или снег. В марте в Томске всегда так — середина между зимой и весной, когда не знаешь, как одеться, когда дороги превращаются в кашу из слякоти, когда ветер выдувает тепло из одежды и въедается в кости.
Савельев поправил воротник куртки и пошел к подъезду. Улица Кузнецова была старой, с деревянными домами в начале и панельными пятиэтажками в конце. Его дом стоял почти на перекрестке, второй от угла, с облезшей краской на фасаде и надписью «Стоп-кран» на почтовом ящике, выцарапанной кем-то из подростков еще в девяностых. Он жил здесь двадцать лет, до того как сел. Потом, после освобождения, вернулся. Квартира все та же — двушка на третьем этаже, в которой он вырос, потом женился, потом развелся, потом сел.
Сейчас он жил один.
Таксист уже уехал, оставив после себя только запах дизеля и клубы пара из выхлопной трубы. Савельев подошел к двери подъезда, толкнул ее плечом — ручка давно была сломана, и она открывалась только с третьего раза, если знать, куда давить. Он знал. Железо лязгнуло, дверь поддалась, и он шагнул в темноту.
В подъезде пахло сыростью, кошками и дешевым табаком. Лампочка на первом этаже горела вполнакала, разбрасывая жалкие пятна света по полу, покрытому серой плиткой, местами треснувшей. Лифт не работал, как обычно, — трос оборвали еще в прошлом году, и никто не собирался его чинить. Савельев начал подниматься по лестнице, держась за перила, которые шатались от малейшего прикосновения.
Перед тем как войти в подъезд, он достал телефон.
Сообщение пришло за минуту до того, как он вышел из такси. Он видел его на экране, когда расплачивался с водителем, но решил прочитать потом. Потом он стоял у подъезда, держа телефон в руке, и читал. Странное сообщение. С неизвестного номера, который не был сохранен в контактах, но который почему-то показался ему знакомым.
Он перечитал его трижды, стоя у открытой двери, пока ветер хлестал снежной крупой по лицу.
«Ты не выйдешь. Ты уже мёртв, Илья».
Он не понял. Розыгрыш? Ошибка? Кто-то из знакомых решил пошутить? Но в голосе, которым звучали слова в его голове, не было смеха. Там была тишина. Такая же, как в подъезде, куда он только что вошел.
Савельев сунул телефон в карман и пошел наверх.
Он знал этот подъезд наизусть. Каждая ступенька была знакома — на второй площадке выщерблена плитка, на третьей пахнет плесенью, потому что соседи сверху залили квартиру год назад, и стены до сих пор не просохли. Он поднимался медленно, тяжело дыша — курить бросил, но легкие уже не те, годы работы на заводе и табак сделали свое дело.
На площадке второго этажа он задержался. Казалось, он услышал шаги сзади. Где-то внизу, у входа. Он обернулся, но никого не увидел. Только та же полумгла, тот же желтый свет лампочки, отбрасывающий длинные тени на стены.
— Есть кто? — спросил он, но голос прозвучал глухо, как в вату.
Никто не ответил.
Савельев покачал головой. Нервы. Три года в колонии делают свое — ты начинаешь слышать шаги там, где их нет, видеть тени, которые не двигаются. Он поднялся на третий этаж, достал ключи.
Дверь его квартиры была старой, с облупившейся краской и замком, который он менял трижды, но который все равно заедал в сырую погоду. Он вставил ключ, повернул, толкнул плечом. Дверь открылась, и он шагнул внутрь.
Свет он не включил.
Была привычка — заходить, закрывать дверь, постоять в тишине, прислушаться. В колонии это стало рефлексом. Остановиться, замереть, понять, что вокруг безопасно. Он так делал каждый раз, возвращаясь в свою квартиру. Пять секунд тишины, запах старой мебели, пыли и чего-то, что осталось от прошлой жизни.
Он закрыл дверь, щелкнул замком, задвинул засов.
И замер.
В квартире кто-то был.
Илья Савельев не мог объяснить, как он это понял. Ни звука, ни движения, ни света. Просто воздух был другим. Более плотным, что ли. Более тяжелым. И пахло — не квартирой, а чем-то чужим. Табаком, который он не курил. И еще чем-то холодным, металлическим, как запах монет.
