Художники тёмного ремесла 2
- -
- 100%
- +
— Только к говну какому-то пришли... вообще не знаю, куда деваться. Хоть стой, хоть обосраться. Пиздец.
Они вышли из «Севкабель» на Кожевенную линию. Ветер с залива холодил лицо. Порше стоял у тротуара — чёрный, низкий, неуместный среди ржавых портовых кранов.
Анна остановилась у водительской двери и протянула руку:
— Я за рулём.
Егор молча достал ключи и вложил ей в ладонь. Улыбнулся — не широко, а той самой, редкой улыбкой, которая появлялась у него только в присутствии тех, кому он доверял.
Анна взяла ключи, но не села. Посмотрела на Егора в упор, чуть склонив голову, и спросила с лёгкой, почти кошачьей усмешкой:
— Ты что, меня закадрить решил?
Максим сзади присвистнул. Коротко, мелодично — и осёкся, сделав вид, что просто разглядывает чаек над заливом.
Егор повернулся к Максиму.
— Я, наверное, Марфе позвоню. Она в этом специалист.
Максим оторвал взгляд от окна. Поднял руку и показал мизинец — не грубо, а скорее задумчиво, как показывают что-то маленькое, но важное.
— Метись, метись, метись, — проговорил он нараспев, — и больше не ебись. Делай чё хочешь. Я пока в раздумьях. Минуты две меня не трогать. Как в сельском туалете — там дело тонкое.
Егор достал телефон, нашёл контакт «Марфа» и нажал вызов. Гудки. Один. Второй. На третьем — щелчок.
— Привет, не отвлекаю? — спросил он.
Из динамика донёсся знакомый голос — тёплый, с хрипотцой, как будто Марфа только что смеялась и ещё не остыла:
— О, Егорка! Приветики. Всё ждала, когда ты позвонишь.
Анна, сидевшая за рулём, мельком глянула на Егора и фыркнула — негромко, но отчётливо:
— «Позвонишь», а не «позвонишь», дура.
Егор сделал вид, что не расслышал. Прижал трубку плотнее к уху.
— Слушай, ты знаешь такого клинера, как Данилка? Новенький. Лет двадцать ему.
В трубке раздался радостный смешок:
— Да не гони! Я всех знаю. Чё ты? А чё такое?
— Да вот, можешь скинуть, кто такой, что да как? Мне просто по работе надо.
Марфа рассмеялась — открыто, с той особой, чуть нахальной интонацией, которая была её визитной карточкой:
— Да я поняла, что не на свидание пригласить. Кстати, не хочешь меня на свидание пригласить? Я уж тебе который год намякиваю. А тут по телефону — как будто самое время сказать как есть.
Егор нервно кивнул, забыв, что она его не видит:
— Да, да, конечно. Время, место — точно скидывай. Я буду.
В этот момент Порше резко затормозил на светофоре. Анна развернулась к Егору всем корпусом и посмотрела на него взглядом, который не оставлял сомнений: сейчас будут убивать. Медленно. Со вкусом.
Егор, не опуская трубки, выдержал этот взгляд и добавил — чуть громче, чем нужно:
— И да, наши деловые встречи, конечно, наверное, произойдут в каких-то офисных местах. Или там, не знаю... в парках.
Марфа на том конце хмыкнула:
— Смешно. Молодец. Люблю с юмором. — Она помолчала, и голос её стал мягче. — Я тебе всё скинула: и координаты, и мальчика, и свои фоточки. Пока, целую.
Егор нажал отбой и ещё не успел опустить телефон, как Максим вытянул руку с заднего сиденья, перехватил трубку и уткнулся в экран.
— Так-так-так, — забормотал он, листая сообщения от Марфы. — Ага... ага... О! — Он присвистнул. — Голая Марфа! Второй размер. Ноги в разные стороны. — Он склонил голову набок, разглядывая фотографию. — Страшная всё-таки баба. Страшная. Но немножко есть в этом даже эстетики... — Пауза. Прищур. — А нет, показалось. Нету.
Он пролистнул дальше. Глаза его забегали по строчкам.
— Дальше. Даня. Погоняло — Дантес. Ага. Двадцать четыре года. Сам из Кемерово. Судимости нет. Клинером стал после того, как ушёл из Института углехимии и химического материаловедения Федерального исследовательского центра угля и углехимии СО РАН.
Максим оторвался от экрана и посмотрел на Егора.
— Ты слышал? Институт углехимии. Это ж не просто химик — это спец. Лучший на курсе. Категории: неорганические вещества, органика, полимеры, углеродные материалы, топливо и тому подобная хеута.
Он вернулся к экрану, пробежал глазами ещё несколько строк и продолжил — уже тише, без дурашливости:
— Дальше по семейке. Есть брат-уголовник. Обвинялся в изнасиловании, но соскочил за недоказанностью. Мать судима. Отец лечился в две тысячи седьмом от наркозависимости. Семья религиозная.
Максим отложил телефон на сиденье. Помолчал. Потом резюмировал:
— Кемеровский вундеркинд. Из семьи грешников и праведников одновременно. Химик от бога. И клинер. Двадцать четыре года. Дантес.
Анна ударила ладонями по рулю. Коротко. Резко. Звук получился глухой, но в тишине салона прозвучал как выстрел.
— Это чё за хуйня сейчас была?!
Максим невольно похмурился, опустил взгляд в ноги и медленно покачал головой — как человек, который только что стал свидетелем чего-то неловкого и теперь не знает, куда девать глаза.
— Ну вот такая семья, — пробормотал он. — Не у всех идеальные. Вот я тоже думал, мой отец идеальный. А оказалось что? Оказалась беда. Это да. Я, кстати, вам о своём отце же не рассказывал. Ой, история интересная. Вот смотри, всё было в тысяча девятьсот восьмидесятом...
— Это чё щас за баба была?! — перебила Анна. — А вы чё, охренели тут?
Максим вскинул руки, будто сдаваясь:
— А я тут при чём? Это твой друг Егор. Он, блять, редкостный. Да. Я ему всегда не верил. Он же этот... Казанова. Ой, баб на себя соберёт-то. Уже не стоит, а он всё ходит, тычется. Ужас, а не человек.
Егор тяжело вздохнул. Отвернулся к окну. Потом обратно. Голос его прозвучал глухо — не обиженно, а скорее устало:
— Друзья, пожалуйста, хватит. Мне неприятно. Я не знаю, как на это реагировать, но вы делаете мне очень больно.
Анна не унималась. Она развернулась к нему всем корпусом, насколько позволял ремень безопасности:
— А зачем ты ей позвонил? Чё у вас с ней есть?
— Только деловые отношения, — ответил Егор ровно. — Она курирует. Замещает непосредственно Вадимыча. Я не понимаю, в чём проблема. У нас есть профессиональный юмор. Иногда она может так себя вести. Это нормально.
Максим покачал головой:
— Это всё хуйня из-под коня. — Он выглянул в окно и показал пальцем вперёд. — Вот здесь, у остановочки. Тормозни.
Потом откинулся на спинку сиденья и вдруг заговорил — уже без ехидства, почти задумчиво:
— Кстати, Ань. Я вот первый раз в жизни вижу, как кто-то к Егору ревность проявляет. Для меня это прям по-отечески очень приятно. Даже немножко попку щипнуло. Как после еды в KFC. С остринкой.
Глава 5
Они сворачивали к кафе — тому самому, новому, с панорамными окнами и летней террасой, которую Максим открыл после всего, — когда Егор вдруг поймал себя на том, что уже с полминуты смотрит в зеркало заднего вида. Не на дорогу позади — на самого Максима. Тот сидел, уткнувшись в телефон, и лицо его, обычно живое и дурашливое, сейчас было неподвижным, как маска.
Телефон пиликнул снова — коротко, сухо. Максим листал приложение их закрытого канала, пробежал глазами по строчкам, и брови его медленно поползли вверх. Он поднял голову. В салоне повисла та особенная тишина, которая всегда предшествовала чему-то нехорошему.
— Нихуя себе финтиплястовая хуеплётина, — сказал он.
Егор покосился на него и, не повышая голоса, но с той особой интонацией, которая означала «я за рулём, а ты меня отвлекаешь», произнёс:
— Максим.
Но Максим уже не слышал. Он всё ещё переваривал прочитанное.
— Да я сам в ахуе, это чё такое вообще? — Он потряс телефоном в воздухе, будто это могло изменить текст на экране. — Прикинь, на Клеща ордер открыли. Судя по всему, он, Диму-то, наш Дмитрий Борисович, родненький, завалил. Клещ завалил Диму. Прикинь?
Егор выдохнул — протяжно, почти музыкально, но теперь тише, почти шёпотом:
— Макииисииим!
Тот наконец оторвался от экрана. Посмотрел на Егора — без эмоций, без обычной искорки в глазах, просто ждал.
— Ну, говори, коль слово молвить хочешь, люто-то честному.
Егор не ответил. Он просто кивнул — в сторону, противоположную кафе, чуть поодаль, где за рядом припаркованных машин темнел знакомый силуэт. Максим проследил за его взглядом и замер.
У обочины стоял «Гелендваген». Старый, но ухоженный, с теми особыми, едва заметными следами времени, которые бывают только у машин, прошедших не одну сотню тысяч километров. И этот «Гелендваген» они оба знали. Знали слишком хорошо, чтобы просто проехать мимо.
Егор чуть повернул голову к Анне — она сидела на заднем сиденье, молча, и смотрела то на одного, то на другого. Почувствовав напряжение, она подалась вперёд и спросила негромко:
— А что случилось, ребят?
Егор ответил ровно, не отрывая взгляда от дороги:
— Да они так заказы исполняют, грубо. — Он кивнул в сторону гелика и добавил, будто что-то прикидывая в уме: — Похоже, не просто к Максиму в гости решили зайти.
Потом повернулся к Максиму всем корпусом — насколько позволяло водительское кресло, — и спросил прямо:
— Ты случайно с этой историей не связан?
Максим развёл руками. Жест получился каким-то слишком широким, слишком театральным — как будто он уже начал играть роль, ещё не до конца понимая, в каком жанре предстоит выступать.
— А как тут быть не связанным, если я связан? — Он говорил быстро, чуть сбивчиво, но в глазах уже загорался тот самый, знакомый Егору огонёк азарта. — Сам по себе, если я связан. Пришли они такие и говорят: «Ой, помоги нам, пожалуйста, чувака какого-то найти». Ну, я там посмотрел, сразу прикинул, как говорится, хуй к щёчке — даже немножко к бровке брызнуло. И рассказал, чё заметил. Может, и завязан как-то, не знаю.
Он замолчал, перевёл дыхание и вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего, но обещала, что скучно не будет.
— Давай аккуратненько, мы вместе, дружненько. Возьмёмся за ручки и узнаем.
Они проехали улицу и свернули на соседнюю — ту, что шла позади кафе. Припарковались у чёрного хода, где обычно разгружают продукты и куда не заглядывают случайные прохожие. Максим достал ключ, открыл техническую дверь — тихо, почти беззвучно, как человек, который знает каждый шарнир в этом здании, потому что сам его строил. Они прошли через кухню — мимо выключенных плит, мимо рядов кастрюль и ножей, тускло блестевших в полумраке, — и остановились в коридоре, отделявшем кухню от основного зала.
Дверь в зал была приоткрыта. Сквозь щель пробивался жёлтый свет и доносились голоса — негромкие, но уверенные, с той особой, ленивой интонацией, которая бывает у людей, привыкших занимать чужое пространство. Максим выглянул первым.
За столом сидели пятеро. Пили. Разговаривали. Развалились на стульях так, будто это их собственный бар, а не его. Максим узнал их сразу — это были люди Старого. Те самые, чей «Гелендваген» они только что видели у обочины.
Они замерли в коридоре. Свет из приоткрытой двери падал на пол узкой полосой, и в этой полосе, как в луче прожектора, стояла Анна — растерянная, ничего не понимающая.
Егор действовал первым. Он дёрнулся — резко, бесшумно, одним текучим движением уходя в тень дверного проёма. Скрылся за косяком, слился с темнотой. Максим замешкался — буквально на долю секунды, но этого хватило, чтобы Анна перевела взгляд на него. Он встретил этот взгляд, моргнул, будто только что осознал, что стоит на свету, и с той же нелепой, дёрганой грацией отпрыгнул к противоположной стене. Прижался спиной к холодному бетону, вжался в тень.
Анна осталась одна. Посередине. В полосе света.
Она повернула голову налево — там, в темноте, угадывался силуэт Егора. Повернула голову направо — там, прижавшись к стене, стоял Максим. Она переводила взгляд с одного на другого, и в глазах её читался немой вопрос: «Что происходит? Что мне делать?»
И тогда Егор сделал шаг вперёд. Выхватил её из полосы света — молча, одним движением: взял за руку, притянул к себе, прижал спиной к своей груди. Анна не сопротивлялась. Она замерла, чувствуя, как его дыхание выравнивается — спокойное, размеренное, как метроном. Теперь они стояли вдвоём в тени дверного проёма. Егор поверх её плеча уже смотрел на Максима — тот всё ещё жался к противоположной стене, готовый к команде.
Егор поднял руку. Показал три пальца. Потом — отдельно — мизинец. Потом обвёл рукой широкий круг по часовой стрелке и сжал кулак.
Максим кивнул. Ответил — левой рукой показал двумя пальцами колечко, а указательный палец правой начал быстро, ритмично вводить в это колечко.
Анна переводила взгляд с одного на другого. Егор чувствовал, как напряглись её плечи. Она развела руками — насколько позволяла его хватка, — подняла плечи, замотала головой. Она не понимала. Абсолютно.
Но времени объяснять уже не было.
Егор снова поднял три пальца — теперь так, чтобы Максим видел отчётливо. Загнул первый. Максим, не теряя ни секунды, выхватил телефон, включил фонарик и тут же выключил. Короткая вспышка — как азбука Морзе. Егор загнул второй палец. Потом — первый.
Егор выдохнул — коротко, глубоко, как перед прыжком в ледяную воду, — и из-за спины, одним текучим движением, вытащил пистолет. Рванул вперёд, плечом выбивая дверь в зал, и заорал так, что стёкла дрогнули:
— Всем лежать! Работает СОБР!
И в тот же миг Максим — из своего угла, прижавшись к стене, — начал беспорядочно кликать большим пальцем по экрану телефона. Фонарик включался и выключался, включался и выключался — рваные вспышки света заметались по залу, выхватывая из темноты искажённые ужасом лица, опрокинутые стулья, бутылки на столе. Никто не понимал, сколько человек ворвалось. Никто не считал. Свет бил в глаза, голос гремел, и тела сработали раньше, чем мозг.
Пятеро человек рухнули на пол. Лицами вниз. Руки за голову — рефлекторно, выдрессированно, как учили. Они знали, что такое СОБР. Они знали, что при штурме не спорят.
Егор не замедлился ни на секунду. Пять шагов — пять выстрелов. Ровно в голову. Каждому. По очереди. Никто не успел поднять лица. Никто не успел понять, что штурмовой группы нет. Что есть только один человек с пистолетом, второй с фонариком, и девушка, которая всё ещё стоит в дверях и смотрит, как пять тел в лужах крови заканчивают свою последнюю дрожь.
Егор опустил пистолет. Тишина ударила в уши — густая, ватная, какая бывает только после очень громких звуков. Запах пороха смешался с запахом пролитого пива и ещё чего-то — тёплого, железистого.
Максим перестал кликать фонариком.
— Ну-с, — сказал он с той особой, почти хозяйский интонацией, — щас подыбаем, чё у них есть.
Он присел над ближайшим телом, бесцеремонно вытащил у него из кармана телефон и прижал холодный палец мертвеца к сканеру. Экран послушно разблокировался. Труповая биометрия — простая, как лопата, и такая же надёжная. Егор, всё ещё стоявший с пистолетом в опущенной руке, смотрел на эту картину молча. Анна, всё ещё в дверях, не могла оторвать взгляда.
Максим пролистнул чаты. Открыл приложение их закрытого канала — то самое, которое только что пиликнуло ему в машине. Пробежал глазами по строчкам.
И замер.
Лицо его, ещё секунду назад оживлённое и почти весёлое, окаменело. Рот приоткрылся. Глаза расширились — не театрально, не наигранно, а по-настоящему. Так, как расширяются глаза у человека, который только что увидел на экране нечто, перечёркивающее все его планы.
— Нихуя себе, — прошептал он.
Егор шагнул ближе.
— Что там?
Максим поднял голову. Посмотрел на Егора — долгим, тяжёлым взглядом. Потом на Анну. Потом снова на экран, будто надеясь, что текст изменится. Но текст не изменился.
— На нас, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, без обычной дурашливости, — выписали ордер. На меня. И на тебя.
Егор оглядел зал, сунул пистолет за пояс и сказал буднично, как говорят о выносе мусора:
— Трупы надо убрать.
Максим кивнул, уже прикидывая логистику.
— Ну, пошли в холодильник утащим. — Он взялся за ближайшее тело за плечи и вдруг, не удержавшись, добавил: — Кстати, знаешь интересный факт? Если на борту корабля бесплатно раздают мороженое — значит, морг переполнен. Трупы негде хранить, вот и освобождают морозильные камеры. А народу — пломбир.
Егор даже не обернулся. Он взял это же тело за ноги, и они вдвоём потащили его к подсобке. Анна шла следом, придерживая дверь, и лицо её выражало ту особую степень усталости, когда уже ничему не удивляешься.
И в этот момент открылась входная дверь.
Та самая, парадная, стеклянная, которую Максим собственноручно проектировал так, чтобы она пропускала максимум утреннего света. В проёме стояла пара — молодые люди, лет двадцати пяти, в лёгкой летней одежде. Парень — в майке с принтом «Кино» из лимитированной коллекции Marco di Radi, а поверх накинут легкий тренч. Девушка — с новой сумкой Givenchy «The Snatch» через плечо и солнечными очками Rigards в стиле стимпанк, сдвинутыми на макушку. Они явно пришли выпить по коктейлю и не ожидали увидеть то, что увидели.
А увидели они следующее: посреди зала, среди перевёрнутых стульев и луж крови, стоят двое мужчин и держат тело. Один — за ноги. Второй — за плечи. Тело — безвольное, с запрокинутой головой и открытыми глазами. Из головы что-то капает на пол.
Повисло невероятное, звенящее напряжение. Все переглянулись. Парень открыл рот. Девушка прижала сумочку к груди.
Максим среагировал первым. Он бросил тело — небрежно, как бросают мешок с картошкой, — выпрямился во весь рост и заорал:
— Стоп съёмка!
Он шагнул к паре, выставив перед собой ладони, и заговорил — быстро, уверенно, с той самой интонацией, которая не оставляла пространства для сомнений:
— Так, молодые люди, мы тут сериал снимаем. Извините, бар сегодня закрыт. Технические съёмки.
Парень моргнул.
— В смысле? — он обвёл взглядом зал, тела, кровь. — А здесь чё, камеры?
— Да, конечно! — Максим всплеснул руками. — Скрытые! Мы же сейчас в двадцать первом веке, живём, это самое... снимаем в полном объёме. Вон, видите? — Он неопределённо махнул в угол, где не было ровным счётом ничего. — Скрытая камера. Семь штук. Так что извините, сегодня бар не работает.
Девушка, всё ещё прижимая сумочку к груди, но уже с любопытством вглядываясь в полумрак зала, спросила:
— Ой, а что за сериал?
Максим уже мягко, но настойчиво подталкивал их к выходу.
— «Каменская», — сказал он, не моргнув глазом. — Седьмой сезон. Смотрите на НТВ. Премьера осенью. Всё, до свидания, спасибо, что зашли, обязательно заходите ещё!
Он буквально выдавил их за порог и закрыл дверь. Щёлкнул замком. Прислонился лбом к холодному стеклу. Плечи его поднялись и опустились. Он медленно выдохнул — надутыми щеками, как человек, который только что пробежал стометровку.
Развернулся. Пошёл обратно. И уже на ходу, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы слышали оба, произнёс с театральным возмущением:
— Вот что за народ, а? Ну что за народ...
Анна, которая всё это время стояла у двери в подсобку, скрестив руки на груди, вдруг подала голос. Он прозвучал спокойно, почти задумчиво:
— А как они поверили?
Егор, который уже снова взялся за тело — на этот раз за другое, — усмехнулся краем рта. Усмешка вышла тёплой, почти ностальгической.
— Это старая схема, — сказал он.
Они перетаскали все пять тел в холодильник — молча, методично, без лишних слов. Егор брал за ноги, Максим за плечи, и с каждым рейсом движения их становились всё более слаженными, почти механическими. Анна не помогала — она стояла у стойки, и её только что перестало трясти.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.