Гора и мышь

I

Здравствуйте, меня зовут Стас и я алкоголик. Я признаюсь в этом сразу, при первом знакомстве, я репетирую, бормоча эти слова под нос, пока женщина пробирается ко мне сквозь толпу. Я назначаю свидания только на автобусной остановке, потому что, если я не понравлюсь (а я знаю, что не понравлюсь), у женщины будет удобный предлог уехать.

Это так элегантно – зайти в проходящий автобус, оставив меня жалко улыбающимся на лавке, а некоторые еще глумливо машут мне на прощание. Что делать, я машу в ответ.

Это признание жжет мне язык, пока я твержу его про себя. Привет, я Стас, я карлик и я алкоголик. То, что я карлик, они видят сразу. Наблюдая, как женщина торопливо идет, лавируя в толпе, я поднимаюсь со скамейки, на которую скоро рухну опять. Я вижу, как ее улыбка тает, как только она замечает меня. Из-за горба я кажусь еще ниже, чем есть, хотя при виде женщины, которой назначил свидание, втягиваю живот, распрямляю плечи и выгибаю грудь колесом.

Подбоченившись, я судорожно сглатываю, будто мне вогнали кол в глотку, и жду, когда женщина поравняется со мной. Тогда я произношу, криво улыбаясь, эту фразу, с которой начал свой рассказ: «Здравствуйте, я алкоголик». Женщины вздрагивают или хихикают, думая, что я шучу. Я шаркаю ногами, не зная, как оправдаться за свой малоудачный вид.

– Ну да, я не Ален Делон, – сипло говорю я и продолжаю бормотать без остановки, хотя понимаю, что должен на этом месте заткнуться.

– Ты, наверное, думала, я выше ростом, так многим кажется по фотографии, – объясняю я.

– Хотел подарить тебе цветы, только здесь ничего приличного не продается, – оправдываюсь я.

– Может, пройдемся по улице, погодка-то какая отличная? – преувеличенно бодро предлагаю я, беря даму под локоток.

В ее глазах брезгливость, если женщина молода и хороша собой, и тоска, если она уже трачена жизнью, как я. Она озирается, думая, как поскорее отделаться от меня. И находит удобный предлог, который я предусмотрел, потому что предусмотрительность – моя сильная сторона. В эту минуту к остановке подъезжает автобус. Женщина, только что скатившаяся с горы радужных ожиданий в грязную лужу (лужа – это я), вырывает руку из моей клешни и звонко тараторит:

– Ой, ты знаешь, я совсем забыла, мне пора. В другой раз погуляем. Я очень спешу. У меня совсем нет времени. А вот и мой автобус. Созвонимся, – и она уже машет мне в дверях автобуса, прижимая сумку к животу, словно опасается, что я могу ее вырвать. Между двумя взмахами – моим приветственным и ее прощальным, – осторожно, двери закрываются, – проходит ровно пять минут, интервал движения городского транспорта. Женщина уезжает, а я опять опускаюсь на скамью. Я сижу, болтая ногами, а первое время, когда еще покупал букеты, я ими обмахивался.

Я и впрямь алкоголик, поэтому на обратном пути захожу в пивнушку. Начинаю с пива, потом мешаю с водкой, пью этот ерш, стоя за облезлым, липким столом. Стол нормальным людям по грудь, а мне по шею, я кажусь себе персонажем кукольного театра, пьяным чудовищем, в которое скоро и превращаюсь. Я грязно ругаюсь и корчу рожи. Крошки плавленого сырка застревают в моей бороде. Мне мало водки, чтобы наполниться презрением к себе, я пью еще, и ненависть становится тем стержнем, острым и железным, который держит меня на ногах. Я выхожу из пивной на своих двоих, хотя выпил столько, что впору выползать на четвереньках.

Дома я долго не попадаю ключом в замок, мой завод кончается, как у игрушки, крутящейся на полу. Переступив порог, я падаю прямо у входа бездыханной тушей, и последнее, что я вспоминаю – женщина в дверях автобуса. Я валяюсь на полу, а она звонит подруге. Запрокинув голову, выдыхает колечки дыма от сигареты и рассказывает: «Нет, опять облом. Ты бы видела, какой он урод. Мне по плечо, борода растрёпанная, сутулый, я бы даже сказала горбатый. Я хотела мимо пройти, но он меня издалека увидел и прямо вцепился. Машет изо всех сил, рот до ушей… Да ты что, какое дать шанс? У него руки трясутся, глаза красные. Сказал, что алкоголик… Прямо так и признался. Что значит – честно? Зачем мне такой честный? Конечно, не поговорили… О чем с ним можно разговаривать? Хорошо, автобус подошел, наврала что-то и уехала».

II

Я живу в доме на горе. У подножия располагается район новостроек, и я единственный человек, который смотрит на небоскребы сверху вниз. Внизу конечная остановка автобуса, где пассажиры выходят, разбредаясь по дворам и подъездам. Я приезжаю на автобусе вместе со всеми, но отделяюсь от толпы и один карабкаюсь в гору. Я долго иду, часто останавливаясь, чтобы не запыхаться. Иногда мне чудится: сейчас взберусь прямо на небо, зацеплюсь рукой за облако. Оттуда еще приятнее смотреть на то, как копошатся люди внизу, среди которых есть и отвергнувшие меня женщины. Я давлю их пальцем, как мокриц.

Шоссейная дорожка превращается в пыльную тропку, заросшую кустами, ветви хлещут меня по лицу. Тропа упирается в забор с зеленым почтовым ящиком, добро пожаловать, дорогие гости, здесь я живу. За домиком, почти скрытым в колючих зарослях шиповника, меня ждет компания, где я всегда ко двору. Это два срубленных дерева, превращенных в пни – мой топор придал им очертания кряжистых фигур. Сначала я подумывал сделать отца и сына, но первый обзавелся такой окладистой бородой и глубокими занозистыми морщинами на темном лице, что больше походил на деда. Второй вышел ладным и гладким, стройный внучек деду по плечо.

Утром я выношу из дома табурет и сажусь рядом, третий, но не лишний. Подмигивая пням, разливаю водку, а бутылку, которую принес из пивной, ставлю в траву.

Пить не хотелось, что пришлось пригубить за компанию.

– Опять впустую съездил, – жалуюсь я, отламывая кусок ржаной горбушки. – Зря только с горы спускался.

– Ушла? – понимающе спрашивает дед.

– Уехала на автобусе, – киваю я. – Я вслед помахал, так даже не обернулась. А я, между прочим, ради нее проделал такой путь. Цветы купил…

– Ты же не купил! – встревает внучек.

– Неважно, – запальчиво возражаю я. – А если бы купил? Что тогда?

– Ну и отдал бы ей.

– Еще чего. Она со мной и минуты не поговорила. Здравствуй и прощай.

– Хоть красивая? – сладострастно щурясь, интересуется дед, хотя этот вопрос должен больше занимать внучка.

– Какая разница! – я отмахиваюсь, разливая остатки. – Я ведь красивую не ищу. Мне понимающая нужна.

Дед с внуком переглядываются.

– Плохо ты в женщинах разбираешься, – произносит дед скрипучим голосом, я вижу, как двигается растрескавшаяся кора там, где должны быть губы. Щель рта растягивается в презрительной ухмылке.

– Приведи сюда какую-нибудь, мы вас мигом сведем, – пискляво вторит ему шустрый внучок.

Я вижу в складках коры его бегающие глазки – черные и блестящие как древесные жучки.

– Привези, привези, – шуршит дед, словно сучья царапают землю. – Шелковая станет. Будет вам совет да любовь. Мы поможем.

– Поможем, – эхом отзывается внучок, все повторяет за дедом, хотя с него какой учитель, а туда же.

– Сосватаем вас, ты только приведи, хоть одну, хоть какую, – шелестят пни своей давно срубленной кроной.

Я прислоняюсь к дощатой стене дома, все кружится перед глазами. Пни надвигаются на меня, я вижу, как змеятся их узловатые корни, щупальца сучьев оплетают меня.

– Приведи, а мы вас поженим, только приведи…

III

Я очнулся спустя несколько часов, дрожа от холода. Дед с внуком клевали носами и даже не подняли головы, увидев, что я проснулся. Споткнувшись о пустую бутылку, я прошел в дом, поднял с пола разбросанную одежду.

Правы ребята, жениться пора. Дед с внуком помогут, они добрые. Может, и жизнь наладится. Хозяйка в доме – это главное. Поймаю и не выпущу.

Улыбаясь, я сажусь за стол, весь в царапинах, зарубках и разводах от кружек, словно истоптанный лесными птицами и зверьми. Я включаю ноутбук – это подарок городской администрации, единственная дорогая вещь в моем доме.

Ноутбук вручали на благотворительном балу. Собрались нищие и убогие со всей округи, заполнили зал, встали на костылях, подпирая стены, колясками перегородили вход. Девушки из городской администрации даже растерялись. Они были как на подбор, юные, румяные, в ладных пиджачках, с одинаковыми шарфиками. Зачем смотреть на нищих согнали молодых и красивых? Зрелые дамы сочувственно склонили бы оплывшие лица, а эти стояли, брезгливо сморщив носы, держали сертификаты веером, будто лотерейные билеты.

Когда нашу убогую братию рассадили в зале, на гнутые стулья с бархатной обивкой, глава администрации вышел на трибуну. Я смотрел на его шевелящиеся губы, не отводя глаз, он долго говорил про доброту и заботу. Все ждали момента, когда будут вручать сертификаты, каждый надеялся урвать что-нибудь приличное. Нищие нетерпеливо шаркали своими обрубками и культями, кто-то в задних рядах шумно высморкался, подняв безобразное лицо, изуродованное шрамом, словно из двух кусков сшитое.

Мне, как горбуну, досталось место в первом ряду, и поэтому взгляд чиновника постоянно останавливался на мне. Я подбоченился, как на свидании с женщиной, пригладил бороду, распрямил плечи. Наконец, он закончил выступление и вальяжно спустился в зал, дав знак разносить дары. Юные красавицы, натянуто улыбаясь, хлынули в проходы, неся на подносах сертификаты.

Я тянулся к ним жадными руками, хитрый карлик, выдавший себя за инвалида. Все эти уроды (я оглянулся), честно заработали увечья, в прямом смысле слова горбом, а чем набит мой? На меня смотрят осуждающе, даже девушка, раздающая сертификаты. Она даже не дает себе труд улыбнуться. Но я, обманом проникший на бал уродов, бестрепетно беру сертификат двумя пальцами. Я и ей готов признаться, что алкоголик. Пусть знает – я пропью все, что мне достанется. Внешность отражение души, а она у меня черным черна.

Я захожу на сайт знакомств и перебираю фотографии. Отсеиваю красивых нахалок, смотрящих с вызовом – такие мне не по плечу. Конечно, я тешу себя надеждой, что мог бы объездить любую лошадку (я сижу верхом на стуле, подбоченившись), но нравятся мне смирные и покладистые. Я выбираю несколько анкет, женщины ценят то же, что и чиновник с трибуны: доброту, ответственность, честность, заботу. Я вспоминаю, как нянька в детском доме шутливо стучала мне по спине: «Что в горбку?» – «Денежки», – весело кричал я.

Денежки у меня имеются. Я отпираю ящик буфета, достаю несколько купюр. Я не транжира, этого должно хватить на автобусный билет и цветы, причем в обрез. Ах да, нужно будет заплатить за даму. Я, поколебавшись, беру еще немного. Ведь я собираюсь привезти сегодняшнюю добычу сюда. А обратный билет ей не понадобится.

IV

Женщина, которой я назначил свидание, не приехала. Точнее, приехала, но оказалась умнее предыдущих – завидев меня, не подала виду, а прошмыгнула мимо. Хотя я выбрал лучший костюм, синий с искрой, в нем я ходил на благотворительный бал. Нарядный, я сидел на автобусной остановке, положив на колени букет. Из-за маленького роста я похож на школьника, купившего цветы учительнице. Близорукие женщины даже улыбались мне, но подойдя ближе, морщились и отворачивались.

Сидеть в одной позе неудобно, я ерзаю и верчу букет в руках, пока он не падает мне под ноги. Наклонившись, чтобы поднять, замечаю девушку на соседней лавочке.

Она тоже сидит давно, потому что у нее усталое напряженное лицо. Это тяжкий труд – вглядываться в проезжающие автобусы, привставать, вытягивая шею, просеивая пшено ради жемчужного зерна, пока оно не мелькнет в сером месиве. Девушка вскакивает с места, а потом садится снова, потому что тот, кто ей нужен, не приехал. Она знает, что он не приедет, но продолжает вставать к каждому автобусу, уже не разглаживая смятого подола.

Девушка одета очень скромно: темная юбка до колен, трикотажная кофточка с отложным воротником. Про себя я называю ее Мышкой. Она щурится, сняв очки, чтобы казаться красивее для того, кого она ждет, и сейчас они оттягивают наружный карман кофточки. Это очень хорошо, что она без очков, настало время мне подойти. Я комкаю целлофан и прячу его в урну, а букет расправляю и несу на вытянутых руках. Я нацеливаю розы на девушку, как наводят ствол пистолета.

Мышка испуганно шарахается от меня, но считает, что вскочить и убежать невежливо.

– Я тоже кое-кого не дождался, – начинаю я, притворно вздохнув. – Вижу, и вы зря пришли.

Она отодвигается, и я принимаю это за разрешение сесть.

– Это вам, – говорю я, протягивая букет.

Девушка не отнекивается, молча опускает лицо в поникшие бутоны. С каждой минутой она нравится мне все больше. Я крепко сжимаю зубы, чтобы Мышка не заметила мои клыки.

– Вы кого встречали? – участливо спрашиваю я.

– Парня, – она делает паузу, а потом бросает на меня игривый взгляд. – Бывшего.

Я воодушевляюсь и придвигаюсь ближе.

– Вы его бросили?

– Почему вы так думаете? – она кокетливо поднимает брови.

– Только молодые и красивые кавалерами разбрасываются.

– Это как сказать, – смеется она, – сколько мне лет, по-вашему?

Я вглядываюсь в ее лицо – немного несвежее, но скорее усталое, чем постаревшее.

– Двадцать три, – говорю я.

– Угадали, – немного удивляется она. – Вы где так научились хорошо возраст определять?

Она надевает очки, кажется, я заинтересовал ее настолько, чтобы разглядеть меня как следует. Она почему-то начинает снизу, рассматривая мои туфли, потом поднимает взгляд, пиджак слегка топорщится и теснит в груди, но я не успеваю смутиться, потому что она уже смотрит мне прямо в глаза.

– А я много чего умею, – говорю я пошлую фразу, – могу тебе показать.

Я предоставляю ей последнюю возможность встать и уйти, возможно, залепив мне пощечину. Нельзя просто встать и убежать, если успел посмотреть человеку в глаза. Для этого должен быть повод. И я охотно его предоставляю.

Но она смеется. Моя Мышка очень непосредственна.

– Мы уже на ты? – уточняет она.

– Конечно, – я так обрадован, что принимаюсь ковать железо, пока горячо. – Приглашаю тебя в гости. Здесь как раз мой автобус останавливается. Доезжаем до кольца, а там немного пройтись, и мой дом.

– Ты за городом живешь? – уточняет она. – В частном доме? Большом?

– Я живу на горе, почти на облаке.

– Ой, надо же, – улыбается она. – Наверное, стоит поехать. Давно мечтала побывать в горах!

V

Мой автобус подъезжает, как всегда вовремя, это кольцевой маршрут, задуманный для встреч и разлук. Я усаживаю Мышку на свободное место, она вертит головой и прижимает к груди букет. Я возвышаюсь над ней (если горбуны могут над кем-то возвышаться!), вцепившись в поручень, чтобы не свалиться на повороте. Полы пиджака задираются, и я выгляжу встопорщенным, как воробей с переломанным хребтом, но Мышка улыбается мне ласково.

Мы доезжаем до кольца и бредем в гору, хотя я уже растерял пыл и не тяну на похитителя красавиц. Вид у меня не геройский: костюм измялся, я загребаю носками гравий и совсем согнулся, потому что устал держать спину прямо, пока соблазнял даму сладкими речами, а потом долго стоял в автобусе. Мне очень хочется выпить и повалиться на диван, забыв обо всем.

Мышка, наоборот, с каждым шагом словно наливается силой: ее лицо раскраснелось, глаза горят, она почти тащит меня за руку, что-то оживленно тараторя. Я слушаю вполуха, Мышка хвастается, обещая сварить обед чуть ли не из топора.

– У тебя еда какая-нибудь в доме есть? – спрашивает она, оборачиваясь ко мне и сверкая глазами.

– Не уверен, – отвечаю я.

– Не беда, чего-нибудь придумаем! – она встряхивает волосами, убегая вперед.

Войдя в дом, мы меняемся ролями. Мышка, оставив меня у порога, как застенчивого гостя, выходит на середину комнаты и, разводя руками, рассказывает, как переставить мебель.

– У тебя неудачно все расставлено, – говорит она. – Диван лучше пододвинуть к окну, стол сюда, а шкаф, – она распахивает створки, оглядывая пустые вешалки и скомканное белье внизу, – надо выбросить. Купишь новый, сейчас на мебельной фабрике распродажа, у меня там девочка знакомая работает.

Она не выпускает букет, вертя его в руках, как указку. Кажется, что она плетет веретено, опутывая меня сетью, несчастную горбатую рыбешку. Мышка улыбается, как радушная хозяйка, которая вот-вот взмахнет разделочным ножом, подав к столу мое филе.

Мы садимся за стол, я почти не участвую в приготовлениях, просто устало опускаюсь на табуретку, приваливаясь к стене, чтобы дать отдых ноющей спине. Я выглядываю в окно, где начал накрапывать дождик. Мои друзья, дед с внучком, мокнут под окном. Дождавшись, пока гостья отвернется, я тайком показываю на нее пальцем, дед с внучком вытягивают шеи, любопытные, потом дед показывает большой палец и внучок кивает. Одобрили!

Их одобрение придает мне сил, я расставляю тарелки, которые Мышка успела достать, порывшись в моем кухонном шкафу, набираю воды в чайник. Наморщив лобик, Мышка спрашивает что-то про вазу, которой у меня нет (откуда?), находит бутылку из-под водки (я еще не сделал главное признание) и засовывает в узкое горлышко букет. Она кромсает неподатливые стебли, ловко отхватывая ножом лишние побеги.

– А где ты работаешь? – спрашивает Мышка и, кажется, впервые, смотрит на меня не умильно, а озадаченно.

– У меня вторая группа инвалидности, – говорю я.

– Это рабочая? – сощурившись, уточняет девушка.

– Я и работаю, – признаюсь я. – Переплетчиком, в мастерской. Артель для инвалидов. Городская программа содействия.

Мышка смеется.

– Неужели кто-то еще читает бумажные книги?

Ожидая, пока закипит чайник, она ходит по комнате, заглядывая во все углы.

– А у тебя уютно! – хвалит она. – Дом маленький, зато место живописное!

Она подходит к окну.

– А почему пни во дворе стоят? Да еще разной высоты, сидеть неудобно. Их надо подпилить, а сверху положить доску – отличная скамейка получится.