Он стоял в прихожей, в темноте, и слушал.
Сердце колотилось в груди, и он чувствовал, как пульс отдается в висках, в пальцах, в горле. Он сделал шаг вперед, нащупывая выключатель на стене, но пальцы прошли мимо, скользнули по обоям.
— Кто здесь? — спросил он, и голос сорвался, стал хриплым.
Тишина.
Он сделал второй шаг, уже в коридор, ведущий в комнату. В темноте он видел только очертания — дверной проем, шкаф у стены, вешалка с пальто, которое он не носил уже два года.
И тут он услышал дыхание.
Сзади.
Из глубины комнаты, где было темнее, чем в прихожей, раздался тихий, ровный выдох. Кто-то дышал в темноте. Не тяжело. Не испуганно. Спокойно. Как будто ждал.
Савельев развернулся, но было слишком поздно.
Он не видел, что произошло. Только удар — глухой, сильный, в основание черепа. Не больно, скорее холодно, и темнота вокруг стала еще темнее, как будто кто-то выключил свет во всем мире. Он упал лицом вниз, ударился головой о паркет, и в последнее мгновение увидел — тень. Она стояла над ним, большая, черная, неподвижная.
Он хотел сказать что-то, но не смог.
Воздух ушел из легких, и сознание померкло.
В квартире снова стало тихо.
Тень стояла над телом, не двигаясь. Секунда, две, три. Затем она наклонилась, проверила пульс — два пальца на шее, чуть ниже челюсти. Пульса не было.
Человек в сером пальто выпрямился, поправил воротник, одернул рукав, на котором не было ни капли крови. На лице — ни злости, ни сожаления, ни эмоций вообще. Обыкновенное лицо мужчины средних лет. Серые глаза, короткая стрижка, темные брови. Человек, который мог бы быть учителем географии, бухгалтером, дворником. Ничего примечательного.
Он прошел в комнату, обошел тело, не наступив на кровь, которая начала растекаться по паркету тонкой струйкой из-под головы Савельева. Прошел к столу, стоявшему у окна. Задержался на секунду, глядя на улицу — фонари, лужи, пустая дорога.
Затем он достал из внутреннего кармана пальто лист бумаги. Обычный лист формата А4, не сложенный, без конверта. Положил его на стол, аккуратно, ровно, так, чтобы было видно с порога.
Решение суда об УДО.
Подпись: Лаврентьев И.П.
Номер дела: 409.
Внизу, под подписью, было пустое место. Человек посмотрел на него, потом перевел взгляд на тело Савельева.
— Ты должен был молчать, — сказал он негромко, почти шепотом, но в голосе не было злости. Констатация факта.
Он повернулся и пошел к выходу. В прихожей задержался на мгновение, глядя на телефон, лежащий на полу у самого порога. Экран все еще светился. Стекло было треснуто — Савельев уронил его, когда падал.
Сообщение на экране застыло: «Ты не выйдешь. Ты уже мёртв, Илья».
Человек не тронул телефон. Не стер сообщение. Не убрал его. Оставил так, как есть.
Он открыл дверь, вышел на лестничную площадку, прикрыл дверь за собой, не захлопывая. Спустился по лестнице бесшумно, ступая так, что даже старые ступеньки не скрипели. Вышел из подъезда, прошел мимо фонаря, поднял воротник, засунул руки в карманы.
На углу он остановился, достал телефон, напечатал короткое сообщение.
«Готово. Следующий через две недели».
Отправил.
Убрал телефон, повернул за угол и исчез в темноте, растворился в мокром мартовском вечере, как будто его и не было. Только запах табака остался на мгновение в воздухе — сигаретный дым, смешанный с холодом и сыростью, — но ветер унес и его.
В квартире Савельева было темно и тихо.
Тело лежало на полу, лицом вниз, руки раскинуты в стороны. Кровь уже перестала растекаться, она застыла в пористом старом паркете, въедаясь в дерево темно-бордовым пятном. На столе лежал лист бумаги, белый, нетронутый, как единственное светлое пятно в этой темноте.
Но на полу, у порога, все еще горел телефон.
Экран не погас, потому что кто-то нажал на кнопку блокировки, и сообщение осталось открытым. Текст на экране мерцал ровным белым светом, и видно было время отправки. 23:39.
За минуту до смерти.
Сообщение было отправлено с номера, которого не существовало в базе оператора. Тот номер, с которого оно пришло, зарегистрирован не был. Ни на кого. Нигде. Как будто сообщение пришло из пустоты.
Время на экране телефон перевалило за полночь. 00:00. Новый день начался.
И в этой комнате, в этой темноте, в этом городе, где мартовский снег таял на асфальте, а ветер выл в трубах, никто не знал, что Илья Савельев был не первым.
И не последним.
Человек в сером пальто прошел еще два квартала, остановился у старой машины — черного «Фольксвагена» с номерами другого региона. Открыл дверь, сел за руль. Завел двигатель. В зеркале заднего вида он увидел свое лицо — спокойное, без единой морщины, без тени беспокойства.
Он посмотрел на часы. 00:03.
На перчаточном сиденье лежала папка с надписью «УДО 409». Он открыл ее, достал список. Семь фамилий. Пять уже были зачеркнуты. Савельев — шестой.
Седьмой был через две недели.
Но не только он. В списке, под семью фамилиями, было еще одно имя. Не в колонке «свидетели», а в колонке «препятствие». Там стояла фамилия, написанная от руки: «Ковалёв Е.С.».
Человек в сером пальто посмотрел на эту фамилию, затем достал ручку и обвел ее кружком.
— Это только начало, — сказал он тихо.
Машина тронулась с места, и через минуту черный «Фольксваген» исчез в ночи, слился с темнотой улиц, оставив после себя только влажный след шин на мокром асфальте.
В подъезде номер 4 на улице Кузнецова было тихо.
На третьем этаже, в квартире с задвинутым засовом, на столе лежал лист бумаги с решением суда. Подпись: Лаврентьев И.П. Номер: 409.
На полу, у порога, лежал телефон с треснутым экраном, на котором все еще горело сообщение: «Ты не выйдешь. Ты уже мёртв, Илья».
Тишина.
Только где-то в подвале завывала труба, и ветер бился в окно, и снег таял в лужах, подставляя свои белые бока черной воде.
ЧАСТЬ 1. ПЫЛЬ НА ПАПКЕ
ГЛАВА 1
Весеннее утро в Томске было серым и нерешительным. Снег почти сошел, обнажив грязные газоны и мокрый асфальт, но небо висело низко, затянутое плотными облаками, которые давили на город тяжелой сыростью. По проспекту Ленина тянулись машины, автобусы фыркали на остановках, и редкие прохожие кутались в воротники, словно не веря, что апрель действительно наступил.
В адвокатском бюро «Ковалёв и партнёры» было сухо и тепло, пахло кофе и свежей бумагой. Офис занимал второй этаж старого здания на проспекте, с высокими потолками и лепниной на стенах, которую никто не реставрировал со времен революции. Евгений Ковалёв сидел в своем кабинете за массивным дубовым столом, который достался ему от предыдущего владельца вместе с должностью партнера, и разбирал утреннюю почту.
За окном шумел город, но здесь, внутри, было тихо. Только тиканье настенных часов, шелест бумаги и гул старого кондиционера, который работал с перебоями, напоминали о времени.
Евгений не поднимал головы уже час. На столе лежали три папки, судебные повестки, запросы и письма. Обычное утро для адвоката по уголовным делам, специализирующегося на обжаловании приговоров и условно-досрочном освобождении. Работа рутинная, однообразная, но она кормила семью и приносила стабильный доход. В последние годы Евгений почти не брал сложных дел — просто проверял документы, ставил подписи, отправлял запросы. Бумаги, бумаги, бумаги.
Он снял очки, потер переносицу. Ему было сорок один год, и последние пять лет он чувствовал их все более отчетливо. Морщины у глаз, седина в темных волосах, усталость в плечах, которая не проходила даже после выходных. Он выглядел старше своих лет, и сам это знал. В зеркале, висящем на стене напротив стола, отражался мужчина с жесткой линией рта, внимательным взглядом и вечной нахмуренностью на лбу. Евгений не любил этот взгляд, но ничего не мог с собой поделать.
Отец говорил ему: «Ты весь в меня, Женя. Вечно сомневаешься и проверяешь. Но это хорошо. Плохие следователи — те, кто верит на слово». Отец был следователем в прокуратуре, и Евгений пошел в право, чтобы «исправлять ошибки», как тот завещал. Но отец умер в 2010 году от инфаркта, не дожив до пенсии, и Евгений остался с его словами, его книгами, его принципами. Он часто вспоминал их, особенно когда брался за дело, которое казалось слишком чистым.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказал Евгений, не поднимая головы.
Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула секретарь, невысокая женщина в очках с толстыми линзами, которую звали Ирина Константиновна. Она работала в бюро почти двадцать лет и помнила еще отца Евгения, хотя никогда о нем не говорила. Она держала в руках тонкую папку с яркой наклейкой «СРОЧНО» на обложке.
— Евгений Сергеевич, вам из суда принесли. Документы по УДО.
— Оставьте на столе, — сказал Евгений, кивая на стопку других папок.
Ирина Константиновна положила папку на самый верх, задержалась на мгновение, словно хотела что-то сказать, но передумала, и вышла, прикрыв за собой дверь. Евгений не обратил на это внимания — он уже переключился на следующее письмо, которое требовало ответа.
Прошло еще полчаса.
Кофе остыл в чашке. Евгений разобрал почти все бумаги, осталась только та, последняя папка с наклейкой «СРОЧНО». Он взял ее, открыл, пробежал глазами по тексту. Дело №409. Условно-досрочное освобождение заключенного Максима Зуева, 1988 года рождения, осужденного по статье 161 УК РФ — грабеж.
Характеристика положительная: работал на производстве, нарушений не имел, к административной ответственности не привлекался. Отбыл две трети срока. Судья Лаврентьев Игорь Петрович принял решение об УДО.
Евгений взял ручку, уже собираясь поставить подпись — это была просто формальность, адвокат подтверждает законность процедуры, все документы в порядке, зачем тратить время? — но рука замерла.
Лаврентьев. Он знал эту фамилию. В прошлом году было похожее дело, тоже УДО, тоже судья Лаврентьев. Там был какой-то странный случай, Евгений помнил, как один из коллег упоминал, что подопечный после освобождения не явился на регистрацию. Но тогда его это не заинтересовало. Просто бумаги, просто рутина.
Что-то щелкнуло в голове. Что-то, что он не мог объяснить. Отец говорил: «Если чувствуешь запах гнили — проверь. Не верь бумажкам. Верь нюху».
Евгений отложил ручку и открыл на компьютере базу данных бюро. Ввел в поиске «Лаврентьев И.П.» и «УДО» за последние три года. Результат появился через три секунды.
Семь дел.
Семь человек, которых судья Лаврентьев выпустил по УДО.
Евгений просмотрел их одно за другим. Иванов, Смирнов, Петров, Васильев, Кузнецов, Волков, и вот — Зуев. Все мужчины, все 35–50 лет, все осуждены за разные преступления, но все получили УДО от одного судьи. Семь человек за три года. Не так много, но странно — Евгений не помнил, чтобы когда-то замечал такое количество дел с одним судьей.
Он открыл интернет, ввел первую фамилию — Иванов. Новостей не было. Ввел вторую — Смирнов. Тоже ничего. Но когда он ввел третью, Петров, — нашел короткую заметку в местной газете: «Петров В.И., освобожденный по УДО, погиб в ДТП спустя восемь месяцев». Евгений нахмурился.
Он начал проверять всех по очереди. Васильев — сердечный приступ через одиннадцать месяцев. Кузнецов — утонул на рыбалке через четыре месяца. Волков — передозировка через два месяца. Смирнов — самоубийство через шесть месяцев. Иванов — падение с высоты через девять месяцев.
Семь человек.
Семь смертей.
Все после УДО.
Евгений откинулся на спинку кресла. В кабинете было тихо, только кондиционер гудел за спиной. Он смотрел на список на экране, перечитывал даты смертей, сверял их с датами освобождения. Все умерли в течение года. Максимальный промежуток — одиннадцать месяцев, минимальный — два.
Совпадение?
Он не верил в совпадения. Отец не верил в них. Ни один следователь не верит в совпадения. Евгений закрыл базу данных, взял папку с делом Зуева, перечитал ее еще раз. Все чисто. Все правильно. Судья Лаврентьев, характеристика, отбытый срок. Но если Зуев выйдет через две недели — он станет восьмым.
Восьмым в списке смертей.
Евгений посмотрел на телефон. Надо позвонить в суд, запросить копии документов, проверить, не было ли у этих людей общего. Он поднял трубку, набрал номер суда.
В этот момент его мобильный завибрировал.
Сообщение.
Евгений опустил трубку, взял телефон. Экран засветился, показывая уведомление с незнакомого номера. Он открыл сообщение.
«Не лезь в дела Лаврентьева, Ковалёв. Живи долго».
Евгений замер.
Пальцы сжали телефон. Он перечитал сообщение дважды, потом трижды. Текст был простой, без ошибок, без эмоций. Номер не сохранялся в контактах, не определялся оператором — просто цифры, за которыми ничего не было.
Евгений медленно опустил телефон на стол, снова взял трубку, но теперь уже не набирал номер. Он смотрел в стену, на портрет отца, который висел над сейфом. На портрете отец был молодым, в форме, с жестким взглядом и той же нахмуренностью на лбу, что у Евгения. Отец смотрел на него, и Евгений слышал его голос: «Если чувствуешь запах гнили — проверь».
Он провел рукой по лицу, потер уставшие глаза. В комнате было тихо, только часы тикали на стене, отмеряя секунды. Евгений посмотрел на папку с делом Зуева, потом на телефон с сообщением.
Кто-то знал, что он копает.
Кто-то смотрел на него.
Он поднял трубку, снова набрал номер суда, но нажал отбой, так и не дождавшись ответа. Мобильный лежал на столе темным камнем, и Евгений не мог отвести от него глаз.
Сообщение было отправлено минуту назад. Минуту, когда он держал трубку. Кто-то ждал этого момента. Ждал, когда он попытается позвонить.
Евгений поднял голову, посмотрел на дверь, потом на окно. За окном был город — серая мгла, мокрые крыши, провода, облепленные каплями дождя. На противоположной стороне улицы стояла машина, черный седан, которого он не видел раньше. Или он просто не обращал внимания?
Он не знал.
Но что-то в воздухе изменилось. Запах гнили стал острее, отчетливее. Отец не ошибался. И он не ошибется.
Евгений взял папку с делом Зуева, положил ее в ящик стола, закрыл. Затем взял мобильный, перечитал сообщение еще раз, но не удалил. Оставил. Как напоминание.
В кабинете снова стало тихо. Только дождь начал стучать в стекло, и в этом стуке было что-то настойчивое, тревожное. Евгений сжал ручку в кулаке, чувствуя, как мышцы напряглись. Он не знал, кто прислал сообщение. Не знал, связан ли Лаврентьев с убийствами. Не знал, чем это кончится.
Но он знал одно: он не остановится.
Потому что остановиться было бы предательством. Отца. Его слов. Всего того, во что он верил.
Евгений открыл ящик, достал папку с делом Зуева, снова пролистал документы, нашел номер решения суда. 409. Это было важно. Он чувствовал, что это важно. Он записал этот номер на стикере, приклеил к монитору, чтобы не забыть.
Затем он закрыл папку, отодвинул ее на край стола и взял другую — пустую, для нового дела. Он начал собирать информацию. Он не знал, как далеко зайдет, но знал, что уже не может остановиться.
Телефон на столе потемнел. Сообщение больше не приходило. Но тишина в кабинете стала тяжелой, как гравий.
Евгений поднял глаза к портрету отца и почти беззвучно сказал:
— Я проверю, пап. Я все проверю.
За окном дождь усилился, забарабанил по стеклу, и город исчез в серой пелене, оставив только звук воды, стекающей по желобу, и тиканье часов, и тишину, в которой пряталась угроза.
Евгений снова взял телефон, провел пальцем по экрану. Сообщение от неизвестного номера все еще было открыто. Он хотел закрыть его, но что-то заставило его посмотреть на номер еще раз. Незнакомые цифры. Обычный номер, девятизначный, как у всех. Но в конце, после последней цифры, стояла точка.
Не пробел. Не запятая. Точка.
Евгений смотрел на нее, и пальцы похолодели. Он перечитал номер — 89025551409. Точка после девятки. Он проверил свой контакт-лист — ни у одного номера не было точки в конце. Это была не ошибка набора. Это был знак.
Он перечитал сообщение в третий раз. «Не лезь в дела Лаврентьева, Ковалёв. Живи долго». Семь слов. Два имени. Точка после номера.
Евгений поднял голову, посмотрел на монитор. На стикере, который он только что приклеил, было написано: «409».
Телефон в руке был холодным. Он посмотрел на экран. Сообщение отправилось с номера, который заканчивался на 409.
Евгений перевел взгляд на папку с делом Зуева, лежащую в ящике стола. Там, на обложке, был тот же номер. 409.
Он медленно положил телефон на стол, чувствуя, как по спине пробежал холод. Он не понимал, что это значит. Совпадение? Нет. Отец говорил: «Не верь совпадениям». Он не верил.
Телефон снова завибрировал. Евгений не хотел смотреть, но пальцы сами потянулись к экрану.
Новое сообщение. Тот же номер. Текст был коротким — всего одно слово.
«Умный».
Евгений сжал телефон в кулаке, чувствуя, как пластик врезается в ладонь. Он поднял глаза на портрет отца. Взгляд с портрета был жестким, предупреждающим. И в этом взгляде Евгений прочитал то, что знал с детства: он не один. За ним следили.
Прямо сейчас.
Он медленно повернул голову к окну. Черный седан на противоположной стороне улицы стоял на том же месте. Водитель не выходил, двигатель не работал. Просто машина. Или нет?
Сердце билось ровно и тяжело. Евгений смотрел на седан, и в темноте тонированных стекол ему почудилось движение. Кто-то смотрел на него оттуда. Смотрел и ждал.
Евгений не отвел взгляда. Он не моргнул. Он сидел неподвижно, чувствуя, как воздух в кабинете становится плотным, тяжелым, как перед грозой. Телефон в руке нагрелся от его пальцев, но он не отпускал его.
На столе лежала папка с делом №409. В ящике — копия решения судьи Лаврентьева. На мониторе — список семи мертвецов. В руке — телефон с сообщением от человека, который знал, что он делает.
Евгений перевел дыхание. Он все еще не знал, что это значит. Но он знал одно: он уже в игре. И выйти из нее не сможет. Даже если захочет.
За окном дождь хлестал по стеклу, и серая пелена скрыла черный седан, растворила его в мокром апрельском утре. Но Евгений знал — машина не уехала. Она ждала.
Как и он.
ГЛАВА 2
Евгений сидел в переговорной и смотрел на телефон, который лежал на столе перед ним. В кабинете было тихо, только часы на стене отмеряли секунды с мерным, настойчивым тиканьем. За окном дождь все еще моросил, но уже не так сильно, как час назад. Серая пелена над городом начала редеть, и кое-где сквозь нее пробивались бледные лучи апрельского солнца.
Он отодвинул от себя пустую чашку из-под кофе, которую ему принесла Ирина Константиновна, и взял трубку городского телефона. Мобильный лежал рядом, экран погас, но он чувствовал его присутствие, как чувствуют зажившую рану — она не болит, но ты знаешь, что она там. Сообщения с незнакомого номера он не удалил. Оставил. Как напоминание о том, что он уже не просто адвокат, оформляющий бумаги.
Он набрал номер суда. Трубку взяли после второго гудка.
— Областной суд, приемная, — раздался женский голос, усталый и равнодушный.
— Здравствуйте, — сказал Евгений, стараясь говорить ровно, буднично, как будто он звонил по сотому делу за сегодня. — Это адвокат Ковалёв из бюро «Ковалёв и партнёры». Мне нужна информация по делу №409. Условно-досрочное освобождение Зуева Максима.
— Одну минуту, — голос пропал, слышны были только щелчки клавиатуры. Евгений ждал, сжимая трубку. В соседнем кабинете кто-то разговаривал, но звук доносился приглушенно, как сквозь вату.
— По делу Зуева все документы переданы, — сказала секретарь. — Решение принято, судья Лаврентьев подписал.
— Я хотел бы запросить копии материалов, — сказал Евгений. — Для проверки процедуры.
Секундная пауза. Затем голос стал менее равнодушным и более настороженным: