Голос из палаты

Пролог

Переговорный стол был полем боя, где вместо пуль летели нули. Оппонент, седовласый хозяин трёх заводов, уже полчаса хрипел, доказывая, почему его семейное предприятие не стоит тех денег, что предлагал Олег. Он говорил о чести, о традициях, о наследии.

Олег слушал, глядя в окно, где дождь стекал по стеклу небоскрёба, как слёзы. Он ждал. Ждал, пока старик выдохнется. И когда в кабинете повисла тяжёлая, влажная тишина, Олег повернул к нему экран своего планшета.

«Ваше наследие, Пётр Семёныч, — сказал он тихо, — это три миллиона долларов долга перед тремя банками, дочерняя фирма-однодневка на Кипре и два неработающих цеха, которые проедают остатки. Ваша честь сейчас стоит ровно столько, сколько я готов заплатить, чтобы вы тихо ушли. А именно — половину моей изначальной цены».

Он не улыбался. Он просто констатировал. Цифры на экране были красноречивее любых слов. Лицо старика дрогнуло, потом обвисло, превратившись в маску поражения. Он кивнул, не глядя Олегу в глаза.

Когда дверь за ним закрылась, в комнате воцарилась тишина, которую Олег любил больше музыки. Тишина победы.

Вечером его ждал «Атлант» — клуб, куда не было входа по деньгам. Туда пускали по репутации. А репутация Олега была проста: он приходил, когда хотел что-то получить.

«Боже, Олег, это же гениально! — Максим, его партнёр, уже наливал ему коньяк в хрустальную стопку, его глаза блестели от восторга. — Ты его, старую лису, просто… раздавил!»

«Не раздавил, — поправил Олег, принимая бокал. — Вывел из игры. Он был неэффективным активом. Теперь актив очищен».

Он окинул взглядом зал. Здесь всё было нужным. Тот седой мужчина у камина — замминистра. Девушка в изумрудном платье рядом с ним — его новая жена, бывшая балерина. Полезно. Молодой парень у бара — наследник сети отелей. Перспективно. Олег поймал его взгляд, едва заметно кивнул. Достаточно.

К нему подошла та самая девушка, дочь владельца строительного холдинга. Её улыбка была выверена, как её макияж. Олег знал, что её отец колеблется по поводу совместного проекта. Час лёгкого, интеллигентного флирта, несколько намёков — и колебания отца исчезнут. Олег улыбался, говорил комплименты, его пальцы лежали на её запястье ровно столько, сколько нужно. Это не было желанием. Это была работа. Шахматный ход, где фигурой была живая девушка.

Позже, когда толпа поредела, они с Максимом остались у барной стойки.

«Слушай, Олег, — Максим покачал головой, в его голосе прозвучала неподдельная, пьяная жалость. — Когда ты жить-то будешь? Всё работа, цифры, схемы. Ты как робот. Где чувства? Где драйв, чёрт возьми?»

Олег медленно повернул бокал в руках, наблюдая, как свет играет в коньяке.

«Чувства, Макс, — сказал он без интонации, — это сбой в программе. Они мешают оценивать риски. Драйв — это когда ты не контролируешь скорость. А я, — он посмотрел на друга, и в его глазах не было ничего, кроме холодной ясности, — я всегда контролирую скорость. Люди, привязанности, вся эта… сентиментальная мишура — это переменные величины. Слишком непостоянные. Слишком дорогие в обслуживании. Я работаю с константами. С властью. С деньгами. Всё остальное — либо инструмент, либо шум».

Максим засмеялся, но смех его был нервным. «И так до гроба? Один в своём идеальном пентхаусе?»

«Идеальное, — парировал Олег, — потому что в нём нет ничего лишнего».

Он вернулся в свою квартиру глубокой ночью. Стоял у панорамного окна, глядя на море огней внизу. Город лежал у его ног, как электронная схема, где он знал каждую дорожку. У него было всё, что можно было измерить, купить или завоевать. Абсолютная власть над своей маленькой, стерильной вселенной.

Он лёг в холодную, идеально застеленную постель. В тишине, нарушаемой лишь тихим гулом системы кондиционирования, он засыпал с единственной мыслью, убаюкивающей, как колыбельная: «Завтра. Новые цифры. Новые победы».

Он был крепостью. Неприступной, выстроенной из стекла, стали и безупречных расчётов. И он даже не подозревал, что первый, невидимый трещинный разлом уже змеился где-то в его фундаменте, и имя ему было — тихий голос, который спустя месяц спросит его за ужином: «А помнишь, как пахнет трава после дождя в твоей деревне?».

Глава 1. Нить забытых троп

В сердце пульсирующего мегаполиса, где небоскрёбы царапали небо, словно пальцы амбициозных богов, жил Олег. Ему едва перевалило за тридцать, но в мире бизнеса он уже был акулой, плывущей в океане сделок и контрактов. Его дни были сплетены из встреч в стеклянных офисах, где воздух пах кофе и свежей печатью документов, а вечера — из ужинов в ресторанах с видом на огни города. Олег одевался с той небрежной элегантностью, что граничит с роскошью: костюмы от Armani, облегающие фигуру, как вторая кожа, Rolex на запястье, тиканьем напоминающие о времени как о валюте. Его машина — чёрный Mercedes-AMG GT, напичканный электроникой, словно космический корабль: экраны, мерцающие данными, автопилот, шепчущий подсказки, и аудиосистема, способная заглушить любой шум сомнений. Сегодня он мчал по шоссе, разрезая поток машин, чтобы решить очередную деловую проблему — партнёр из Шанхая грозил разорвать контракт из-за задержек в поставках.

Но в этой жизни, полной расчётов и стратегий, недавно появилась она — Арина. Они познакомились всего месяц назад на одной из тех модных вечеринок, где шампанское льётся рекой, а разговоры скользят по поверхности. Арина была полной противоположностью его миру: эзотерик, с глазами цвета осеннего леса, она верила в ауры, карты Таро и скрытые нити судьбы. Её квартира в старом районе города была усыпана кристаллами, пахла ладаном и травами, а на полках теснились книги о чакрах и древних ритуалах. Олег, скептик до мозга костей, сначала посмеивался над её "мистикой", но её спокойствие, как тихий ручей, размывало его барьеры. Она видела в нём не просто бизнесмена, а душу, запутавшуюся в сетях материального.

За этот месяц они много говорили — ночами, после его поздних возвращений с работы, или по утрам, за кофе в её уютной кухне. Олег, сам того не ожидая, открывался: рассказывал о детстве, о деревне, где вырос, о бабушке, которая растила его после смерти родителей. "Ей скоро восемьдесят пять, — как-то обмолвился он, листая фото на телефоне. — Юбилей. Но я даже не помню, когда последний раз был там". Арина слушала внимательно, задавала вопросы, и в один из вечеров он даже принёс старые бумажные снимки — те, что хранил в коробке у себя дома, — чтобы показать ей кусочек своего прошлого. "Вот, смотри, — сказал он тогда, разложив их на столе. — Это я в деревне, кутил с друзьями, бегал по полям. Бабушка всегда говорила, что это место — моя настоящая сила".

В тот вечер, после напряжённого дня, они снова встретились в её гостиной. Арина сидела на ковре, скрестив ноги, и раскладывала карты. Олег, развалившись на диване с бокалом вина, наблюдал за ней с лёгкой усмешкой.

— Олег, — начала она мягко, не отрываясь от карт, — ты же сам рассказывал о бабушке. Ей скоро восемьдесят пять. Юбилей — это не просто дата, это момент, когда нити прошлого переплетаются с настоящим. Тебе стоит съездить в деревню, провести с ней время. Это очистит твою энергию.

Он откинулся назад, потирая виски. Дел было невпроворот: переговоры, отчёты, инвесторы, дышавшие в затылок. Деревня? Это место из другого мира, из детства, где время текло медленно, как река в лугах.

— Арина, милая, — вздохнул он, — у меня нет времени на такие поездки. Бабушка в порядке, я звоню ей иногда. А деревня... это триста километров, грязные дороги, комары. Я лучше пришлю подарок или найму кого-то, чтобы организовал праздник.

Она подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то упрямое, как искра в полумраке. Не сказав ни слова, Арина встала и подошла к полке, где лежала та самая коробка с фотографиями — Олег оставил её здесь после их последнего разговора, забыв забрать в спешке. Она извлекла снимки и разложила их на столе перед ним: вот Олег-мальчишка, лет десяти, с растрёпанными волосами, бегущий по полю, усеянному ромашками; вот он на сеновале, смеющийся с друзьями; а вот — подросток Олег, у костра под звёздным небом, с бутылкой в руке, кутивший с деревенскими парнями до рассвета, когда воздух был пропитан дымом и свободой.

— Смотри, — прошептала она, проводя пальцем по снимкам. — Это ты. Настоящий. Не в костюме, не за рулём твоей машины-монстра. Ты был счастлив там, в той простоте. Бабушка — это корни, Олег. Без них дерево высохнет.

Он взял фото в руки, и воспоминания нахлынули, как волна: запах свежескошенной травы, вкус парного молока, смех бабушки, рассказывающей сказки у печи. Но реальность быстро вернула его: телефон зазвонил — напоминание о завтрашней встрече. Олег отложил снимки, поцеловал Арину в лоб и ушёл, бормоча что-то о графике.

На следующий день, за рулём своего Mercedes, мчась на деловую встречу по загруженному шоссе, Олег не мог выкинуть эти фото из головы. Экраны машины мигали: навигация, музыка, входящие звонки. Но мысли уносились дальше — в те поля, где он бегал босиком, чувствуя землю под ногами, где ветер шептал секреты, а небо казалось бесконечным. "Отпуск? — подумал он. — Почему нет? Несколько дней, чтобы перезагрузиться. Решить проблемы можно и по телефону". Встреча прошла гладко — партнёр согласился на компромисс, — но на обратном пути решение созрело само собой. Он не станет посылать кого-то другого. Сам сядет за руль, проедет эти триста километров, почувствует вибрацию дороги, увидит бабушку, вдохнёт воздух детства. Может, даже побегает по тем полям, как когда-то, чтобы напомнить себе, кто он на самом деле.

Вечер опустился на город мягко, как шёлковый платок. Ресторан «La Vue» висел над рекой, словно стеклянный корабль, и огни его отражались в чёрной воде тысячами дрожащих монет. Олег пришёл первым, заказал столик у окна. Когда Арина вошла — в простом чёрном платье, с волосами, собранными в низкий узел, — зал на мгновение затих, будто воздух сам задержал дыхание.

Они сели напротив друг друга. Вино появилось почти сразу — красное, терпкое, с ароматом ежевики и дуба. Первый бокал прошёл легко, за разговорами о пустяках: о новом клиенте Олега, о странном сне Арины, в котором она видела его маленьким, бегущим по полю с воздушным змеем. Второй бокал развязал язык сильнее.

— Я подумал, — сказал Олег, глядя в бокал, словно там был ответ. — Ты права. Поеду. Сам. На машине. Три дня отпуска, бабушке юбилей, а мне… передышка. Хочу снова почувствовать, как пахнет трава после дождя, а не асфальт после ливня.

Арина улыбнулась уголками губ — той улыбкой, от которой у него всегда чуть сбивалось дыхание.

— Хорошо, — ответила она тихо. — А меня возьмёшь с собой?

Он поднял взгляд, удивлённый и довольный одновременно.

— Конечно. Хочу, чтобы ты увидела то место. Чтобы бабушка тебя увидела. Чтобы…

Она прервала его лёгким движением руки, коснувшись его пальцев.

— Подожди, Олег. Мы знакомы всего месяц. Месяц и неделя, если быть точной. — Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Ты ни разу не сказал мне тех трёх слов. Ни разу не назвал меня своей женщиной. А теперь хочешь привезти к бабушке, к человеку, который для тебя — почти мама. Чтобы она спросила: «Кто эта девочка?» А я стояла бы и краснела, как школьница?

Он открыл рот, но слова застряли.

— Я не против поехать, — продолжила она, и голос её стал чуть ниже, почти шёпот. — Но сначала ты должен решить для себя: кто я для тебя. Подруга? Девушка на пару месяцев? Или… нечто большее? Потому что если я поеду с тобой к бабушке, она будет смотреть на меня как на невестку. А я не хочу быть «какой-то девочкой из города», которую потом забудут через неделю. Так что… сначала признайся себе. А потом — мне. И тогда я поеду. С радостью.

Олег молчал долго. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я подумаю. Очень серьёзно подумаю.

Она улыбнулась уже теплее, подняла бокал.

— Тогда за твою дорогу. И за то, чтобы ты нашёл на ней ответы.

Они чокнулись. Вино показалось ему вдруг горше, но чище.

Через два дня Олег закончил все срочные дела: подписал контракт, перевёл деньги, раздал указания. Утром третьего дня он сел в Mercedes, ввёл в навигатор адрес деревни — Старая Речка, район такой-то. Последний раз он был там лет десять назад, наверное. Или одиннадцать. Точно не помнил. Дорога казалась знакомой только первые сорок километров — потом начались развилки, которых он никогда не видел.

За городом, примерно через час езды, навигатор вдруг пискнул и объявил новым голосом:

— Внимание. Впереди ремонт дороги. Рекомендуемый маршрут изменён. Время в пути увеличится на 47 минут.

Олег хмыкнул.

— Ну и ладно. Главное — доехать.

Он послушно свернул на предложенную трассу. Сначала асфальт был нормальный, потом стал уже, потом превратился в грунтовку с лужами и колеями. Машина мягко покачивалась, подвеска работала на пределе. Потом снова появилась хорошая дорога — скоростная, почти пустая, сквозь густой сосновый лес. Солнце пробивалось сквозь кроны длинными золотыми копьями.

Вдруг на обочине появился самодельный щит: «Новоебуново — 4 км».

Олег притормозил. Посёлок был маленький, пыльный, но живой. У дороги сидели бабушки и дедушки с вёдрами и корзинами. Грибы — белые, подосиновики, лисички. Ягоды — черника, малина. Сыры домашние, жёлтые, с дырками. Молоко в пластиковых бутылках из-под воды, с жирными сливками наверху. Арбузы — полосатые, тяжёлые.

Он остановился. Вышел. Подошёл к старушке в цветастом платке.

— Сколько молоко? Арбуз? Сыр?

— Молоко — семьдесят рублей литр. Арбуз — сто. Сыр — двести за кило, — ответила она спокойно.

Олег замер. В «Азбуке Вкуса» он платил семьсот за литр органического молока и две тысячи за маленький кусок выдержанного сыра. Он полез в карман, достал пять тысяч, протянул.

— Сдачи не надо.

Бабушка посмотрела на него удивлённо, потом улыбнулась беззубо.

— Спасибо, сынок. Дай бог тебе здоровья.

Он положил арбуз на заднее сиденье, сыр завернул в пакет, молоко поставил в подстаканник. Открыл бутылку — и запах ударил в ноздри: настоящее, парное, с лёгкой сладостью сливок. Он отпил прямо из горлышка. В детстве бабушка всегда оставляла такие бутылки на столе, и сливки поднимались шапкой. Он ел арбуз с сыром — странное сочетание, но для него оно было самым вкусным на свете. Сладость и солёность. Лето и дом.

Потом он поехал дальше. Через несколько километров остановился у маленькой речки. Вода была коричневая, медленная. В детстве они с пацанами звали такие «говнотечки» — и хохотали, кидая камни. Олег постоял, глядя на течение. Воспоминание кольнуло где-то под рёбрами.

Навигатор снова заглючил. Экран мигнул, потом просто завис. Ни поворотов, ни названий улиц. Только прямая дорога сквозь лес. Олег глянул на телефон — ни одной полоски связи. Лес глушил сигнал, как ватой.

— Ну и отлично, — пробормотал он вслух. — Еду прямо. Рано или поздно выеду.

Машина мягко катилась вперёд. Дорога становилась всё уже. Солнце клонилось к закату. А Олег вдруг понял, что впервые за много лет не знает точно, куда едет. И это почему-то не пугало. Наоборот — освобождало.

Сумерки опустились на лес, как тяжёлая штора, скрывая мир за пределами фар. Mercedes Олега рассекал темноту двумя острыми лучами, выхватывая из мрака стволы деревьев, что стояли по обочинам, словно молчаливые стражи. Дорога сузилась до одной полосы, асфальт потрескался, а навигатор, всё ещё замороженный в своём глюке, молчал, как упрямый свидетель. Телефон тоже сдался — ни сигнала, ни интернета. Только тишина леса, прерываемая редким шорохом листьев да гулом мотора. Олег включил радио, но поймал лишь статический шум, из которого иногда вырывались обрывки слов — то ли новости, то ли чей-то далёкий голос, шепчущий бессмыслицу. Он выключил его. Лучше тишина.

Впереди дорога раздвоилась: направо — узкая грунтовка, уходящая в густой подлесок, где ветки царапали воздух; налево — асфальт, потрёпанный, но всё же ровный, с белой разметкой, тускнеющей в свете фар. Олег, не раздумывая, повернул налево. "Логично, — подумал он. — Асфальт — это цивилизация". Машина вильнула и дёрнулась. Сначала экран приборной панели мигнул — раз, другой, — как будто моргнул глазом. Потом автопилот издал тихий писк, и скорость начала падать. Олег нажал на газ, но мотор отозвался вялым рыком, обороты соскользнули вниз. На центральном дисплее высветилось предупреждение: "Check Engine — Reduced Power Mode". За ним последовала вторая строка: "Fault Code P0300: Random/Multiple Cylinder Misfire Detected". И третья: "ESP Unavailable — Service Required". Машина дёрнулась, словно её что-то удерживало невидимой рукой, и скорость упала до пятидесяти километров в час. Олег выругался, постучал по экрану, но ошибки не исчезли. Они пульсировали, красные и настойчивые, как сигнал бедствия в ночи.

По правую руку мелькнула небольшая площадка — старая асфальтированная стоянка, потрескавшаяся, с трещинами, через которые пробивалась трава. Советская ещё, из тех времён, когда здесь ездили грузовики с лесом. Олег резко свернул туда, шины зашуршали по крошке. Машина прокатилась ещё метров десять и заглохла окончательно. Тишина обрушилась мгновенно, только фары ещё горели, освещая пустоту.

Олег сидел минуту, глядя в лобовое стекло. Он никогда не ремонтировал машины. Всегда брал новые — с конвейера, с гарантией, с сервисами, где за тебя думают механики в чистых комбинезонах. "Что теперь? — подумал он. — Позвонить? Но связи нет". Он нажал кнопку на приборной панели — капот мягко приподнялся с гидравлическим вздохом. Вышел, обошёл машину, поднял капот. Под ним — лабиринт проводов, блоков и трубок, подсвеченный фонариком телефона. Двигатель выглядел идеально: чистый, блестящий, как в шоуруме. Ничего не дымилось, ничего не текло. "Что чинить? — растерянно подумал он. — И эти коды... P0300? Что это значит? Пожар? Поломка? Призрак в машине?" Он захлопнул капот, вернулся в салон и попробовал завестись. Стартер крутнулся, но мотор кашлянул и затих. Ошибки горели ярче.

Прошло несколько часов. Ночь полностью вступила в права, звёзды пробивались сквозь кроны, как иглы. Олег доел сыр — солёный, с привкусом детства, — запил молоком, жирным и холодным. Арбуз он разрезал ножом из бардачка: сочный, красный, семечки хрустели под зубами. Съел половину, остальное завернул. Живот скрутило — от еды или от нервов? — и он вышел, прошёл в кусты у края площадки, чтобы облегчиться по малой нужде. Трава шуршала под ногами, воздух был сырым, с запахом прелой земли. Пока он стоял, глядя в темноту, что-то привлекло взгляд: вдалеке, за кустами, мерцали огонечки. Не фары, не фонари — мягкие, желтоватые, как свечи в окнах.

Сердце стукнуло сильнее. "Деревня? — подумал он. — Или... что-то ещё?" Он застегнулся, вернулся к машине, выключил фары — чтобы не сажать батарею — и снова посмотрел. Огни были там: крошечные, но устойчивые, мигающие сквозь листву. Площадка заканчивалась склоном — крутым, поросшим высокой травой и редкими кустами. Олег колебался минуту, потом решил: "Лучше туда, чем здесь торчать до утра". Он запер машину — писк сигнализации эхом отозвался в лесу — и начал спуск. Не по прямой, а боком, перебежками: нога за ногу, хватаясь за траву, чтобы не скатиться. Склон был резче, чем казалось, земля осыпалась под кроссовками. Внизу — поле, усеянное дикими цветами, серебристыми в лунном свете. Он прошёл через него быстро, мимо тёмных силуэтов деревьев, что стояли, как фигуры в тумане. Огни приближались: теперь видно было, что это окна — одно, два, три.

Наконец, он вышел на опушку. Перед ним раскинулась крошечная деревушка — всего несколько домиков, разбросанных по холму. Один ближе всех: старинная изба, бревенчатая, с покосившейся крышей, из которой торчала труба. Свет горел в окне — тёплый, но с каким-то странным оттенком, будто от керосиновой лампы. Вокруг — низкий заборчик из жердей, сарайчики с навесами, где угадывались очертания старых инструментов и поленниц. Ни машин, ни проводов, ни шума. Только тишина, густая, как сироп, и лёгкий ветер, шепчущий в листве.

Олег остановился у забора. "Кто здесь живёт? — подумал он. — И почему так тихо?" Вдали, в другом доме, мелькнул силуэт в окне — или показалось? Он сделал шаг вперёд, и под ногой хрустнула ветка. Свет в избе дрогнул.

Олег подошёл к калитке — старой, из жердей, потемневших от времени и дождей. Поднял руку, постучал по дереву костяшками. Звук утонул в ночной тишине, словно лес проглотил его. Постучал ещё раз, сильнее — опять ничего. Тогда он перешёл к забору, постучал по жердям — глухо, без отзыва. В доме свет горел, но никто не спешил.

Он достал телефон — батарея уже на двадцати процентах, — включил музыку. Выбрал первую попавшуюся песню, старую, громкую, с тяжёлым басом. Выкрутил громкость до предела. Поднял руку вверх, покачивая ею из стороны в сторону, как сигнальный фонарь. Музыка разнеслась по поляне — чужая, городская, резкая в этой глуши. Окно дрогнуло. Дверь избы скрипнула — медленно, протяжно, как будто кто-то нехотя её отпускал.

На пороге появилась бабушка. Маленькая, сухонькая, в тёмном платке и старом ватнике. Лицо её, сморщенное, как печёное яблоко, не выражало ни удивления, ни испуга. Она просто посмотрела на Олега, потом на его телефон, из которого всё ещё гремела музыка, и кивнула, словно ждала именно его.

Подошла к калитке быстрыми, шаркающими шажками, подняла крючок — ржавый, но послушный, — распахнула створку.

— Ой, мелок, — сказала она низким, прокуренным голосом, — что ж ты по ночам-то тут шаришься? Заходи скорее, зверьё всякое бродит. Волки, медведи, лешие всякие… А ты один, без огня, без собаки. Иди, иди, не стой.

Олег выключил музыку — тишина вернулась мгновенно, будто её и не было.

— Я не бездомный, бабушка, — поспешил сказать он, входя во двор. — Машина сломалась там, наверху, на дороге. Увидел огни, спустился. Хотел просто позвонить… эвакуатор вызвать, или такси…

Она уже вела его к крыльцу, не слушая до конца.

— Позвонить? — переспросила она и коротко рассмеялась, словно услышала детскую шутку. — Милок, связи-то у нас уж несколько дней как нету. Фидеры сгорели. Всё. Ни звонков, ни интернета, ни даже радио не ловит.

— Фидеры? — переспросил Олег, морща лоб.

Бабушка хмыкнула, открывая дверь.

— Эх, молодёжь… Образование нынче — одно название. Фидеры — это те вышки, что сигналы радио и телефонные раздают. Сгорели в грозу. Уже неделю, а то и больше. Электричество и то на одной молитве держится. В прошлом месяце две недели вообще не было. Так и живём, потихоньку.

Внутри пахло дымом, квашеной капустой и сушёными травами. Печь топилась — красный отсвет лежал на деревянных стенах. На столе уже стояла миска, ложка, краюха чёрного хлеба.

— Садись, — сказала бабушка. — До утра останешься. Утром мужики подойдут, глянут на твою машину. Рукастые, ещё с советских времён всё чинят — и трактора, и «Жигули», и эти ваши… иномарки. Разберутся.

Олег сел. Пахло вкусно, но он всё равно полез в карман.

— Спасибо вам огромное, правда. Это очень ценно… — Он достал кошелёк. — Я готов заплатить. Если дадите комнату, ночлег… сколько скажете.

Бабушка посмотрела на деньги так, будто он протянул ей горсть сухих листьев.

— Деньги? — Она засмеялась, уже теплее. — Да какие тут деньги, милок. Лучше борща похлебай. У меня от деда покойного самогон остался — хороший, чистый. И винишко своё, крыжовенное. А если баба самогон хлещет — с неё проку никакого. Так у нас заведено.

Она налила в миску борщ — густой, красный, с ложкой сметаны сверху. Поставила перед ним две стопочки — маленькие, гранёные. Налила из бутылки без этикетки. Олег выпил первую — самогон пошёл тяжело, горький, почти лекарственный, с привкусом трав и дыма. Вторая — чуть легче, но всё равно не алкоголь, а что-то древнее, лесное.

Бабушка села напротив, подперла щёку ладонью.

— Спина у меня ноет, милок. Не подсобишь? В погребе соленья стоят — огурцы, помидоры, грибочки. Достань, пожалуйста. Заодно и тебе на утро рассольчик будет.

Олег кивнул.

— Конечно.

Она подошла к люку в полу кухни — старому, с железным кольцом. Подняла. Оттуда потянуло холодом и сыростью. Бабушка протянула ему свечу в жестяном подсвечнике — пламя сразу заколыхалось, словно в погребе был сквозняк, хотя двери были закрыты.