Я спешу отвлечь ее.

– А что твой парень? Которого ты ждала? Пообещал и не приехал?

– Не совсем, – она ловко снимает чайник с огня. – Вообще-то, мы не договаривались встретиться. Но он каждый день возвращается с работы на этом автобусе. Я его караулю.

– Шпионка! – хихикнул я.

– Пусть не надеется, что отделался от меня, – Мышка поджала губы. – Я буду ходить, пока не поговорю с ним. Он мне за все ответит.

– За что?

– За все, – она вздергивает подбородок. – Никому не позволено сжирать чужую жизнь.

Разговор иссякает, и мы принимаемся за еду. Она действительно хорошо готовит, и соорудила из моих скудных запасов вполне приличную закуску, что поделаешь, я всю еду воспринимаю как закуску.

– Я его любила, – продолжает Мышка. – А он мне мозги пудрил, слова красивые говорил, он же поэт. Даже книжки издавал, правда, электронные, поэтому я удивилась, что переплетные мастерские есть. Выходит, ты тоже к литературе отношение имеешь.

Она облизывается, цепляя вилкой маринованный огурчик.

– Мне нравятся люди творческие, необычные. Художники, поэты или такие, как ты…

Она останавливается на полуслове, уставившись на меня, и понимает, что зарапортовалась. Но я не желаю пропускать ход и спрашиваю:

– Что же во мне необычного?

– Ну? – она мешкает, еще раз обводя глазами комнату, – ты живешь на горе!

– А твой поэт, – спрашиваю я, чтобы сменить тему. – На работу на автобусе ездит?

– Он по зову души поэт, – объясняет Мышка с набитым ртом. – Я к нему со всей душой. С открытым сердцем. А он – ни единого шага в мою сторону. Знаешь, как это называется? Игра в одни ворота. Даже подарок на день рождения не подарил. Я ему звонила, вразумляла, что нельзя так – попользоваться женщиной, а потом сбежать. А он трубку бросил и заблокировал везде, – девушка хмыкнула.

– Негодяй, – говорю я, устало закрыв глаза.

– Поэтому я его на остановке караулила. Хотела все высказать, в лицо. И завтра пойду. А если не дождусь, на работу к нему поеду. Спрошу на проходной, он электричеством занимается. Лампами на потолке. Жалко, что у него своего кабинета нет, монтер он. Придется на людях объясняться.

– Он на стремянку взберется и улизнет, – шучу я.

– Я за ним поднимусь, – Мышка улыбается, но глаза ее не смеются. – Я бегаю быстро. Вон как за тобой на гору взобралась!

Я смотрю на часы – фигурные стрелки в виде ножа и вилки вот-вот сомкнутся. Пытаясь разглядеть, что стоит на верхних полках, Мышка поднимается на цыпочки и вытягивает шею. Я вижу, как пульсирует синеватая жилка на ее горле.

– Я вообще-то пью, – говорю я хрипло.

– Сильно? – озабоченно спрашивает Мышка. Она успела убрать посуду со стола и теперь стоит у раковины, намыливая тарелку.

– Каждую неделю, – я запинаюсь. – По выходным просто в хлам. Бытовой алкоголизм.

– Раз в неделю – это ничего, – облегченно вздыхает Мышка, перебрасывая полотенце через плечо. – Не так страшно. – Она подходит, кладя руку мне на колено. – Это лечится. Можно закодироваться. У меня есть знакомый врач. Лучше сейчас, пока не отразилось на здоровье. Или… – она мнет мне руку, тревожно заглядывая в глаза. – Уже сказывается? Как у тебя с… этим делом? Нормально?

– С чем? – я вздрагиваю.

– Что ты как маленький! С чем, с чем. С сексом – вот с чем. Я предупреждаю, чтобы потом никаких отмазок.

Мышка гордо возвращается к раковине, я слышу, как струи воды бьют в дно сковороды. Я сижу, бессильно уронив руки, как готовый сдаться солдат, расстрелявший все боеприпасы.

