- -
- 100%
- +
ДИСКЛЕЙМЕР
«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».
ПРОЛОГ. «Сахара, север Мали. 26 апреля 2026 года. 23:47.»
Ночь в пустыне не бывает чёрной. Луна здесь — хозяйка, и она не терпит темноты. Её свет падал на барханы, окрашивая песок в молочно-белый цвет, создавая длинные, причудливые тени, которые двигались, когда ветер менял направление. Звёзды висели низко, тяжело, как капли расплавленного олова, готовые сорваться вниз. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался голосом самого неба.
Колонна «Африканского корпуса» растянулась на два километра. Восемь БТР-82А, три «Тигра» с крупнокалиберными пулемётами, полтора десятка грузовиков «Урал» с прицепами, затянутыми брезентом. Полторы сотни человек. Российские наёмники. Люди, которые видели Сирию, Ливию, ЦАР. Для которых пустыня была домом, а смерть — работой.
Они шли из Кидаля на юг, к границе с Нигером. Золото. Восемь тонн золотоносного концентрата, упакованного в герметичные контейнеры. Официально — для «охраны рудников». Неофициально — никто не знал, что на самом деле везут эти контейнеры. Даже те, кто их охранял.
Головной БТР, позывной «Барс-1», шёл первым, утюжа песок широкими гусеницами. Внутри было тесно, душно, пахло соляркой и потом. Майор ГРУ Дмитрий Волков сидел у командирского люка, сжимая в руке планшет. Тридцать семь лет. Короткая стрижка, квадратная челюсть, глаза, которые видели слишком много, чтобы удивляться.
— Чисто, — доложил водитель, всматриваясь в приборы ночного видения. — Никого.
— Не нравится мне это, — ответил Волков. — Слишком тихо.
Он знал эту тишину. Она всегда предшествовала беде.
Позади, в кузове «Урала», под брезентом, стояли контейнеры. Волков видел их, когда грузили в Кидале. Обычные металлические ящики, серые, неприметные. Но на одном была маркировка, которой там быть не должно. Символ. Волна. Три изогнутые линии, нарисованные белой краской.
Он спросил у командира роты, капитана Бережного: «Что это?»
Бережной посмотрел на него так, будто Волков спросил, который час на Солнце.
— Не твоё дело, майор. Твоё дело — охранять.
Волков не стал спорить. Он был из ГРУ, но здесь, в Корпусе, его слово значило меньше, чем погоны Бережного. Тем более что Бережной был из «старых», вагнеровских, тех, кто прошёл Бахмут и Пальмиру. Они не доверяли «новым» из Министерства обороны.
Волков не знал, что в этих контейнерах. Но чувствовал: что-то не так. Что-то, за что их могут убить.
Взрыв пришёл не со стороны дороги. С неба.
Первый удар пришёлся в головной БТР. Волков почувствовал, как машину подбросило, как лопнули барабанные перепонки, как мир перевернулся, смешивая песок, огонь и сталь. Он ударился головой о броню, потерял сознание на секунду, не больше.
Когда открыл глаза, «Барс-1» лежал на боку. Внутри всё горело. Водитель был мёртв — осколок пробил броню и вошёл ему в затылок. Стрелок-оператор кричал, пытаясь выбраться из люка, но его нога застряла в обломках.
Снаружи стреляли. Не из автоматов — из крупнокалиберных пулемётов и РПГ. Волков слышал характерный хлопок гранатомёта, потом взрыв, потом крики на арабском и французском. Туареги. Джихадисты. Все вместе, хотя обычно они друг друга не переваривают.
Он выбрался через командирский люк, упал на песок. Сзади горел «Тигр», рядом — «Урал» с контейнерами. Брезент сгорел, и Волков увидел их. Ящики. С серыми боками. И один — с волной.
Кто-то схватил его за плечо.
— Живой? — крикнул Бережной. Лицо в копоти, кровь на скуле.
— Живой!
— Бежим! Конвой разбит! Туареги с флангов заходят!
Волков оглянулся. Колонна горела. Три БТР подбиты, два «Тигра» тоже. Грузовики развернулись, пытаясь уйти назад, но из темноты били гранатомёты. Люди падали, кричали, умирали. Никто не знал, сколько их. Может быть, полсотни. Может быть, сотня.
Они побежали в сторону, где не было огня.
