Одиночество кота Фобоса

Глава 1

Кирилл стоял в очереди в кофейне на Литейном и смотрел на затылок девушки перед собой. У неё были тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди — они касались воротника бежевого пальто, и Кирилл зачем-то подумал, что пальто, наверное, мягкое на ощупь. Кашемир или что-то такое. Он не разбирался.

— …а он мне говорит: «Ты серьёзно?» А я ему: «Абсолютно». Представляешь? — девушка смеялась в трубку, прижимая телефон плечом к уху, пока рылась в сумке в поисках кошелька. — Ну всё, давай, я в очереди. Чмоки.

Она заказала капучино на миндальном — длинное название, которое Кирилл не запомнил, — и бариста, молодой парень с татуировкой осьминога на предплечье, улыбнулся ей, спросил, как прошёл день. Они обменялись парой фраз о погоде — ни о чём, но с интонацией давних знакомых. Девушка рассмеялась ещё раз и отошла к стойке ожидания, стуча ногтями по экрану телефона.

Кирилл шагнул вперёд.

— Американо.

Бариста, не поднимая глаз, пробил чек. Сдача легла на пластиковое блюдце с логотипом кофейни — две монеты по рублю и десятирублёвая, влажная от чьего-то пролитого латте. Кирилл взял их, стараясь не коснуться мокрого.

— Ваш американо, — через минуту сказал другой бариста, выставляя стакан на стойку. Крышка сидела криво. Кирилл заметил это, только когда горячая капля упала на большой палец. Он дёрнул рукой, стакан накренился, кофе плеснулся через край. Никто не обернулся.

Он сел за столик у окна. За окном был ноябрь — или, может быть, уже декабрь, трудно сказать, в Петербурге эти два месяца сливаются в один бесконечный серый вечер. Огни фонарей отражались в мокром асфальте, превращая улицу в перевёрнутый город — красивый, но ненастоящий. По тротуару шли люди: пары держались за руки, компания друзей толкалась и ржала над чьей-то шуткой, женщина с собакой остановилась поправить шарф. Жизнь текла мимо, яркая и чужая, как фильм на языке, которого он не знал.

Кирилл размешал кофе деревянной палочкой. Сахар он не брал, но палочку взял машинально. Размешал и отложил на салфетку. Салфетка была с тиснением — золотые звёздочки на белом. Кому нужны звёздочки на салфетке? Кто это придумал?

Он достал телефон. Экран засветился: 19:42. Никаких уведомлений. Вот уже третий день никаких уведомлений, если не считать push от погоды («ожидается мокрый снег») и напоминания оплатить интернет. Он открыл мессенджер. Чат с коллегами по работе — последнее сообщение недельной давности: «скиньте график на декабрь». Чат с мамой — она присылала фотографию кота с дачи и писала «как дела?», он отвечал «нормально, на работе завал», хотя никакого завала не было и быть не могло в книжном магазине на Васильевском, куда за день заходят от силы человек десять. Чат с Леной. Последнее сообщение — его собственное, отправленное полгода назад. Прочитано. Ответа нет.

Он заблокировал телефон и убрал в карман куртки. Куртка старая, чёрная, с протёртыми манжетами. Надо бы новую. Но это значит идти в торговый центр, выбирать, примерять, общаться с продавцами. Мысль была утомительной, и он отложил её в ту часть сознания, где уже лежали непочиненный кран в ванной, неотвеченное письмо от налоговой и незаполненная анкета на загранпаспорт.

Кофе остыл. Он сделал глоток — горько, водянисто. В этой кофейне всегда пережаривали зёрна.

На работу он устроился три года назад, когда понял, что офисная жизнь ему не подходит. Точнее, это офисная жизнь поняла, что он ей не подходит — после четвёртого сокращения за пять лет вопросов не осталось. Книжный магазин «Апокриф» держала пожилая пара — Илья Маркович и Регина Аркадьевна, бывшие преподаватели филфака, которые на пенсии решили воплотить мечту молодости. Магазин не приносил прибыли, но и не прогорал до конца — просто тихо дрейфовал где-то в зоне безубыточности, как плот по Неве в безветренную погоду.