VI

Сегодня днем я выбрал в саду подходящее место. Я копал, пока яма не стала глубокой, меня покроет с головой, а значит, обычной девушке будет по шею, этого достаточно.

Я сыграл роль обаятельного горбуна, и мышка сама прибежала ко мне. Ни о чем не подозревая, садится на задние лапки и поводит носиком. Я почесываю подбородок. Мышка повернулась спиной ко мне, начищая сковороду до блеска, сейчас удобный момент оглушить ее. Да, я должен ударить ее по голове. У горбунов сильные руки, я сжимаю и разжимаю кулаки, завистливо глядя на ее спину, ровную как стрела. Она вздрагивает и оборачивается, заметив мой пристальный взгляд.

– Ты чего? – спрашивает Мышка.

– Ничего, – отвечаю я.

Если я ударю ее, она рухнет на пол. Я обшарю сумочку, там должен быть телефон. Его надо подбросить в автобус, пусть катается по городу, это запутает следствие. Найти паспорт, какие-нибудь документы, если есть. Все это придется сжечь. Я разожгу огонь в миске и буду смотреть, как пламя сжирает гербовую бумагу. Но засиживаться нельзя, а то Мышка успеет прийти в себя. Не забыть про деньги. Они у нее наверняка есть, а мне пригодятся. Ведь ее придется кормить, пока она будет жить в моем саду, закопанная по шею, рядом с дедом и внучком.

Я представляю, как кладу ее на одеяло и волоку в сад. Дождь недавно закончился, земля влажная. Ее ноги оставляют след, который придется старательно утаптывать – две неглубокие борозды. Я туго обматываю Мышку скотчем, чтобы она не смогла пошевелиться. Когда я опускаю тело вниз, выясняется, что я ошибся с глубиной, и яма ей по грудь. Пока я забрасываю ее комьями земли, Мышка бессильно клонится в сторону, как свеча перед иконой, норовящая упасть, едва прошепчешь молитву.

Я утираю пот со лба и заклеиваю ей рот широкой полосой скотча. Я буду приходить к ней по вечерам и, отлепив ленту, кормить с ложки. Мышка должна прожить достаточно, чтобы я натешился. Она будет умолять отпустить ее, а я буду сидеть рядом, молча наливая себе стакан за стаканом, пока не рухну пьяный, чуть не сказал, к ее ногам. Но нет, к тому времени ее ноги давно сгниют в земле, а потом умрет и она в липком жару от заражения крови, устав дергаться и поникнув, как подаренный ей букет. Жирная земля, чавкая, сожрет ее плоть до костей. Я сладко жмурюсь.

– Вообще, мне завтра рано вставать, – говорю я. – На работу.

Мышка оборачивается.

– Ну и мужики пошли, – говорит она усмехаясь. – Не успеют привести, а уже тянут в постель. Я не такая.

Я встаю из-за стола, одергивая край клеенки:

– Конечно, я понимаю. Я провожу.

Лицо девушки становится напряженным, какое было на остановке, когда она караулила своего монтера-поэта. Сейчас набросится, я чую ее когтистую силу.

– Ладно, – вздыхает она. – Мы люди взрослые. Я знала, зачем шла. Ты мне понравился, честно. В тебе что-то есть. А горб… – она морщит лоб. – Можно исправить, если корсет носить. Ты все равно в клинику ляжешь, лечиться от алкоголизма, мы же договорились. Сам понимаешь, пьянки не вариант. Как я смогу на тебя рассчитывать, если ты пьешь? Вот ляжешь в клинику, заодно спину выпрямишь. Пока не работаешь, можно и в корсете походить. Не очень приятно, но потерпеть стоит.

Мышка достает из сумочки расческу и начинает прихорашиваться, глядя в зеркало. Обычно так делают перед уходом, но она, отложив расческу и вздохнув, начинает расстегивать кофточку.