Художники тёмного ремесла 2

Глава 3

Порше мягко катил по вечернему городу. За окнами проплывали огни витрин, светофоры подмигивали жёлтым, а в салоне пахло кожей, остатками ресторанного тепла и той особой, чуть сонной тишиной, которая наступает после хорошей еды. Егор сидел за рулём, Анна — на пассажирском, Максим развалился сзади, закинув ногу на ногу и глядя в потолок.

Егор первым нарушил молчание. Он бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида и, не поворачивая головы, спросил:

— Так, а что дальше-то? Чё за дело там было второе? Ты вроде говорил — две темы у нас. Одна вон, дубайская, а вторая?

Максим не сразу ответил. Он помолчал, будто пробуя слова на вкус, потом хмыкнул и перевёл взгляд с потолка на затылок Егора.

— Да дело такое... Не хитрая ты моя, — протянул он с лёгкой усмешкой. — Обратился к нам, значится, монах один. Может, помнишь — монах Афилий. Семьдесят второго года рождения. Тот самый, который в Снежинке сидел.

Егор оживился. Даже руль чуть дёрнулся в его руках — не от неожиданности, а от узнавания.

— А, этот! — сказал он, и в голосе его прорезалось что-то похожее на уважение. — Да как его забудешь. Очень интересный человек. Начитанный.

Максим фыркнул. Коротко, сухо, почти в нос.

— Ага, начитанный да перечитанный, — сказал он. — Ну да не суть.

Он выдержал паузу, достал из кармана телефон, покрутил в пальцах и продолжил уже деловым тоном:

— В общем, проблема у него. Дочка пропала. Наша доблестная полиция, как ты понимаешь, справляется примерно никак. Так что надо бы порешать эту проблемку. По-человечески.

Анна, которая до этого молча смотрела в окно, медленно повернула голову. На лице её проступило то особое выражение, которое означало: «Я сейчас задам вопрос, и вам лучше иметь на него нормальный ответ».

— Подожди, — сказала она. — А зачем нам это всё? Ну, я понимаю — заказы, контрабанда, бизнес. Но вот это... Поиск дочери какого-то монаха. Это же не наш профиль. Не находите?

В салоне повисла пауза. Короткая, но ощутимая — такая, в которой слышно, как шины шуршат по асфальту.

Максим медленно подался вперёд. Протиснулся между передними сиденьями, так что его голова оказалась почти на одном уровне с головами Анны и Егора, и заговорил — тихо, с той особой, чуть издевательской интонацией, которая всегда появлялась, когда он собирался кого-то переспорить:

— Не наш прёфиль, не нясь прёфиль... — протянул он, растягивая гласные. — Ты вот, Анн, знаешь... Если б у тебя — а то иной раз вон оно чё, а ты говоришь.

Анна хмыкнула. Негромко, но отчётливо.

Порше как раз вырулил на набережную, когда тишину в салоне разорвала трель телефона — на этот раз не «Танчики», а что-то резкое, металлическое, похожее на старый советский звонок. Максим дёрнулся, полез в карман, выудил трубку и, не глядя на экран, приложил к уху.

— Отдел по производству шнурков для правых галош, — отчеканил он с той особой, поставленной интонацией, с какой дикторы советского радио зачитывали сводки с полей. — Оператор Максим. Слушаю вас.

Егор скосил глаза в зеркало заднего вида, Анна молча повернула голову. В салоне повисла та самая пауза, когда никто ещё не понимает — шутка это или у человека окончательно поехала крыша.

Максим тем временем слушал. Кивал. Угукал. Брови его то поднимались, то сходились к переносице, а свободная рука чертила в воздухе какие-то невидимые схемы. Наконец он заговорил снова — и голос его стал мягким, почти ласковым, как у внука, который разговаривает с любимой бабушкой.

— Да что вы, Клавдия Михайловна... — протянул он, покачивая головой. — Вот то, что языкатый — это да. У меня даже в детстве кличка была такая. Ну да неважно. А вот второе слово — очень некультурное. Даже немножко стыдно за вас.

Анна прищурилась. Егор чуть не пропустил поворот — руль в его руках вильнул, но он выровнял машину и бросил на Максима взгляд, полный немого вопроса. Максим на этот взгляд ответил коротким «угу» в трубку и продолжил слушать.