Кирилл работал пять дней в неделю с одиннадцати до восьми. Утром он открывал магазин, включал свет, запускал старенький ноутбук с учётной программой, которая зависала ровно на семнадцатой минуте после включения. Потом протирал пыль с полок — медленно, тщательно, с той особой нежностью, с какой ухаживают за старыми вещами. Книги пахли по-разному: новые — клеем и типографской краской, старые — сухой бумагой и временем. Ему нравился этот запах. Иногда он открывал какой-нибудь томик наугад и читал первое попавшееся предложение, как будто книга сама хотела ему что-то сказать.

Сегодня это был сборник пьес Теннесси Уильямса. Он раскрыл на середине: «Я всегда зависел от доброты незнакомцев». Захлопнул.

Покупателей почти не было. Зашла студентка за учебником по языкознанию — он помог ей найти, она сказала «спасибо» и исчезла, даже не взглянув на него. Зашёл мужчина в длинном пальто, долго стоял у полки с философией, ничего не купил. Зашла пара — они хихикали над комиксами в углу, а потом ушли, держась за руки. Кирилл смотрел на их сцепленные пальцы, пока дверной колокольчик не звякнул, закрываясь.

Он заварил себе чай в маленькой подсобке, где помещались только электрический чайник, две кружки и облезлый венский стул. Чай был дешёвый, с бергамотом — бергамота было так много, что вкус напоминал духи. Но горячая вода согревала руки через керамику кружки, и это было приятно.

Кружка была его собственная. Тёмно-синяя, с золотой звездой на боку. Он купил её в сувенирном ларьке у метро «Горьковская» лет пять назад, и с тех пор она стала его талисманом. Единственная вещь в мире, про которую он точно знал: это моё.

В восемь вечера он закрыл магазин, опустил ставни, дважды проверил замок. По привычке — Илья Маркович говорил, что в этом районе тихо, но Кириллу нравилось перепроверять. Это создавало иллюзию контроля.

До дома он шёл пешком, хотя можно было на маршрутке. Двадцать минут вдоль набережной Малой Невы. Вода была чёрной и маслянистой, в ней отражались огни — такие же холодные, как сам ноябрь. Ветер дул с залива, пробираясь под куртку и заставляя ёжиться. Прохожих почти не было, только редкие фигуры в тусклом свете фонарей.

Он думал о том, что дома его никто не ждёт. Мысль была старая, привычная, как боль в колене, которая появляется в сырую погоду. Когда-то она причиняла острую боль — теперь просто напоминала о себе тихим нытьём.

Коммуналка встретила его запахом жареной рыбы. Соседка, Марья Степановна, снова готовила на общей кухне и снова не включила вытяжку. Кирилл повесил куртку в шкаф в коридоре, стараясь не шуметь, но половица всё равно скрипнула, и из-за двери Марьи Степановны донёсся глухой стук в стену. Он замер. Подождал. Прошёл в свою комнату.

Комната была маленькой — двенадцать метров, если верить объявлению о сдаче. На самом деле, наверное, десять с половиной. У окна — стол, на нём ноутбук и стопка книг, которые он когда-то собирался прочитать. Кровать, заправленная серым пледом. Шкаф с одеждой. На подоконнике — кактус в пластиковом горшке, единственное живое существо, которое от него зависело. Кактус не требовал внимания, не обижался, не уходил. Идеальный сосед.

Кирилл сел на кровать и закрыл глаза. В тишине слышно было, как тикают часы на кухне — старые, с кукушкой, Марья Степановна заводила их каждую неделю, хотя они отставали на семь минут. Тик-так. Тик-так. Где-то в глубине квартиры бубнил телевизор. Где-то капала вода из крана.

Он достал телефон. Открыл браузер. Начал листать ленту новостей — война, политика, курс рубля, какой-то скандал с актёром, которого он не знал. Всё это проходило сквозь него, как вода сквозь сито, не оставляя следа. Он свайпал вниз, вниз, вниз, пока не наткнулся на рекламный блок. «Вы устали от одиночества? Мы поможем». Сайт знакомств. Закрыл.

Телефон погас. Кирилл отложил его на тумбочку, перевернулся на бок и стал смотреть в стену. Обои были старые, с выцветшим рисунком — кажется, когда-то это были розы. Теперь просто серые пятна на сером фоне. Он думал о том, что завтра — среда, что нужно будет занести Марье Степановне деньги за квартплату, что в магазин привезут новый каталог от издательства и надо будет его разобрать. Мысли были ровные, пустые, как вагоны товарного поезда, идущего порожняком.

Он уснул.

Ему приснилась Лена. Она сидела на кухне — не в его коммуналке, а в той квартире, которую они снимали вдвоём три года назад на Васильевском, — и помешивала чай ложечкой, не глядя на него. «Ты хороший, — говорила она во сне, и голос звучал глухо, как через подушку. — Правда, хороший. Просто…» Она не договаривала. Она никогда не договаривала. Ложечка звенела о край чашки: дзынь, дзынь, дзынь. Превратилась в звонок будильника.

Утро.

В «Апокриф» он пришёл ровно в десять сорок пять — на пятнадцать минут раньше открытия. Любил это время: магазин ещё спит, пылинки танцуют в косых лучах утреннего света, и можно побыть одному до того, как одному придётся быть среди людей.

Он включил ноутбук, запустил кофемашину в подсобке, полил фикус, который Регина Аркадьевна забыла забрать домой ещё в сентябре. Фикус не умирал, но и не рос — просто стоял в своём глиняном горшке, как немой укор. Кирилл понимал его.

В одиннадцать звякнул дверной колокольчик. Первый посетитель.

Это был парень лет двадцати пяти, невысокий, жилистый, в расстёгнутой кожаной куртке, под которой виднелась футболка с выцветшим принтом какой-то рок-группы. На шее — татуировка скорпиона, хвост уходил под воротник, клешни выглядывали над кадыком. Двигался он быстро, резко, как человек, который всегда куда-то опаздывает, но не переживает по этому поводу.

— Здоров, — бросил он, даже не взглянув на Кирилла, и сразу прошёл к стеллажу с эзотерикой. Это был небольшой закуток в дальнем углу магазина — Илья Маркович держал его скорее из академического интереса, чем ради выручки. Каббала, Таро, астрология, пара полок с восточной философией.

Кирилл кивнул в ответ, хотя парень уже стоял к нему спиной. Минуты три он слышал, как тот перебирает книги — быстро, без почтения, с каким обычно листают брошюры на вокзале. Потом парень вынырнул из-за стеллажа, неся в руках три книги.

— Это всё?

— Ага.

Кирилл пробил. «Символы и знаки в традициях йоруба», «Космогония древних культов», «Трактат о перекрёстках: мифология и практика». Названия были незнакомые, издательства — какие-то мелкие, чуть ли не самиздат. Сумма вышла небольшая. Парень бросил купюру на прилавок, сунул книги в рюкзак и вышел так же стремительно, как вошёл. Колокольчик звякнул и затих.

Кирилл убрал деньги в кассу. Проверил ноутбук. Налил себе ещё кофе. Прошло полчаса. Он уже забыл о странном посетителе, когда, обходя зал, заметил на стуле в углу, рядом со стеллажом эзотерики, книгу.

Небольшая. В мягкой обложке. Обложка была чёрной, с серебряным тиснением — какой-то геометрический узор из перекрещивающихся линий. Название выцвело, буквы читались с трудом: «Книга Открытых Дорог. Ритуалы и практики».

Сердце почему-то стукнуло громче.

Он взял книгу в руки. Она была старой, страницы пожелтели, пахли пылью и ещё чем-то сладковатым — не то ладаном, не то сухими травами. Явно не из ассортимента «Апокрифа». Забытая. Парень со скорпионом на шее оставил её, торопясь.

Надо было отложить. Может, он вернётся. Может, позвонит.

Кирилл открыл книгу наугад.

Страница была заложена мятым трамвайным билетом. Текст — на русском, но с вкраплениями незнакомых слов, ритмичных, похожих на заклинание:

«IBAROKOU MOLLUMBA ESHU IBACO MOYUMBA IBACO MOYUMBA. OMOTE CONICU IBACOO OMOTE AKO MOLLUMBA ESHU KULONA…»

Ниже — описание, сухое и деловитое, как инструкция к бытовому прибору:

«Выйди на перекрёсток в полночь. Возьми с собой птицу — курицу или петуха. Выкопай яму в центре пересечения дорог. Помести в неё ритуальный предмет. Кровью напои предмет, дабы оживить его. Дары оставь на перекрестье. Тот, кто открывает пути, услышит тебя».

Кирилл хмыкнул. Перевернул страницу. Там была иллюстрация: человек с головой, напоминающей одновременно и собачью, и человеческую, стоял на перекрёстке, в одной руке — посох, в другой — раковина улитки. Подпись: «Эшу-Элегара, дух перекрёстков и дверей». На следующей странице — список даров: сладости, ром, сигары, маленькие игрушки. Монеты. Зеркальце.

Он закрыл книгу. Положил на прилавок. Походил по залу. Вернулся. Открыл снова.

Он не верил в это. Никогда не верил. Ни в Бога, ни в чёрта, ни в духов, ни в силу ритуалов. Но в книге было что-то странное — не магическое, а скорее физическое. Она как будто грела руки. Или это просто кровь прилила к пальцам?

Он пролистал до введения. Автор — какой-то антрополог, изучавший африканские диаспоры на Кубе и в Бразилии. Писал сухо, академично, но то и дело проваливался в личные свидетельства. «Я видел, как семидесятилетняя женщина, которую врачи приговорили к инвалидному креслу, танцевала на церемонии Эшу». «Мне показали человека, потерявшего голос после инсульта, — он заговорил через три дня после ритуала». «Мой проводник сказал: Эшу не добрый и не злой. Он — дверь. Ты сам выбираешь, куда войти».

Кирилл отложил книгу и уставился в окно. За стеклом шёл снег — первый в этом году. Крупные хлопья падали медленно, как в замедленной съёмке, и таяли, едва коснувшись асфальта. Прохожие поднимали воротники. Женщина с коляской накрывала ребёнка целлофаном. Город становился монохромным.

«Кому ты нужен? — стучало в висках. — Кто тебя заметит, если ты исчезнешь? Марья Степановна, когда запах из твоей комнаты станет слишком сильным? Илья Маркович, когда ты не выйдешь на работу третий день подряд? Кто? Назови хоть одно имя».

Он не мог.

Он снова взял книгу. Перечитал ритуал. На этот раз медленно, вдумчиво, как читают договор перед подписанием.

Перекрёсток. Полночь. Курица. Яма. Кровь.

Что за предмет? Он пролистал несколько страниц назад и нашёл: «Ритуальный предмет, олицетворяющий Эшу, — голова из цемента, глины или кокосовой скорлупы с инкрустированными каури-раковинами вместо глаз и рта». Чуть ниже: «В условиях города предметом может служить любой образ, наделённый намерением».

Кирилл закрыл книгу. Сердце колотилось где-то в горле. Он не мог объяснить, что с ним происходит. Это было не возбуждение, не страх, не предвкушение. Это было чувство, похожее на то, когда долго сидишь в тёмной комнате, а потом кто-то вдруг включает свет — и ты жмуришься, ещё не понимая, рад ты или раздражён, но уже не можешь игнорировать то, что стало видно.

Он убрал книгу в ящик прилавка — не на полку, не в «потерянное и найденное», а в свой ящик, к ручкам, скрепкам и запасным пакетикам чая. Запер на ключ.

Остаток дня прошёл как в тумане. Он отвечал покупателям, пробивал чеки, даже улыбнулся кому-то — но мысли крутились вокруг одного и того же образа: перекрёсток, снег, луна, и он стоит в центре с курицей в руке, как персонаж абсурдной пьесы, которую никто не придёт смотреть.

Вечером, закрывая магазин, он впервые за три года не проверил замок дважды.

Глава 2

Домой Кирилл вернулся в девятом часу. В коммуналке пахло жареным луком и хлоркой — Марья Степановна, видимо, совмещала готовку с уборкой. Из-под её двери пробивалась полоска света и бубнёж телевизора: очередное ток-шоу, кто-то кричал, кто-то плакал, зал аплодировал. Студента не было. Кирилл снял куртку, повесил на крючок в коридоре и прошёл в свою комнату, стараясь не скрипеть половицами.

Книга лежала во внутреннем кармане куртки. Он достал её и положил на стол. Не открыл — просто положил и посмотрел на чёрную обложку, на серебряные линии, которые в тусклом свете лампы казались то ли паутиной, то ли картой несуществующей местности. Перекрёсток, понял он внезапно. Это был перекрёсток, стилизованный под геометрический орнамент.

Он сел на кровать и задумался.

Курица. В книге говорилось про живую птицу. Где, спрашивается, брать живую курицу в Петербурге в ноябре? На рынке? На ферме? В зоомагазине? Он представил, как стоит на Птичьем рынке в выходной и выбирает несушку, оценивая её по каким-то неведомым критериям. Представил, как везёт её в метро, завёрнутую в куртку. Как она кудахчет на весь вагон. Как люди косятся, но ничего не говорят, потому что в Петербурге вообще редко говорят с незнакомцами. Это было бы смешно, если бы не было так тоскливо.

Потом он вспомнил: в тексте говорилось о крови. Кровь, чтобы напитать предмет. Живую птицу или хотя бы её часть. И в голове, как это часто бывает, решение пришло не через размышления, а через желудок. Он был голоден.

Телефон. Приложение. «Яндекс.Еда».

Он пролистал ленту ресторанов. Пицца, суши, бургеры, шаверма, что-то вьетнамское с непроизносимым названием. Остановился на мясном ресторане в двух кварталах от дома. Меню: стейки, рёбрышки, котлеты, печень. Печень.

Куриная печень. Жареная, с луком. Кровь из неё уже не капала, конечно, но это была печень — орган, полный жизни. Может быть, этого достаточно. Может быть, дух перекрёстков не такой уж привередливый. Может быть, символа хватит.

Он заказал порцию куриной печени и, подумав, добавил картофельное пюре. Раз уж всё равно. Доставка — тридцать минут. Оплата картой.

Пока ждал, он открыл шкаф.

Шкаф был старый, ещё с той квартиры, где он жил с родителями. Дубовый, громоздкий, с резными ручками, которые вечно цеплялись за одежду. Он хранил в нём всё, что не помещалось в текущую жизнь: старые письма, детские фотографии, коробку с высохшими фломастерами, школьный альбом, который он ни разу не открывал после выпускного. И ещё — рулон.

Он знал, что он там. Не вспоминал о нём годами, но знал.

Рулон лежал на верхней полке, придавленный стопкой зимних свитеров. Кирилл встал на цыпочки, потянул, и тот скатился ему в руки — неожиданно тяжёлый для куска пластика. Он сел на пол, прямо на затёртый паркет, и развернул.

Игрушечная дорога. Полтора на метр. Тканевая основа с полимерным покрытием, по которому так хорошо скользили колёса. Серый асфальт, белая разметка, перекрёсток в центре — самый настоящий, с четырьмя расходящимися полосами. Дорожные знаки нарисованы прямо на полотне: «Уступи дорогу», «Главная дорога», «Пешеходный переход». Светофоры по углам — красный, жёлтый, зелёный. Маленькие деревья вдоль обочин. Даже заправка с крошечными машинками, приклеенными намертво, — он помнил, как отковыривал одну из них в детстве, но пластик не поддался.

Мама купила ему этот коврик, когда ему было пять. Они жили ещё в той, старой квартире на Гражданке, до развода. У него была коллекция машинок — десятка два, от пожарной до гоночного «феррари» с открывающимися дверцами. Он часами сидел на полу и выстраивал маршруты: заправка — перекрёсток — гараж. Правила дорожного движения он выучил раньше, чем таблицу умножения. Мама садилась рядом, брала одну из машинок и спрашивала: «А как мне проехать к больнице?» И он, важный и сосредоточенный, объяснял: «Налево, потом прямо, потом у светофора направо».

Теперь от коллекции осталась одна-единственная машинка. Он не помнил, куда делись остальные. Но помнил, что эта — синяя «Вольво» с облупившейся краской на капоте — лежала где-то здесь, в шкафу, в коробке с мелочами. Он не стал её искать. Потом.

Кирилл разровнял коврик на полу. Тот лёг неровно — один край завернулся, пришлось придавить его тапком. Теперь комната выглядела странно: половина взрослой жизни и половина детской памяти, состыкованные внахлёст. Перекрёсток оказался точно в центре, между кроватью и столом. Нарисованный асфальт тускло блестел под лампой. Светофоры смотрели на него нарисованными глазами.

Зазвонил телефон. Курьер.

Он спустился вниз, встретил парня в жёлтой ветровке, взял бумажный пакет с логотипом ресторана. Пакет был тёплым. Пахло мясом и специями. Курьер сказал: «Хорошего вечера», — и исчез в темноте подъезда. Кирилл вернулся в комнату.

Он поставил пакет на стол и открыл. Пластиковый контейнер: печень в маслянистом соусе, лук кольцами, лавровый лист. Картофельное пюре — отдельно, в круглом контейнере с прозрачной крышкой. Одноразовая вилка. Салфетка.

Он не был голоден. Вернее, голоден, но не до еды.

На часах было без десяти одиннадцать. За стеной — тишина. Марья Степановна выключила телевизор и, кажется, легла спать. Студент ещё не вернулся. Окно чернело, и в нём отражалась комната: голая лампочка, сгорбленная фигура над детским ковриком, контейнер с печенью.

Кирилл выдохнул. Открыл книгу на заложенной странице. Перечитал:

«В центр перекрёстка помести ритуальный предмет. Окропи его кровью. Произнеси имя. Оставь дары».

Ритуальный предмет. Он не лепил голову из глины и не покупал кокосов. Но книга говорила: «предметом может служить любой образ, наделённый намерением». Он огляделся. Кружка с золотой звездой стояла на столе. Та самая, с сувенирного ларька. Единственная вещь, про которую он точно знал: это моё.

Он взял кружку. Взвесил в руках. Она была тяжёлой, керамической, с чуть шершавыми боками. Звезда почти стёрлась от времени, но всё ещё была видна — золотой контур на тёмно-синем фоне. Он поставил кружку в центр перекрёстка. Кривовато — пришлось подвинуть, чтобы совпала с пересечением белых полос.

Потом он взял контейнер с печенью. Открыл крышку. Пар ударил в лицо — горячий, жирный, пахнущий железом и специями. Он выловил вилкой кусок печени. Положил в кружку. Добавил ещё один. И ещё. Три куска печени легли на дно, и соус потёк по керамическим стенкам, собираясь в тёмную лужицу на дне.

Кровь. Ну, почти.

Он поставил контейнер рядом с кружкой — в качестве дара. Подумал и добавил упаковку печенья «Юбилейное», которое нашёл в тумбочке. Ещё — монету в десять рублей. Ещё — кусочек сахара, оставшийся от чая. Он не знал, что любит Эшу, поэтому решил — пусть выбирает.

Теперь — слова.

«IBAROKOU MOLLUMBA ESHU…»

Он запнулся. Буквы на странице расплывались. Он прочитал по слогам, медленно, как ребёнок, который учится читать:

— Иба-рокоу моллумба Эшу… ибако моюмба… ибако моюмба…

Слова были чужими, неуклюжими, застревали в горле. Он не понимал их значения, но чувствовал ритм — как будто сердцебиение, как будто шаги в темноте. Он закрыл глаза и повторил снова, уже громче.

За стеной скрипнула кровать. Марья Степановна перевернулась на другой бок.

— Омоте конику ибако… омоте ако моллумба Эшу кулона…

Он произнёс это трижды. Открыл глаза.

Ничего не произошло.

Комната всё та же. Лампа всё так же горит. Кружка с печенью стоит на перекрёстке. Коврик с нарисованными светофорами. Часы на кухне тикают: тик-так, тик-так. Без десяти одиннадцать.

Кирилл сидел на полу и смотрел на кружку. Он не знал, что должен почувствовать. Прилив энергии? Холод? Порыв ветра? Может быть, чьё-то присутствие за спиной? Ничего не было. Только усталость, накопившаяся за день. Только тишина коммуналки. Только чувство глупости — огромной, необъятной, как небо за окном.

Он сидел и ждал. Пять минут. Десять.

Потом встал, выключил свет и лёг в кровать, не раздеваясь. Кружка осталась на коврике. Печень остывала. Монета поблёскивала в свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь занавеску.

Он закрыл глаза.

За стеной было тихо.

Во всём мире было тихо.

А потом ему показалось, что в углу комнаты кто-то хихикнул.

Коротко, сухо, как треск ветки под чьей-то ногой.

Кирилл резко сел на кровати. Всмотрелся в темноту. Никого. Шкаф. Стол. Коврик. Кружка. Светофоры на коврике — красный, жёлтый, зелёный.

Красный.

Жёлтый.

Зелёный.

Он мог бы поклясться, что жёлтый светофор не должен гореть — это был просто рисунок, просто пластик, просто краска. Но он горел. Слабо, едва заметно, как тлеющий уголёк.

Кирилл смотрел на него, не в силах отвести взгляд, пока веки не налились тяжестью, а комната не поплыла перед глазами. Сон навалился внезапно — плотный, чёрный, без сновидений.

Сон был тяжёлым, плотным — из тех, что не приносят отдыха, а только засасывают глубже, как трясина. Никаких сновидений. Никаких образов. Только темнота и давление — будто кто-то положил ладонь на грудь и не убирал.