Но Волков успел заметить, как двое в чёрной форме без опознавательных знаков подошли к «Уралу» с контейнерами. Не туареги. Не джихадисты. Свои. Но не из Корпуса. Они что-то делали с ящиками, доставали, перегружали в другой грузовик — не военный, с гражданскими номерами.
Бережной дёрнул его за рукав:
— Не смотри туда! Бежим!
Волков побежал.
Потом был ещё один взрыв. Рядом. Волкова отбросило на несколько метров, ударило о камень, перевернуло. Он не потерял сознание, но ноги не слушались. Бережной лежал рядом — мёртвый. Осколок перерезал ему сонную артерию. Кровь чёрной лужей растекалась по песку, быстро впитываясь, оставляя тёмное пятно, почти незаметное в лунном свете.
Волков пополз. Не знал куда. Просто подальше от огня, от криков, от смерти.
Песок был тёплым. Странно: ночью в пустыне холодно, но сейчас он чувствовал тепло. Может быть, от крови, которая текла из раны в боку. Может быть, от огня. Может быть, от того, что его тело уже не знало, живёт оно или умирает.
Он нащупал в кармане спутниковый телефон. Работал. Полоса приёма — одна, но этого хватало для сообщения. Он набрал координаты. Те, что запомнил, когда они проезжали этот участок. И те, что увидел на контейнере — серийный номер, начинающийся с «CL».
Сделал фото. Контейнер с волной — последнее, что он успел снять, прежде чем тот исчез в гражданском грузовике.
Написал сообщение. Одно слово. Единственный контакт, который в этот час, в этом месте, мог ему помочь.
«Чистилище. Документы. Координаты. Передайте в "Сигнал". Волков».
Отправил.
Потом уронил телефон в песок. Не спрятал — просто уронил. Силы кончились.
Лёжа на спине, он смотрел в небо. Звёзды стали ярче. Или это его глаза угасали? Он не знал. Он знал только, что не доживёт до рассвета. Что его тело найдут малийские военные или туареги. Что контейнеры с волной исчезнут. Что его имя, возможно, ничего не будет значить.
Но сообщение ушло.
Волков закрыл глаза.
Последнее, что он услышал, — тишину. И где-то далеко — женский плач. Или ему казалось.
Малийские военные нашли его через три часа. Он был жив, но без сознания. Спутниковый телефон лежал в песке в трёх метрах от тела. Координаты — стёрты. Фотография — удалена. Кто-то успел раньше.
В обгоревшем БТР, который до сих пор дымился, они нашли нестандартный груз: герметичные контейнеры с маркировкой «CL-2118» и «CL-2120». На одном из них, том, что стоял в глубине, под грудой сгоревшего брезента, был знак. Волна. Три изогнутые линии, нарисованные белой краской.
Майор Волков умер в вертолёте по дороге в госпиталь Бамако. Официальная причина — потеря крови. Неофициально — никто не расследовал.
Контейнеры исчезли. Вместе с телом Волкова. Вместе с документами. Вместе с доказательствами.
Через неделю малийские военные сообщили, что конвой «Африканского корпуса» попал в засаду террористов. Потери — 47 человек убитыми, 12 пропавшими без вести. Груз — уничтожен.
Никто не упомянул контейнеры с волной.
Никто не упомянул майора ГРУ Дмитрия Волкова.
Никто не спросил, почему гражданский грузовик уехал с места боя раньше, чем приехали военные.
Но сообщение ушло.
В подвальном офисе в Женеве, через шесть часов после того, как Волков отправил его, на зашифрованном канале «Сигнала» появилось новое уведомление.
Кира Соболева открыла его в 5:47 утра. Прочитала. Перечитала. Потом набрала номер Сиссе.
— У нас новое дело, — сказала она. — Мали. Волна. Контейнеры. «Чистилище».
— «Чистилище-4»? — спросил Сиссе, голос сонный, но уже напряжённый.
— Судя по всему. И это не Европа. Это Африка.
Она смотрела на экран. Координаты, которые кто-то успел стереть с телефона Волкова, но не успел стереть из самого сообщения. Пустыня. Север Мали. Кидаль.
Золото. Контейнеры. И символ волны.
Гераклит начинал новую игру.
ЧАСТЬ I. «ЗОЛОТОЙ ЯД»
ГЛАВА 1. «СИГНАЛ ИЗ ПЕСКА»
Женева, подвальный офис «Сигнала». 5:47 утра.
Запах в подвале на набережной Вильсон всегда был одним и тем же — бетонная пыль, смешанная с озоном от старых проводов и кофе, который заваривали здесь литрами и забывали выключать, пока он не превращался в чёрную, горькую жижу на дне турки. Лампы дневного света горели через одну — Кира считала, что яркий свет режет глаза, а Сиссе говорил, что это экономия. На самом деле никто просто не менял перегоревшие лампы. Некогда было.
Столы были заставлены мониторами, их экраны мерцали в полумраке, высвечивая лица людей, которые работали здесь последние несколько недель почти без перерыва. На стенах — карта Европы, утыканная красными флажками, и новая, только что повешенная, — карта Африки. Пока пустая. Но Кира знала, что скоро на ней появится первый флажок.
Она сидела за центральным столом, сжимая в руке кружку с зелёным чаем, который давно остыл. Глаза слипались — она не спала почти двое суток, проверяя данные о контейнерах, которые Zee нашла в портах Европы. Четвёртая фаза. Гераклит не останавливался. Он просто менял декорации.
Рядом, в кресле, дремал Сиссе. Он умел спать с открытыми глазами — старая армейская привычка. Тело отдыхало, но взгляд оставался цепким, готовым к любой опасности. Под левым глазом у него дёргался нерв — последствие старого ранения в плечо, которое никак не заживало до конца.
На экране ноутбука, стоящего на столе, горел зашифрованный чат. Последнее сообщение от Zee было пустым. Просто строка из символов, означающая: «Жду сигнала».
Кира ждала.
Она не знала, чего именно. Может быть, звонка от Глухаря, который уехал в Берлин проверять новый склад. Может быть, сообщения от Хадижи, которая рылась в парижских архивах, ища связи «Африканского корпуса» с офшорами Гераклита. Может быть, ничего.
Но в 5:47 утра что-то изменилось.
Экран чата мигнул. Новое сообщение. Не от Zee, не от Глухаря, не от Хадижи. От неизвестного отправителя. Аккаунт был создан за несколько минут до отправки — одноразовый, анонимный, который невозможно отследить даже для лучших хакеров мира.
Кира открыла сообщение.
Внутри были две вещи. Координаты. И фотография.
Координаты указывали на Север Мали, в пятидесяти километрах от города Кидаль. Там, где пустыня переходила в каменистое плато, где не было дорог, где даже туареги передвигались с осторожностью.
Фотография была размытой, сделанной дрожащей рукой, в темноте, с плохим освещением. Но главное было видно. Контейнер. Серый, металлический, размером с большой чемодан. И на его боку — символ. Волна. Три изогнутые линии, нарисованные белой краской.
Тот же символ, что на контейнерах в Майами. Тот же, что в Казани, Лондоне, Берлине. Тот же, что на папке Родригеса в первый день расследования.
Гераклит.
Кира прочитала сообщение ещё раз. Текст был коротким, без приветствий, без подписи:
«Мали. Контейнеры. Волна. Они везут не оружие. Они везут смерть в банках. Чистилище-4. Начинается через десять дней. Передайте в "Сигнал". Я не могу больше».
Она смотрела на экран и чувствовала, как холод пробегает по спине. Не тот холод, который бывает от сквозняка. Другой — тяжёлый, липкий, который поднимается изнутри, сжимает горло, заставляет сердце биться чаще.
Чистилище-4.
Первая фаза была на Hondius. Вторая — на стадионах. Третья — распределённая сеть в Африке и Азии, которую они сорвали, но не полностью. А четвёртая, судя по всему, запускалась прямо сейчас.
Не Европа. Африка.
— Сиссе, — позвала она.
Он открыл глаза мгновенно — без стона, без вопроса, только взгляд, который через секунду оценил обстановку, понял, что случилось что-то важное, и спросил:
— Что?
— Посмотри.
Она развернула ноутбук к нему.
Сиссе прочитал, приблизил фотографию, всмотрелся в символ волны.
— Откуда?
— Не знаю. Анонимный аккаунт. Создан за пять минут до отправки. Адрес не отследить.
— Координаты?
— Север Мали. Кидаль. Там, где «Африканский корпус» неделю назад попал в засаду туарегов.
Сиссе замолчал. Он знал об этом. Все знали. Новости облетели мир — российские наёмники, десятки погибших, колонна разбита, контейнеры с золотом уничтожены. Официальная версия.
Но фотография контейнера с волной не вписывалась в эту версию.
— Думаешь, это правда? — спросил он.
— Думаю, что кто-то рискнул жизнью, чтобы передать это. Волков. Майор ГРУ. Его нашли в пустыне, он умер по дороге в госпиталь. Официально — потеря крови.
— А неофициально?
— Неофициально его убили. Или дали умереть. Потому что он видел то, чего не должен был видеть.
Сиссе подошёл к карте Африки.
— Кидаль, — сказал он, проводя пальцем по пустыне. — Золото. Кустарные шахты. Местные говорят, что «Африканский корпус» контролирует их уже полгода. Не официально, но по факту.
— Что они там делают?
— Охраняют. Или грабят. В Мали никто не разбирается. Власть у хунты, хунта у наёмников, наёмники у денег.
— А деньги у Гераклита.
— Возможно.
Кира встала, подошла к карте. Всмотрелась в пустоту Сахары, где не было ничего, кроме песка, камней и редких оазисов.
— Что, если контейнеры — это не золото? — сказала она. — Что, если это то, чем Гераклит заплатит за контроль?
— Яд? — Сиссе повернулся к ней.
— Хуже. Они уже использовали вирусы. Теперь, возможно, химия. Или радиация. Золотой прииск — идеальное место для того, чтобы спрятать то, что нельзя везти через границы.
Сиссе молчал. Он смотрел на фотографию — размытую, дрожащую, последнее сообщение майора, который умер в пустыне, пытаясь предупредить их.
— Десять дней, — сказал он. — Есть время.
— Или нет.
Кира села обратно за стол, открыла зашифрованный чат. Написала Глухарю:
«Мали. Контейнеры. Волна. Координаты пришлю. Четвёртая фаза. Цель — не Европа. Африка. Готовься к вылету».
Ответ пришёл через минуту:
«Видел. Уже в Берлине, но могу вылететь через четыре часа. Куда?»
«Пока не знаю. Жди».
Она написала Хадиже:
«Новое сообщение. Мали. Контейнеры с волной. Проверь связи «Африканского корпуса» с офшорами Гераклита. Срочно».
Ответ:
«Уже работаю. Нашла кое-что. Компания-подрядчик «African Logistics Solutions». Зарегистрирована на Виргинских островах. Деньги идут через счёт в Дубае. Проверяю дальше».
Кира посмотрела на Сэма — он был на связи из Балтимора, сонный, небритый, с красными глазами, но уже открывал файлы.
— Сэм, — сказала она в микрофон. — Мне нужно, чтобы ты проверил образцы воды из Нигера. Токсины. Ртуть, цианид, всё, что может убивать медленно.
— Почему именно Нигер? — спросил он, почёсывая щетину.
— Потому что Кидаль находится в бассейне Нигера. Если они что-то сливают в реки, вода идёт на юг — через Мали, Нигер, Буркина-Фасо, Сенегал. Миллионы людей.
— Я понял, — Сэм уже печатал, открывая заявки на анализы. — Буду через несколько часов.
— Не через несколько часов. Сейчас.
— Сейчас не получится. Лаборатории закрыты.
— Открой.
Сэм вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно.
— Хорошо. Буду через час.
Кира отключилась, откинулась на спинку стула. Голова гудела. Она не спала слишком долго, и организм требовал отдыха, но мозг отказывался подчиняться. Слишком много данных. Слишком мало времени.
Сиссе сел напротив, положил на стол планшет с картой Африки.
— Ты уверена, что это не ложный след? — спросил он. — Гераклит уже пытался отвлечь нас. В Лондоне, когда взорвали стадион. В Берлине, когда напали на гостиницу.
— Уверена, — ответила Кира. — Волков был из ГРУ. Он знал, что такое Гераклит. И он не стал бы рисковать жизнью ради фальшивки.
— Откуда ты знаешь, что он из ГРУ?
— Zee проверила его имя. Майор Дмитрий Волков. Служил в спецназе, потом в разведке. Участвовал в операциях в Сирии, Ливии, ЦАР. В 2025 году прикомандирован к «Африканскому корпусу».
— И как он узнал про Гераклита?
— Не знаю. Может быть, увидел то, что не должен был увидеть. Может быть, услышал разговор. Может быть, его люди работали с контейнерами.
Кира замолчала. Она смотрела на фотографию — контейнер с волной, который исчез вместе с телом Волкова, вместе с документами, вместе с доказательствами.
— У нас есть координаты, — сказала она. — И есть десять дней. Этого достаточно, чтобы понять, что Гераклит задумал.
— И остановить их?
— Или умереть, пытаясь.
Сиссе усмехнулся. Усмехнулся по-своему, по-африкански — одними уголками губ, без звука.
— Когда вылетаем? — спросил он.
— Через двенадцать часов. Я свяжусь с Лёхой, он организует частный самолёт. Маршрут — Женева — Бамако. Оттуда — на север.
— А охрана?
— Туареги. У Сиссе есть знакомые среди них.
— Откуда?
— Воевали вместе в Центральноафриканской Республике. Доверяю им больше, чем местной полиции.
Кира кивнула. Она знала, что Сиссе не говорит лишнего. Если он доверяет туарегам, значит, они не предадут.
— Тогда готовься, — сказала она. — Летим в пекло.
За окном подвала, на набережной Вильсон, начинало светать. Женева просыпалась — машины, трамваи, люди, спешащие на работу. Никто из них не знал, что под землёй, в бетонном убежище, решалась судьба миллионов.
Кира смотрела на карту Африки. Пустая пока. Но скоро на ней появятся красные точки. Много красных точек.
Гераклит не останавливался. Он просто менял континент.
А команда «Сигнал» летела за ним.
ГЛАВА 2. «ТОТ, КТО ВЫЖИЛ»
Бамако, госпиталь «Point G». 14:30 по местному времени.
Жара в Бамако стояла такая, что воздух дрожал над асфальтом, превращая город в мираж. Даже в тени больничных стен, сложенных из толстого, пористого кирпича, который веками держал прохладу, температура не опускалась ниже тридцати пяти. Вентиляторы под потолком гоняли тёплый, влажный воздух, пахнущий хлоркой, антибиотиками и чем-то ещё — сладковатым, приторным, похожим на разлагающиеся цветы. Или на смерть.
Кира стояла у окна в приёмном покое, смотрела на улицу, где редкие тачки — старые «Тойоты» с разбитыми стёклами — везли людей, которые не могли позволить себе частную клинику. Рядом, на жёстком пластиковом стуле, сидел Сиссе, листал потрёпанный блокнот, в который записывал всё, что они узнали за последние сутки. Их полёт из Женевы в Бамако занял почти девять часов — частный самолёт, который Лёха организовал через знакомых в Марокко, летел на малой высоте, обходя зоны турбулентности и военные радары.
Они приземлились в аэропорту Бамако в 6 утра, прошли паспортный контроль по поддельным документам — Зинаида сделала их за ночь, с фотографиями, печатями, даже с визами, которых на самом деле не существовало. Сиссе договорился с местным таксистом — старым знакомым, воевавшим с ним в ЦАР, — и через час они были здесь, у ворот госпиталя «Point G», где, по информации Zee, лежал единственный выживший из отряда «Африканского корпуса».
Сержант по кличке «Саян». Настоящего имени никто не знал. Даже в документах, которые Zee сумела вытащить из закрытой базы данных Минобороны РФ, значилось только это слово — «Саян». Позывной, за которым не было ничего. Ни даты рождения, ни фотографии, ни биографии. Человек-призрак. Или человек, которого сделали призраком.
Кира повернулась к Сиссе.
— Что говорит местный врач?
— Тяжёлый, — ответил Сиссе, не поднимая головы от блокнота. — Осколочное ранение в грудь, задето лёгкое. Плюс контузия, плюс обезвоживание. Три дня был без сознания. Пришёл в себя только вчера.
— Он говорит?
— С трудом. Но следователи из Бамако уже допросили его — малийская армия хочет знать, что делал «Африканский корпус» на севере. Саян сказал, что они охраняли конвой. Золото. Больше ничего.
— А про контейнеры?
— Молчит. Или правда не знает, или боится.
— Или ему заплатили, чтобы он молчал.
Сиссе закрыл блокнот, поднял голову. В его глазах была усталость, которую не скрыть даже самой твёрдой волей. Он не спал уже вторые сутки — сначала полёт, потом пересадка, потом поиски такси, потом ожидание в госпитале.
— Единственный способ узнать правду, — сказал он, — это поговорить с ним самим.
— Нас не пустят. Он под охраной.
— Нас пустят.
Сиссе показал на корочку удостоверения, которая торчала из кармана его куртки. Интерпол. Подделка, но хорошая. Zee работала всю ночь, чтобы сделать её идеальной.
— Ты уверен, что это сработает? — спросила Кира.
— В Мали? — Сиссе усмехнулся. — Здесь можно купить всё. Даже доступ к больничной палате.
Он встал, поправил куртку, сунул блокнот в карман джинсов. Кира пошла за ним.
Коридоры госпиталя «Point G» были длинными, узкими, с облупившейся краской на стенах и бетонными полами, которые мыли раз в день — утром, до того как начиналась жара. Пахло здесь сильнее, чем в приёмном покое. Пахло бедностью. И болезнями. И смертью, которая не делала различий между бедными и богатыми.
Охранник у входа в палату интенсивной терапии — молодой парень в форме малийской армии, с автоматом на груди и сонными глазами — попытался их остановить. Сиссе показал удостоверение Интерпола. Охранник посмотрел, не понял, но решил не спорить. Он кивнул и отошёл в сторону.
В палате стоял запах антисептиков и гноя. Капельница, датчики, монитор, который пищал, отсчитывая удары сердца. И человек на койке.
Саян был молодым — лет тридцать, не больше. Короткая стрижка, квадратная челюсть, левая рука в гипсе, грудь перебинтована, на лице — свежие шрамы от осколков. Глаза открыты, но взгляд блуждающий, мутный — последствия контузии и тяжёлых лекарств. Он смотрел в потолок и, казалось, не замечал, что кто-то вошёл.
Кира села на стул у кровати. Сиссе остался стоять у двери, прикрывая выход.
— Саян? — спросила Кира.
Он не ответил.
— Меня зовут Кира Соболева. Я расследую обстоятельства гибели вашего отряда. Мы из «Сигнала».
Никакой реакции. Только писк монитора. И дыхание — тяжёлое, с присвистом.
— Мы знаем о контейнерах, — продолжила Кира. — Символ. Волна. Мы знаем, что это не просто золото.
Саян повернул голову. Медленно, как будто каждое движение давалось с трудом. Посмотрел на Киру. Потом на Сиссе. Потом снова на Киру.
— Вы из тех, — сказал он. Голос хриплый, слабый, с сильным акцентом — сибирским, может быть, или дальневосточным.
— Из тех, — ответила Кира.
— Как вы меня нашли?
— Ваш майор, Волков, передал координаты перед смертью. Мы получили сообщение.
Саян закрыл глаза. На несколько секунд. Может быть, думал. Может быть, просто боролся с болью.
— Волков был хороший мужик, — сказал он, не открывая глаз. — Не такой, как остальные. Вопросы задавал.
— Какие вопросы?
— Про контейнеры. Про то, что в них. Ему не нравилось, что мы не знаем, что везём. Он говорил: «Саян, беда будет. Эти ящики не для золота. В них смерть».
— Что было в контейнерах?
Саян открыл глаза. Посмотрел на Киру долгим, тяжёлым взглядом.
— Я не знаю. Нам не говорили. Но я видел, как они их открывали. Один раз. Ночью, в пустыне. Бережной, капитан, подошёл к грузовику, открыл ящик. Оттуда пошёл пар. Белый. Он сразу закрыл. Сказал: «Не подходить. Это для учёных».
— Каких учёных?
— Не знаю. Он не сказал. Только — «не подходить».
Кира записала в блокнот. Белый пар. Химия. Или что-то ещё.
— Вы видели символ? — спросила она. — Волну?
— Да. На одном ящике. Белая краска. Я спросил у Бережного: «Что это?» Он сказал: «Не твоё дело, сержант». Больше я не спрашивал.
— Что было потом?
— Засада. Туареги. Джихадисты. Вместе, хотя обычно они друг друга не переваривают. Кто-то их навёл. Знак передал.
— Гераклит?
— Не знаю я никакого Гераклита, — голос Саяна стал резче. — Я знаю, что нас бросили. Контейнеры увезли на гражданских машинах до того, как подоспели военные. Документы исчезли. Волкова убили.
— Убили?
— Не осколком. Я видел. Кто-то подошёл к нему, когда он лежал без сознания. Вколол что-то. Через минуту он перестал дышать. Я хотел крикнуть, но не мог — меня самого ранило.
Кира и Сиссе переглянулись.
Инъекция. Как в Москве, когда убили Петрова. Как в Дубае, когда убили Мюллера. Тот же почерк. Та же рука — или тот же заказчик.
— Кто это был? — спросил Сиссе.
— Не знаю. Лица не видел. Форма — как у нас, но без знаков отличия. Свои, но чужие.
Саян замолчал. Он смотрел в потолок, и Кира видела, как по его щеке течёт слеза. Не слабость. Ярость, которую невозможно выразить словами.