— Да-да, в Дубаях мы были, всё узнали, — сказал он уже серьёзнее, без дурацких интонаций. — Так дело тонкое.

Снова пауза. Снова кивок. Теперь Максим слушал очень внимательно — так, как слушают только тогда, когда информация стоит денег.

— Ага, — сказал он наконец. — Речь идёт о семейной сети Сидибе и связанной с ними компании Doumbouya Pets Company, которая прикрывалась легальным бизнесом. Все дела перешли к племяннику, Ансумане Думбуя. Он хочет семьдесят процентов от нашего участия.

Он замолчал. Потом закивал часто-часто, будто собеседник на том конце провода мог его видеть.

— Принял, понял, записал, в свой маленький блокнотик. Ага.

И положил трубку.

Анна медленно, очень медленно развернулась на сиденье и посмотрела на Максима в упор.

— Так зачем... — начала она, и голос её зазвенел. — Ты взял и отправил нас непонятно нахрена в Дубай, а сам всё давно пробил?

Она фыркнула — громко, возмущённо, почти как рассерженная кошка.

Максим хохотнул. Откинулся на спинку сиденья, заложил руки за голову и посмотрел на Анну с тем особым, чуть покровительственным выражением, которое она ненавидела и обожала одновременно.

— Уважаемая Анна, — сказал он, растягивая слова, как ириску. — Я так скажу. Егор никогда не был за бугром. Да ещё и с девушкой.

Он сделал паузу — ровно настолько, чтобы его следующие слова упали в тишину, как камень в воду.

— Кстати, вы там шпили-вили уже сделали?

Егор покраснел. Мгновенно. Так, как краснеют только очень взрослые мужчины, которых застали врасплох. Руль в его руках дёрнулся, он уставился на дорогу с таким усердием, будто от неё зависела его жизнь, и пробормотал что-то нечленораздельное.

Анна же — напротив — улыбнулась. Медленно, уголками губ, с той самой кошачьей грацией, которая всегда появлялась у неё в моменты, когда она чувствовала, что перехватила инициативу. Она чуть склонила голову набок, посмотрела на Максима через плечо и спросила — тихо, вкрадчиво, почти мурлыкая:

— А что, завидно? — протянула Анна почти мурлыкая, и в этом её голосе было всё: и насмешка, и женское превосходство, и что-то ещё — тёплое, почти нежное, спрятанное под слоем иронии.

Максим только головой покачал, всё ещё улыбаясь, и ничего не ответил. Разговор сам собой угас, уступив место дорожной тишине.

Порше свернул с ярко освещённого проспекта куда-то вбок, потом ещё раз, и ещё — и вот уже за окнами проплывали не витрины, а глухие заборы, старые тополя и редкие фонари, горевшие через один. Частный сектор. Место, где город заканчивался и начиналась совсем другая жизнь — с деревянными ставнями, покосившимися почтовыми ящиками и тишиной, которую нарушал только лай цепных псов.

Егор сбросил скорость, вглядываясь в номера домов, и наконец остановился у высокого зелёного забора — того самого оттенка, каким красили в девяностых всё подряд: от дачных сортиров до государственных учреждений. Забор был старый, но крепкий. Рядом с ним, будто привет из забытого прошлого, стоял киоск — облезлый, с выцветшей надписью, в которой угадывалось что-то про мороженое и сигареты. Времени этому киоску было лет тридцать, не меньше, и он стоял тут, как памятник самому себе.

Они вышли из машины. Вечерний воздух пах пылью, крапивой и чем-то сладким — может, зацветающей где-то за забором липой. Калитка скрипнула, и навстречу им вышел мужчина.

Он был в этнической рубахе — свободной, расшитой по вороту красной нитью, — и в кирзовых сапогах, тех самых, что носили ещё в советской армии, а теперь донашивают только те, кто не признаёт другой обуви. На вид — лет шестьдесят. Седой. С густой, почти библейской бородой, которая спускалась на грудь серебряными волнами. Глаза — светлые, выцветшие, но живые. Такие глаза бывают у людей, которые много читают и редко смотрят телевизор.

Едва завидев Егора, он шагнул вперёд и, не говоря ни слова, заключил его в объятия — крепко, по-отечески.

— Ну как? Всё хорошо у тебя? — спросил он, отстраняясь и вглядываясь в лицо гостя.

Егор кивнул — чуть смущённо, но тепло:

— Да, да, всё отлично.

Анна тем временем сделала шаг вперёд и по-деловому, чуть суховато протянула руку.

— Здравствуйте, — сказала она.

Монах повернулся к ней. На мгновение его светлые глаза остановились на её лице — внимательно, но без назойливости. Потом он поклонился — неглубоко, но с достоинством, — и руки не пожал. Просто прижал ладонь к груди, обозначая жест, который был старше любого рукопожатия.

— Прошу в дом, — сказал он негромко, и голос у него оказался низкий, обволакивающий, с той особой хрипотцой, которая бывает у людей, подолгу молчащих.

Они прошли внутрь.

Дом был... странный. Не бедный и не богатый. Скорее — наполненный. На полках вдоль стен стояли книги — старые, в кожаных переплётах, с потрескавшимися корешками, пахнущие пылью и временем. На подоконниках — иконы, но не те, что продают в церковных лавках, а старые, тёмные, с едва различимыми ликами. В углу горела лампада, и её тёплый, живой свет бросал дрожащие тени на выцветшие обои. Пахло воском, сушёными травами и чем-то ещё — может, ладаном, может, просто временем, которое в этом доме текло по-другому.

Монах усадил их за стол — старый, дубовый, покрытый кружевной скатертью, — и сам сел напротив. Сложил руки перед собой, помолчал, глядя куда-то в угол, где колыхалась тень от лампады, и заговорил.

Голос его теперь звучал иначе — глуше, тяжелее. Так говорят люди, которым предстоит произнести вслух то, что они уже много раз прокрутили в голове.

— Дочка у меня пропала, — сказал он просто, без надрыва. — Вышла с офиса — и не вернулась. Обычный день. Обычный маршрут. Мы с ней каждый вечер созванивались. А тут — тишина. Телефон выключен. Никто ничего не знает.

Он замолчал, провёл ладонью по бороде — медленно, как будто этот жест помогал ему думать.

— Я по братве поузнавал, — продолжил он. — По своим, по старым связям. Никто не видел, чтобы она в машину садилась. Никто её не вёл, не пас. Просто шла по улице, свернула у магазина — там камер нет, — и всё. Как в воду.

Лампада тихо потрескивала. За окном, в зелёном заборе, скрипнула калитка — ветер. Или нет. В этом доме звуки жили своей жизнью.

Максим молчал. Анна слушала, чуть склонив голову вправо — в той самой своей манере. Егор сидел, подавшись вперёд, и смотрел на монаха не мигая. А тот вдруг поднял глаза — светлые, выцветшие, но сейчас в них блеснуло что-то острое, как лезвие, — и тихо добавил:

— Я знаю, что вы можете найти.

Максим положил локти на стол. И начал щёлкать пальцами — быстро, ритмично, будто отсчитывал невидимый метроном. Лоб его нахмурился, брови сошлись к переносице. Все за столом замерли.

— Слушай, — сказал он наконец, и голос его прозвучал непривычно серьёзно. — Ну смотри, какая картина в целом.

Он выдержал паузу — ровно настолько, чтобы воздух в комнате стал чуть плотнее, — и продолжил:

— Не хочу тебя расстраивать, пугать или злить. Я знаю, в гневе ты страшен.

Он бросил на монаха короткий, почти извиняющийся взгляд и тут же отвёл глаза, словно давая тому секунду на подготовку.

— Но вот тебе факт. И этот факт тебе не понравится.

Максим откинулся обратно на спинку стула, скрестил руки на груди и заговорил — сухо, чётко, как будто зачитывал сводку:

— С две тысячи двадцатого по две тысячи двадцать четвёртый год общее количество сообщений о пропаже людей в России выросло с тридцати двух тысяч до пятидесяти тысяч в год. Вдумайся: плюс восемнадцать тысяч за четыре года.

Он поднял указательный палец, призывая к вниманию.

— И самое странное, — продолжил он, — статистика показывает, что среди пропавших взрослых преобладают мужчины. В Свердловской области, например, доля пропавших мужчин составляет семьдесят процентов, а женщин — тридцать. Похожие данные и по Тверской области: шестьдесят шесть процентов мужчин и тридцать четыре — женщин.

Он замолчал. Пальцы перестали щёлкать. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как за окном ветер шевелит листья старой липы.

— Это я к чему, — сказал Максим уже мягче, глядя монаху прямо в глаза. — Твоя ситуация — она, к сожалению, не уникальная. Но и не стандартная. Потому что по статистике у нас пропадают в основном мужики. А у тебя — дочь. Девушка. И это сразу выбивается из общей картины. Значит, либо случайность, либо — целенаправленно. А целенаправленно — это уже след.

Он снова подался вперёд и закончил — тихо, почти шёпотом:

— Так что давай, отец. Рассказывай всё, что знаешь. Всё, что не рассказал. Даже то, что кажется тебе неважным. Потому что сейчас важным может оказаться что угодно.

— Маша... — Афилий покачал головой, глядя куда-то в угол. — Обычная жизнь у неё была. Особо ничем не увлекалась. Жила праведно. С мужчинами до свадьбы — ни-ни. Всё искала своего суженого. Говорила: «Папа, Бог управит». Вот так и ждала.

Он замолчал, пожевал губами, потом поднялся, подошёл к небольшому шкафчику и достал оттуда флакон — тяжёлый, стеклянный, с золотистой жидкостью внутри.

— Вот. Не так давно приезжала, подарила. Мыло жидкое. Дорогое, фирменное. Сказала: «Папочка, ты руки моешь постоянно, пусть хоть пахнут хорошо». Я-то и не разбираюсь в этом, но ей приятно было.

Он протянул флакон Максиму — осторожно, двумя руками, будто святыню.

Максим взял. Повертел в пальцах. Флакон был увесистый, с рельефным дном, с лаконичной надписью на французском. Он поднёс его к лицу, нажал на дозатор — капля упала на запястье. Растер. Понюхал. Закрыл глаза на мгновение, потом открыл и с каким-то почти детским удовольствием произнёс:

— Приятно пахнет. Прям здорово.

И тут же осёкся. Нахмурился. Снова посмотрел на флакон — внимательно, уже не как на подарок, а как на улику. Повернул его к свету. Потом поднял глаза на Егора — медленно, искоса, тем самым взглядом, который означал: «Ты тоже это чувствуешь?».

Егор встретил этот взгляд. Помолчал. Потом повернулся к монаху и заговорил — ровно, спокойно, как говорят с теми, кому нельзя обещать лишнего, но и отнимать надежду нельзя:

— Можно мыло это с собой возьмём?

Афилий часто закивал. Глаза его заблестели, но слёз не было — только свет.

— Да, конечно, берите. Конечно. Всё что угодно берите. Только найдите доченьку мою. Машу.

Глава 4

Порше катил по ночному городу. За окнами проплывали редкие фонари, светофоры лениво подмигивали жёлтым, а в салоне пахло кожей, ресторанным теплом и той особой, чуть вязкой тишиной, которая наступает после долгого разговора. Егор вёл машину. Анна сидела рядом, положив локоть на подлокотник и глядя куда-то сквозь лобовое стекло — не на дорогу, а в свои мысли. Максим, как всегда, развалился сзади.

Анна заговорила первой. Не поворачивая головы, всё ещё глядя на огни за окном:

— А вы не хотите меня посвятить в свои детали? Чего это вы там переглядывались у монаха? Я же видела.

Егор бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Максим поймал этот взгляд и чуть заметно кивнул — мол, давай ты.

— Да есть у нас общий знакомый, — сказал Егор. Голос его звучал ровно, но чувствовалось, что он подбирает слова. — Клинер. В общем, не знаю даже, как сказать... Это целая система. Инфраструктура. Они изготавливают VIP-мыло. Очень дорогое. Для клиентов, которые готовы много платить за то, что нельзя купить на прилавках.

Анна медленно перевела взгляд с окна на Егора. Потом на Максима. Потом снова на дорогу. И вдруг сказала — спокойно, почти буднично:

— Если вы про Sao Aos, то я знаю эту марку. Даже знаю, что сейчас у нас в центре города идёт выставка. Там много людей, которые продают эту продукцию. Я баночку узнала. А приглядывались-то вы чего?

Максим подался вперёд. Протиснулся между передними сиденьями и сказал — тихо, жёстко, без обычной дурашливости:

— Так это мыло из трупов. Утилизированных. Вот в том и проблема.

В салоне повисла тишина. Анна опустила глаза. Посмотрела на свой маникюр — аккуратный, светлый, с крошечным камушком на безымянном пальце. Потом перевела взгляд чуть выше — на тыльную сторону ладони, на запястье, — будто видела что-то, чего не было. Что-то, что осталось под кожей.

— Надо бы мне выкинуть его, — сказала она тихо. — Ужас какой.

Егор кашлянул.

— Может, поедем на выставку? Адрес известен. Разберёмся на месте.

Максим зевнул — широко, протяжно, с тем особым ленивым прищуром, который всегда появлялся, когда он обдумывал варианты.

— Да, поехали, — протянул он. — Спросим у Семёна. Либо у Андрея. Либо у Кирилла. Либо у этого, как его... который с усиками смешными, как у Гитлера.

— Анастасия, — подсказал Егор.

Анна медленно развернулась на сиденье. Перевела взгляд с Максима на Егора. Потом обратно.

— Анастасия со смешными усиками? — переспросила она.

Максим цокнул языком.

— Неудивительно. У меня и дед-предатель был, тоже усики маленькие носил.

«Петербургская ярмарка» гудела.

В «Севкабель Порте» — том самом арт-пространстве на Кожевенной линии, где ржавые портовые краны соседствуют с дизайнерскими лофтами, — было не протолкнуться. Под высокими сводами бывшего цеха раскинулись ряды: керамика ручной работы, украшения из эпоксидной смолы, одежда из крапивного волокна, открытки с акварельными котами. И среди всего этого — островок натуральной косметики и парфюмерии. Пахло бергамотом, пачули, горячим воском и тем особым, неуловимым ароматом, который бывает только в местах, где собрались люди, искренне любящие своё дело.

Максим, Егор и Анна пробирались сквозь толпу. Анна чуть задержалась у прилавка с авторскими духами — стеклянные флаконы с притёртыми пробками, этикетки ручной работы, — но Егор тронул её за локоть и кивнул вперёд.

Там, у небольшого стенда с вывеской «Sao Aos», стоял Семён.

Он был в тех же жёлтых очках с подвязанной изолентой дужкой. В том же старом пиджаке с протёртыми локтями. Перед ним, опершись локтями о прилавок, стояла женщина лет сорока — дорогая сумка, аккуратная стрижка, тот особый прищур, который бывает у людей, знающих цену деньгам и не привыкших тратить их на ерунду.

— Семь тысяч рублей, — говорил Семён, держа в руках маленький флакон тёмного стекла. — Потому что здесь амбра. Настоящая. Три процента состава.

— Амбра? — переспросила женщина, чуть склонив голову. — Это что?

Семён поправил очки. Голос его приобрёл ту особую, чуть торжественную интонацию, с какой рассказывают о вещах по-настоящему редких:

— Амбра — это воскообразное вещество, которое образуется в пищеварительном тракте кашалотов. Киты выбрасывают его в океан, и оно годами плавает по волнам, прежде чем его находят. Свежая амбра пахнет фекалиями и морем. Но со временем, под солнцем и солью, она превращается... — он поднёс флакон к свету, — в сложный, сладковатый, землистый аромат с мускусными нотками. Легально такую не продают — кашалоты под охраной. Но у меня остатки. Старые запасы. Поэтому десять грамм этих духов стоят семь тысяч.

Женщина помолчала. Понюхала пробник. Потом достала телефон, перевела деньги и взяла флакон. А следом потянулась за баночкой мыла с той же надписью «Sao Aos».

— И это возьму, — сказала она. — Красивое.

Семён просиял.

— Отличный выбор! — он бережно завернул мыло в папиросную бумагу. — Это мыло Сан-Франциско. По рецепту самого Джона Копполы.

— Почему такое название? — спросила женщина, убирая покупки в сумку.

Семён улыбнулся — той особой, чуть загадочной улыбкой, которая бывает у людей, знающих больше, чем говорят:

— В честь Джона Копполы. И по его рецепту.

Женщина ушла. Семён проводил её взглядом и только тогда заметил троих, стоявших в двух шагах от прилавка. Максим шагнул вперёд. Руки в карманы. На лице — та самая улыбка, которая не предвещала ничего хорошего.

— Кстати, Семён, — сказал он негромко, — а ты знал, что под современным Сан-Франциско всё ещё покоятся десятки тысяч тел?

Семён моргнул. Улыбка сползла с лица — не испуганно, а скорее недоумённо, как у человека, которого застали врасплох посреди рабочего дня.

— В начале двадцатого века, — продолжил Максим, растягивая слова, — город принял решение перенести все кладбища в соседний городок Колма. Чтобы освободить ценную землю под застройку. Из ста пятидесяти тысяч захоронений, которые предполагалось перенести, от пятидесяти до шестидесяти тысяч по разным причинам остались на месте. — Он сделал паузу. — Их просто застроили.

Семён смотрел на него. Жёлтые очки блеснули в свете ламп. Потом он медленно стянул их с носа, протёр краем пиджака и сказал — тихо, почти шёпотом, с той особой, неподдельной интонацией, которая не оставляла сомнений в искренности:

— Господи... Какая трагедия. Как же так можно?

Егор протянул руку. Семён пожал её — крепко, сухо, по-деловому, и тут же отпустил, будто рукопожатие было формальностью, которую он терпел, но не искал.

— Слушай, мы по делу, — сказал Егор, не тратя времени на предисловия. — Тут мыло нашли. Вот это твоё. Сан-Франциско. — Он кивнул на баночку в руках Анны. — Может, помнишь монаха? Он со снежинки ещё отсидел. Так вот у него дочка пропала.

Семён снял очки. Те самые, жёлтые, с подвязанной изолентой дужкой. Дыхнул на линзу — та запотела мутным облачком, — но протирать не стал. Так и надел обратно, оставив на стекле влажный след, в котором расплывались огни ярмарки.

Максим посмотрел на это и не смог промолчать:

— Ты протереть очко своё забыл.

Семён кивнул — серьёзно, без тени улыбки:

— Совершенно в дырочку.

Анна невольно рассмеялась — коротко, придушенно, прикрыв рот ладонью. Семён перевёл взгляд куда-то вдаль, поверх их плеч, туда, где в конце галереи толпа густела у прилавка с мёдом, и заговорил — тихо, раздумчиво, будто сам с собой:

— Вообще, были у меня мыслишки насчёт этого дела. — Он помолчал, подбирая слова. — Это ж не мой бренд. Ихний. Мы все в клининге, кто работаем, его делаем. По стандартному рецепту. И продаём. — Он снова помолчал. — И я вот думал иногда: а что, если кто-то перейдёт ту грань? Когда мы не чистим за кем-то, а... исполняем?

Егор посмотрел по сторонам. Ярмарка гудела, текли людские реки, кто-то смеялся у соседнего прилавка, но здесь, у стенда «Sao Aos», воздух вдруг стал холоднее. Егор приблизился к прилавку почти вплотную и спросил — негромко, но так, чтобы Семён услышал каждое слово:

— Ну, мысли есть? Или как?

— Да я не знаю, какие мысли, — сказал Семён, разводя руками. — Вам бы лучше с Данькой поговорить. Он у нас недавно, в клининге. Молодой совсем, лет двадцать. Может, чего знает.

— Данька? — переспросил Егор.

— Даниил. Фамилию не помню. Я с ним не особо общаюсь — всё-таки человек я уже пожилой. Однажды даже Брежнева видел. А это поколение... — он неопределённо махнул рукой, — они мне как инопланетяне.

— Спасибо, Семён, — сказал Егор. — Удачи тебе. В профессиональных твоих услугах.

Семён кивнул и отвернулся к своему прилавку, поправляя баночки. Разговор был окончен. Они двинулись сквозь толпу — мимо керамических кружек, мимо вязаных шарфов, мимо девушки, которая заливала свечи из воска прямо на глазах у публики.

Анна шла молча, глядя прямо перед собой. Потом сказала негромко:

— Пересмотрю я, пожалуй, своё восприятие в косметики. Определённо.

Максим шагал рядом, засунув руку в карманы ветровки. Он грыз ноготь — не картинно, не театрально, а как-то сосредоточенно, по-настоящему, — и сквозь прижатый к губам палец пробормотал невнятно: