- -
- 100%
- +
© Татьяна Муратова, 2026
ISBN 978-5-0070-4802-6 (т. 1)
ISBN 978-5-0070-4803-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Альтернативная Россия, Кавказ, арабский мир. Совпадения случайны. Роман не документален, не автобиографичен, вопросы вероисповедания и национальности в рамках художественного домысла. Главные герои совершеннолетние. Названия психотропных и наркотических средств не приводятся. Роман о плотских грехах и о борьбе с ними.
Глава 1. Не перечь отцу
***
Отец Михаил, православный священник пятидесяти лет, в подряснике и видавшие лучшие времена сандалиях, выйдя после воскресной литургии в пекло жаркого летнего дня, заметил на пороге старинного храма албанской архитектуры смуглого мальчика лет одиннадцати, из местных. В их горном кавказском селении мало проживало русских, семей пять, включая семью священника.
— А, Зураб, здравствуй, дорогой.
— Салам алейкум, батюська. Хосю помось.
— Что ж, благой помысел. Пойдём. Яму для вишни выкопаешь?
— Да!
Отец Михаил достал из кладовки в притворе лопату, показал место, где следовало копать, скупо, но тепло улыбнулся:
— Только ведь ты босиком, справишься?
Мальчик уверенно закивал головой: ему не привыкать, по селу бегал в одних шортах, рубашку дэда* (*мама) выдавала лишь в школу и в Новруз* (*праздник весны), а галоши — в редкие заморозки.
— Не надумал креститься? — батюшка по-доброму потрепал мальчику жёсткие волосы.
Зураб, сверкнув живыми выразительными глазами, шмыгнул носом и отвернулся в сторону. Его как магнитом тянуло под геометрически выверенные своды каменного храма и в гости к священнику, но ходил по-прежнему нехристем. Безбожные атеистические годы советской власти наложили отпечаток на утульцев* (*народность на Кавказе), потерявших религиозность предков: не мусульмане, не христиане, но семейные традиции свято чтили. В семье Халидаевых православных не было — в далёком досоветском прошлом предки относились к мусульманам. Проблема мальчика состояла в том, что при желании креститься, он зависел от окружающих: узнают сельские о крестинах, узнают родители, брат — ему не сносить головы. Халидаевых уважали в округе, возлагали на них чаяния возрождения национальных традиций.
— Убьют, — честно выдохнул Зураб.
— Кто ж тебя убьёт: отец или брат? — не поверил батюшка.
— Отец. И Нарка, — нахмурился обычно улыбчивый мальчик.
— Могу тайно крестить, никто не узнает. Но крест носить необходимо, без него никак.
Зураб вовсе скуксился:
— Я думаль. Хотель монет на шею весить, на неё крест жёчь. Или на руке — слышаль, так делаль… Нарка всё одно глядеть, а потом бить больна, шибко, совсем убить.
— Боишься?
— Жить хосю, — мальчик зажмурился.
— Что ж, если решишься, говори, и не бойся, Господь убережёт.
Отец Михаил отправился домой, Зураб остался копать яму. Батюшка завздыхал: тяжело среди кавказских народов, с их обычаями — на службе два-три человека. Вот если бы в Грузию… Но его сослали в эти края пять лет назад, спас благочинный, а то неизвестно, где бы и чем бы сейчас небо коптил. Родом отец Михаил был из Баку, матушка — с Украины, теперь три дочери у них, шести, восьми и десяти лет. Жить не на что, слегка спасал огород, курочки; последние два-три года редкие прихожане стали молоко приносить, один раз даже тушу барана пожертвовали. Матушка в школу учительницей русского языка и литературы устроилась, она умная и терпеливая. Батюшка улыбнулся — думы о семье придавали силы. В прошлом году Халима, мать Зураба и Наркиса, привела сыновей с просьбой подтянуть по учёбе, в основном по русскому языку. Дети учились плохо, одни двойки, особенно у первенца. Наркис был старше Зураба без малого на четыре года — совсем джигит по восточным меркам, в школу ходил из-под палки, губы кривил, учиться не желал. Однако у Умара Халидаева не забалуешь, так что дополнительные занятия высиживал, скрипел мозгами. А вот Зураб оказался с пытливым умишком, на лету схватывал новые знания. Отец Михаил перекрестился: «Дай Бог мальчику принять крещение, жить в покаянии» и переступил порог полного детских голосов дома.
Выкопав яму и вернув на место лопату, Зураб вприпрыжку помчался по улице. Он не сомневался, что его «поджидают» — в горных селениях для пацана важно уметь драться: быстро, смело, жестоко. Конечно, старшего брата, которому уже почти пятнадцать, боялись почти все дети и подростки, но Наркис не спешил заступаться за младшего, чтобы тот сам учился стоять за себя.
Возвратился домой Зураб в пыли, с рассечённой губой. Наркис точил ножи на заду двора — у него поднабралась целая коллекция, часть которой перед армией он обещал подарить младшему брату. Только ему почти три года ждать придётся. Поведя широкими плечами, Наркис криво усмехнулся:
— В церкву бегал, ахмах* (*придурок)?
Зураб не соврал:
— Бэли* (*да).
— Ты удин* (*христианский народ на Кавказе)?
— Хейр* (*отрицание).
Старший неторопливо подошёл и с размаху ударил в живот, потом — по спине. Зураб упал и закашлялся — у брата удар сильный, боксёрский.
— Пшёл за водой, — сплюнул зло.
Вообще-то Наркис зря не бил, но факт, что малый бегает в «церкву», до невозможности раздражал, поэтому каждый уловленный раз отступника наказывал, а Зураб терпел: всё правильно, так и надо, заслужил. Спустя два часа, похлебав чечевичного супчика на бараньем бульоне, вместе пошли заниматься к «поповской училке», как за глаза звали матушку в селении: Наркису грозила двойка по русскому языку в году, а Зурабу нравилось учиться. Нравилась ему и «матюська» со светлыми, чуть рыжеватыми волосами, ласковыми голубыми глазами, нравились все три «досики», тоже светлые, веснушчатые, а ещё певучие малопонятные молитвы, постный борщ из капусты, от которого мальчик никогда не отказывался и на который Наркис брезгливо морщился, потому что без мяса не мог. Иногда их угощали галушками или дранишками, Зурабу тоже вкусно. Матушка хвалила его за прогресс в учёбе и долго, дотошно разбирала с Наркисом очередное правило чистописания.
Они занимались весь год и ещё следующий. Дотянув до твёрдой тройки, Наркис перестал ходить к матушке, счёл: стыдно учиться, когда ты авторитет у молодёжи села, чемпион гюлеш* (*борьба) и ох атмаг* (*борьба на палках), виртуозно владеешь ножами, куришь и имеешь свободные деньги от торговли с щербатым цыганом из города. Зураб — другой, мечтательный, как девчонка, хоть и не крестился, бегал в храм, русский язык учил все школьные годы. Каждый раз старший бил его за дружбу с «поповцами», но и выставлял в гюлеш за деньги. Когда Наркиса «замели» в армию, то в последний день свободной жизни, накурившись до блевоты, он зло хвастался, что не вернётся в село, поедет в города искать сытую, богатую жизнь, халяву.
Действительно, не вернулся.
***
Шестнадцать лет спустя.
Под бьющие по мозгам басы, которые так нравились брату, и мимо извивающихся телес белобрысых девиц в блестящих купальниках, Зураб прошёл в вип-зону. Начало девяностых многим желающим хапнуть халяву и круто устроиться в жизни сносило головы напрочь, выживали и устраивались отчаянные счастливчики. Наркису удалось не порезаться до смерти и закрепиться в криминале благодаря негласной поддержке диаспоры во главе с Умаром Халидаевым: брат держал рэкет, трафик, разборки группировок. Зураб числился «на посылках» и тормозил старшего, когда тот зарывался. Впрочем, с годами Наркис горячность притушил, не лез куда ни попадя. Зураб присоединился после армии: перебрался в город, влился в криминал — думал, на чуть-чуть, застрял на шесть лет. Пора уходить, но уходить умно. Накопил денег, стал искать легальный бизнес, в который мог вложиться не засветившись.
Сидели уже второй час, обсуждая дела и вливая в себя шотландский виски. Раскрасневшийся Наркис никак не мог расслабиться, смотрел исподлобья, раздувая ноздри, его чуйка вопила, что брат темнит. Зураб морщился, ему всё не нравилось в клубе: музыка слишком агрессивная, девушки обнажено-навязчивые, ударивший по мозгам алкоголь плавил мозги, хотелось каши и тишины. Он не любил пить: если Наркису алкоголь обострял мыслительную деятельность, то на него действовал отупляющее.
Очередные девицы закончили танец и двинулись к братьям. По обычаю, блондинки — Наркис считал, что те только для эскорта и годятся. Сам женился на Мадине, девушке их национальности, смуглой, черноволосой, пять лет назад, только детей им Аллах никак не посылал, и это мучило старшего брата.
— Есть работа для тебя, — усаживая девиц по обе стороны от себя, бросил Наркис Зурабу.
— Знаешь ведь, наркотой не занимаюсь, — лениво ответствовал младший, допивая виски и следя, как белобрысая опускается к его ногам.
— Знаю… Честный способ заработать приличные деньги, как раз для тебя…
— Говори…
— Один раша-малиновый пиджак ищет шофёра и телохранителя в одном лице для семьи, ребёнок есть. Жадный, гад, жопится на штат. Знает, у меня профессионалы, просит одного… на полгода… М-м, шалава, не спеши… Я бы сказал, слишком скользкий тип, губу раскатал протиснуться в трафик. Хотел завернуть, да про тебя вспомнил. Загнул — пятьсот зелёных в неделю — думал, отвалит, а он согласился.
— Гм, дешевле вышло б отдельно шофёра и охрану. Как зовут?
— Стаценко Валерий Игоревич.
— Контакты сбрось, подумаю.
Наркис кивнул, довольный, решил, что брат у него на крючке.
***
В девять утра Зураб за рулём натюнгованного внедорожника ехал в коттеджный посёлок. Вчера поздно вечером он прозвонился-таки Стаценко и договорился о встрече. Подъехав по нужному адресу, огляделся — если возьмётся охранять, следует прощупать обстановку. Длинная улица, по сторонам — особняки, десять домов с одной стороны, десять с другой, и поворот. Выставка заборов, не иначе. Нужна ему такая головная боль? Посмотрит. Позвонил, ворота поднялись, запустили. Дом не маленький, в два этажа, на территории встретила охрана — ражие русские молодцы в камуфляже и бронежилетах. Серьёзно? Даже у Наркиза такой показухи нет, а уж он любил пыль в глаза пустить. Кого ж так берёг малиновый пиджак? Себя, родимого? Или драгоценную семейку? Зураб не стал пробивать Стаценко, не дошло вчера до того — вот если согласится на условия, тогда можно капнуть. Он колебался: за полгода дополнительные тринадцать тысяч пятьсот проклятых американских не помешают, можно будет вложиться в бизнес в ближайшее время.
Камуфляжники вылупили глаза на Зураба. Да, милые, вы свидетели чуда: кавказец явился прислуживать раше. Отлично Наркис уел братца. Интересно, давно задумал или спонтанно взбрело в пьяную башку? Зураб подмигнул обалдевшим мужикам и, вальяжно поправив на поясе «макаров», вошёл в дом. Прекрасно понимал, как выглядит со стороны: чёрный седан, чёрный нерусь, чёрная одежда, чёрная борода, чёрные очки. Жаль, маску не нацепил. Мгновенно, не дожидаясь: «Добрый день, пройдите, пожалуйста, вас ожидают», взлетел на второй этаж — где ж ещё кабинету хозяина прятаться? Валерием Игоревичем оказался коротко стриженный среднего роста мужчина лет тридцати пяти. Не любил таких Зураб: вроде черты лица правильные, пузо не висит, а из глаз тухлятиной прёт, зацепиться не за что. Впрочем, им за одним столом не сидеть, спину друг другу не прикрывать. При виде мрачного визитёра Стаценко вздрогнул — аж приятно стало — до чего ж Зурабу нравилось, когда его пугались!
— Здравствуй… те, Зураб… — как по отчеству? — взял себя в руки хозяин.
— Просто Зураб. Салям алейкум, Валера.
Метнулись глаза туда-сюда, клацнул зубами Валера — не любил, видать, панибратства. Ощерился Халидаев:
— Какая работа?
— Наркис Умарович уверял, что вы лучший из лучших. Понимаете, у меня семья. Я, жена, сыну десять лет. Ещё младшая сестра и бабушка. Мы с женой ездим каждый на своей машине, охрана с нами. Сестра в институт сама добирается, её в расчёт не берём. А вот бабушка любит в церковь ходить, и в поликлинику. Сына в школу и на тренировку возить нужно. Работы не много, ничего опасного, с семи тридцати утра до восьми вечера, один выходной. Четыреста в неделю, на полгода.
— Пятьсот пятьдесят наличными с сегодняшнего дня, — Зураб снял очки и не мигая уставился в Валерину переносицу. — Подписывать ничего не будем, однако кидать не советую.
— Но… дорого, — тот поёжился.
— Сам сказал: я — лучший из лучших, работаю один. Не тянешь, нанимай двух-трёх — если повезёт, найдёшь пенсионеров по сотке.
— Я… согласен.
— Кого везу? — вернул очки на место.
— Бабушку, ей нужно в поликлинику. Я предупредил её. Когда вернётесь, жена передаст примерное расписание на два дня, — выдохнул Валера с облегчением.
Зураб не пошёл во двор, потому что именно этого ожидал от него работодатель. Остановившись у основания лестницы на первом этаже, Халидаев приготовился слушать. Очки снял — нечего старушку пугать. Так и есть, послышались голоса:
— …будет тебя и Ярослава охранять и возить, куда нужно.
— Тонечку? — голос старческий, но крепкий.
— За неё не волнуйся. Она уже большая, самостоятельная, сама до института доберётся. В церковь обеих повезёт.
— Куда подевал Тараса?
А старушка-то не проста!
— Тараса я уволил, — недовольные ноты.
— Из-за того, что к Люське приставал?
Люська, надо думать, жена Стаценко?
— Именно. Теперь нанял такого, который приставать не будет, — жёстко, уверенно, но в данном случае бессмысленно, старушку ни к чему давить.
Интересненько! Люська — увидеть бы её — похоже, кавказцев на дух не переносила.
— И как зовут нашего нового охранника?
Опа-а! Вот и встретились! Разговорщики спустились вниз и нос к носу столкнулись с улыбающимся во все тридцать два зуба Зурабом, жгучим брюнетом в прикиде «а-ля-крутой рэпер». Валерий Игоревич, стушевавшись, пробормотал: «Мне пора на работу, а вы сами познакомитесь».
Бабушка Зурабу понравилась. Он вообще любил бабушек, простых, прямолинейных, немощных телом и крепких духом. В их кавказском поселении уважали нене* (*пожилая женщина) Асиат, она была очень древней и невероятно красивой: умные, чуть раскосые глаза, тонкий нос, изящные пальцы, густые, хоть и седые волосы. Младший Халидаев, говорили, пошёл в неё: высокий, гибкий, с глазами лесной лани, с характерным изгибом губ, скрытым сейчас бородой. Наркис дразнил, якобы, как у девчонки. Наркис пошёл в отцовскую породу: кряжистый, с бойцовской мускулистой фактурой и рублеными чертами лица, в первые послеармейские годы у него была кличка Бычина. Так вот, бабуля напротив оказалась милой, у Зураба на сердце потеплело: невысокого роста, на морщинистом лице — живые умные глаза, платочек, платье в горошек. Он порывисто бросился навстречу:
— Салам алейкум, нене, бабуськя. Меним адым* (*меня зовут) Зураб, — и поцеловал открывшей от изумления рот старушке ручку, отчего та дёрнулась и явно смутилась.
— А что, русских не нашлось?
— Не-е, — замотал головой, — я хорось шофёр!
— По-русски понимаешь? — вздохнула уныло.
— Цють-цють, — теперь усердно закивал головой. — Чох шадам* (*рад знакомству).
Бабушка сделала вывод, что голова с кивками и мотаниями слишком экзотический способ общения и зачем-то поправила платок.
— Господи, помилуй, — пробормотала чуть слышно. — Я тебя боюсь.
— Не, йох* (*нет), — опять глупо заулыбался Зураб, тряхнув головой, — не страсьно. Как зовут бабуську, нене?
— Инна Семёновна, — она вздохнула, — тебе не выговорить, зови уж бабуськой.
Зураб как болванчик закивал головой и растянул губы в улыбке так широко, что сверкнул золотой коронкой тридцать шестого зуба. Подставив руку, проводил старушку к своей Сидир Ати* (*Скаковая Лошадь).
— Ну и махина! Ты точно умеешь с ней обращаться?
— Обьзатыльно, — открыл дверцу на заднее сидение.
— Какой же ты национальности, Зураб? — спросила Инна Семёновна, забравшись в салон.
— Азербайджанец, — русским он врал без зазрения совести: для них кавказцы все на одно лицо.
Впрочем, дед у него, действительно, азербайджанец.
Включил мугамную оперу* (* опера и мугамное ритуальное искусство импровизации) и с восторгом наблюдал, как бабушка ёрзает на месте. Для пущего эффекта сделал ещё громче и начал подвывать. Давно так не веселился, Инну Семёновну впечатлениями на весь день обеспечил. В поликлинику съездили нормально, вернулись к обеду. На порог вышла вызывающе разряженная женщина лет тридцати. Ага, вот и хозяйка! Стоит на пороге, телом дверь прикрывает. Не хочет в дом запускать? Пусть так, без разницы. Закинул в рот жвачку, вернул очки на место, придал лицу кирпичеобразное выражение и вразвалочку двинулся за заданием. Он на работе, но прогибаться не намерен. Женщина опешила, может, даже струхнула — Зураб с детства тонко чувствовал страх в человеке, видел в позе, жестах, движении, ловил пахучие волны, различал в тембре голоса. На самом деле, бабушка его не боялась — так, стушевалась по неожиданности, а вот та, которая привыкла выставлять себя хозяйкой положения, испугалась. Зураб не хотел думать, почему, ему плевать, пусть боится своей нечистой совести. Людмила издалека протянула лист с расписанием и, стараясь громко и чётко выговаривать слова, объяснила ещё раз обязанности шофёра и охранника на сегодня — похоже, засомневавшись в его способности читать прописной текст на русском. Зураб коротко кивнул, не желая дольше задерживаться возле хозяйки в режущим его глаз и вкус наряде. Забрать мальчика со школы (Людмила: «Я предупрежу о новом шофёре»), привезти домой покушать, потом к шести — на тренировку, обратно — пока всё.
С Ярославом Зураб шустро нашёл взаимопонимание: тачка поразила и мальчика, и его одноклассников, по дороге он смотрел «Парк Юрского периода», так что обошлись без проблем.
После работы в клуб к Наркису не поехал, достали и выпивка, и девки, вернулся к себе, до полуночи просидел, анализируя плюсы и минусы финансовых вложений в различные сферы бизнеса. На данный момент с его возможностями наибольшую отдачу можно было ожидать в строительстве, туризме, цифровых технологиях. Чуть сомнительнее виделся гостиничный бизнес, нефтегазовые разработки и продажа автомобилей — до кое-чего он не дотягивал или мог столкнуться с интересом брата. А выбирать пора.
Жил Зураб скромно: однушка в жилом комплексе для людей со средним достатком. Ему хватало: любовниц к себе не водил, с уборкой и готовкой справлялся сам, капиталом не светил. А вот Наркис любил шикануть, Стаценко от зависти бы захлебнулся: особнячок раза в три побольше, росписи по потолку, картины в резных рамах, обнажённые амурчики на каждом углу, в саду пятнадцать беседок, три фонтана, а скульптуру никто не считал, сам весь в перстнях и золоте.
***
На следующий день Зураб в семь тридцать, допивая своё кофе из стаканчика, ожидал Инну Семёновну и Ярослава: бабушка собралась сдавать анализы, а мальчик спешил в школу. Они садились в салон, когда на пороге дома появилась девушка. В голове щёлкнуло — сестра Стаценко. Какая полярность! Спускалась по ступеням в замедленной для Зураба действительности: не в джинсах поголовной молодёжи, так претивших воспитанным на национальных традициях Халидаевым, в юбке по колено, с рюкзачком за спиной, двумя косицами пшеничного цвета, как у дочек отца Михаила, взгляд серых глаз глубокий, мягкий, добрый. Что с тобой, Зураб? Где твоё сердце?
Он выскочил из автомобиля, не успев проанализировать свой порыв, и мгновенно оказался рядом.
— Доброе утро. Меня зовут Зураб, я новый водитель. Вы Антонина?
Её не передёрнуло от вида хачика — чтобы он тогда делал? Более того, она смутилась, порозовела, опустила глаза. Сердце Зураба оказалось где-то высоко-высоко, там, где обычно амурчики играют розовыми стрелами и плетут свои сети.
— Бабушка предупредила, — Тоня посмотрела на Инну Семёновну за окном внедорожника и следом — на Зураба.
Гм, и поделилась наверняка подробностями, что он через пень-колоду лопочет по-русски.
— Да, Тоня. Здравствуйте.
Голос девушки смычком прошёлся по струнам души, заполнив до краёв непонятной пока радостью, словно ради этого момента прожил свои двадцать семь лет. «Моя будет. Умру, но добьюсь!» — обожгло пониманием.
— Я везу вашу бабушку и племянника, могу подбросить вас до института. — он не мог её отпустить.
— Спасибо, но только если я не помешаю. В смысле, что успеете всех развезти.
Она всё краснела и краснела, а вернувшееся сердце танцевало джигу. Помешает? Ха-ха-ха!
— Везде успеем, — Сидир Ати могла быть очень быстрой.
Посадил Тоню вперёд, позволил себе, слушая, куда везти, прощупать взглядом. «Если у неё кто-то есть, убью. Нет, сначала, конечно, предложу отвалить подобру-поздорову, а если не поймёт, убью»
— Музыку включить? — опять обратился к Тоне. — Вивальди, Дворжак, Паганини?
— А флейта есть? Очень нравится флейта.
Она улыбнулась, а Зураб сглотнул жар, как самый крепкий алкоголь, побежавший по венам и пьянящий счастьем.
— Есть, Антонина Игоревна, — почему-то захрипел.
— Я — Алексеевна, у нас с братом разные отцы.
— Не знал, теперь в курсе, — он включил Моцарта.
— Зу-у-раб, — позади раздался возмущённый голос Инны Семёновны, — ты меня обманул! Оказывается, кто-то весьма недурственно изъясняется по-русски!
— Э-ей, увязамая бабуська, мне стидно признатися, но в школьном аттестате у меня пятёрка по русскому языку, а учительница у нас была весьма строгая, — он закончил речь нормально, и все засмеялись.
— Ах, ты, шутник! — опять возмутилась Инна Семёновна. — Опера с твоим подвыванием тоже персонально для меня?
— Мечтал поразить вас в самое сердце! — и руку к груди приложил.
В салоне стало легко и весело, даже Ярик снял наушники, прислушиваясь к разговору. Чуть убыстрившись, Зураб развёз пассажиров по местам, завернул в кафе» Греча, еда и круассаны» позавтракать — любимое местечко с восточной кухней. На душе разливалось тепло и забытая радость, как в детстве, когда бегал к отцу Михаилу. Зураб тогда так и не крестился. Когда Наркис ушёл в армию, он уже почти не ходил в церковь, сосредоточился на учёбе, потому что это было интересно, и на знакомстве со всеми видами оружия, которое было у отца, Наркиса, знакомых, потому что надо было выживать. Держал в руках и Калаш, и ТТ, и Стечкина, и люггер, всю коллекцию ножей от десяти до сорока сантиметров. В армии попал в десантники на три года и там принял крещение. Честь, совесть, долг — не пустые слова были для него тогда. И священник, сам бывший военный, смог найти нужные слова не для смерти, а для жизни, понять себя и окружающий мир, разжечь огонь веры и жажду сохранить истину. Почему он потерял всё, вернувшись на гражданку, почему ушёл в диаметрально противоположную сторону? Вроде носил крест на груди, благо Наркис сосредоточился совсем не на брате, но забыл о нём, влился в криминал. Порог храма не переступал, совесть не позволяла. Только, узнав о судьбе семьи отца Михаила, рассвирепел. Их порешили даже не фанатики, обыкновенные бандиты, опьянённые безнаказанностью, видимой вседозволенностью девяностых, жаждой мифических церковных денег — всех, не пожалели девочек-подростков. Никто с села не заступился — понятно, струсили, но всё же… Зураб тогда словно с цепи сорвался: обуянный жаждой крови, вернулся на родину, вычислил отморозков (Наркис, кстати, помог), подрезал каждого. Не думал, нужна ли месть невинно убиенным, но не смог иначе. Не смог по-христиански. Может, поэтому в церковь больше не ходил. Сейчас, на фоне счастья, понял, что решение завязать с криминалом правильное и своевременное: не уйдёт сейчас — увязнет окончательно, а после смерти будет хлебать и давиться чужими кровью, болью, страхом. Остро, честно понял: хотелось жить. Тоне в глаза смотреть, в сердце стучаться, взять её в жёны. Хотелось? Да! Значит, действовать. Хватит сомневаться, перекрестился — и вперёд: определился с вложениями, оформил документы, набрал команду, сделал первые шаги. Пока втихую, ведь если Наркис вызнает раньше времени, придёт в ярость, кислород перекроет, у него рычагов много. В будущем конфронтации не избежать, но можно подготовиться, у брата тоже есть слабые места, кому, как ни Зурабу, о них знать. Впервые он был близок к тому, чтобы дать отпор старшему брату и начать жить по совести.