Когда пионы перестанут петь

Глава 1 Новый Вавилон

Давным-давно, когда краски были ярче, а ветер — добрее, по всему свету росли удивительные цветы. Это были Пионы.

Они были прекрасны: нежно-розовые, как утреннее небо, белые, как первый снег, и алые, как закат. Но главным чудом был не их вид. Когда распускался бутон, Пион начинал петь.

Каждый пион пел свою, особенную песню. Одни пели о том, как капелька росы скатывается по травинке. Другие — о том, как спит под землей маленький толстый крот. А третьи — о полете серебристой паутинки в голубом небе.

Песни были негромкими, но их слышали все: и бабочки, и птицы, и, конечно, садовники. Но был у этой красоты один секрет: как только песня заканчивалась, пион мягко склонял головку, ронял лепестки и увядал навсегда. Он отдавал всю свою душу одной-единственной песне.

Но жизнь на этом не останавливалась. На том же месте из земли тут же появлялся новый бутон, чтобы, распустившись, спеть новую историю.

Садовники любили свои цветущие хоры. Они слушали их с утра до вечера и знали, что каждая песня неповторима, как миг.

Но однажды в сердце одного садовника закралась жадность. Ему стало мало быстротечного счастья.

— Почему они умирают? — спросил он. — Я хочу слушать их вечно!

Его поддержали садовники со всех концов земли. Собрались они вместе и пошли к самому Богу, просить о чуде.

— Господи, — поклонились они. — Ты дал нам поющие цветы. Это великий дар. Но мы не хотим больше грустить. Сделай так, чтобы наши пионы не увядали и пели без остановки, целую вечность!

Бог посмотрел на них с высоты, и глаза его были полны тихой грусти.

— Хорошо, — сказал Он. — Я дам вам то, что вы просите. Но запомните: настоящее чудо требует настоящей любви. Вот вам **Черный Пион**.

И Он протянул им цветок. Он был особенным. Не алым и не белым, а черным, как ночное небо без единой звезды, с лепестками, которые мерцали, словно глубокий омут.

— Это мой самый любимый пион, — продолжил Бог. — Он немой. Он никогда не споет вам. Но если вы будете беречь, закроете от палящего солнца и согреете в лютый холод, будете поливать его слезами радости и говорить с ним, как с родным ребенком, — тогда ваши поющие пионы будут жить гораздо дольше, а песни их станут еще прекраснее.

Садовники обрадовались. Они взяли Черный Пион, поставили его в хрустальный горшок и поклялись ухаживать за ним вечно.

Поначалу так и было. Они поливали его чаще других, укрывали от ветра шелковыми платками, а в дождь заносили в дом. Но Черный Пион молчал. День молчит, два молчит, неделю молчит.

— Какой-то он скучный, — вздыхали садовники. — От него никакой радости, ни песенки, ни даже аромата.

— Может, он бракованный? — ворчали другие. — Другие-то вон как заливаются, а этот стоит, как головешка.

Им стало обидно. Они так стараются, а в ответ — тишина. Садовники стали приходить к Черному Пиону все реже. Сначала забывали полить, потом оставляли под палящим солнцем, а потом и вовсе перестали замечать.

— Зачем он нам, если не поет? — решили они и забросили цветок в самый дальний угол старого сада.

Черный Пион тосковал. Ему было холодно без их голосов, одиноко без их заботы. Он ждал, но никто не приходил. И однажды утром он просто увял, тихо-тихо, никого не потревожив.

В тот же миг перед садовниками предстал Бог. Лик Его был строг.

— Где цветок, который Я любил? — спросил Он. — Где Черный Пион, которому вы обещали стать семьей?

Садовники потупили взоры и молчали.

— Вы не сберегли Мою любовь, — вздохнул Бог. — Вы хотели вечной песни для ушей, но не захотели вечной заботы для того, кто нем и беззащитен. Хорошо же. Пусть будет по-вашему.

Бог махнул рукой, и по всему миру случилось странное.

Пионы **не перестали петь**. Но они **перестали увядать**.

Теперь они цвели и пели без остановки. Но проходил год, другой, третий... И садовники с ужасом заметили, что песни стали меняться.

Сначала пропали слова. Пионы мычали и гудели одно и то же.

Потом пропали мелодии. Они стали сиплыми, скрипучими, надоедливыми.

Цветы превратились в бесконечный, унылый шум, от которого нельзя было спрятаться. Они больше не рассказывали историй — они просто издавали жужжащие, бессвязные звуки, день и ночь, месяц за месяцем.

И вот тогда садовники пожалели о своей просьбе. Им стало невыносимо жить в этом мире, где красота больше не умирает, но и не дарит радости.

Каждое утро, чуть свет, они приходят к вратам небес и шепчут:

— Господи, прости нас! Мы поняли. Лучше одно прекрасное мгновение, чем тысяча лет пустоты. Сделай так, чтобы они замолчали. Мы хотим просто ухаживать за ними, просто поливать их и ждать, когда они подарят нам свою единственную, короткую, но настоящую песню.

И Бог слушает их, но молчит, а садовники по сей день молят его и надеются, что когда-нибудь наступит тот день, когда пионы перестанут петь.

— Конец. — Девушка мягко закрыла пожелтевшую книгу, положила её на колени и подняла глаза. В небольшой палате с шестью койками располагались пятеро ребятишек, все примерно одного возраста, и всех объединял один общий недуг — слепота. Они сидели на плотных подушках, расположившись полукругом перед черноволосой девушкой с глазами цвета чистейших озёр, которые в наше время уже не найти. Девушка сидела на одной из кроватей, что была прямо у окна. Изящное кремово-белое платье из шифона струилось по её мягкому стройному силуэту, обнажая плечи, а небольшая розовая сумочка лежала рядом с ней на матрасе. Её стройные ноги украшали бежевые босоножки на каблуках, и хотя август подходил к концу, девушке хотелось отодвинуть осень как можно дальше. Мальчишка, сидевший посередине, поднял руку:

— Скажите, а сколько лет садовникам?

Не успела девушка ответить, как тут же соседний мальчишка с усмешкой добавил:

— Они старше моей бабушки?

По палате прошёл детский звонкий смех; казалось, эти стены не привыкли слышать радостные возгласы детей и вот-вот растают, как зефир над летним костром.

— Не знаю, сколько им лет, Гриша, но, зная бабушку Эндрю, она определенно старше.

Детишки снова расхохотались, а тот мальчик, которого девушка назвала Эндрю, немного покраснел и молча улыбался, направляя взгляд куда-то в потолок, будто разглядывал там что-то. Так подумал бы тот, кто не знал, что он слепой. Девочка Каролина, справа от Гриши, подняла свою тоненькую ручку:

— Скажите, а вы знаете, как пахнут пионы? Они мягкие? Как руки мамы?

Девушка опустила взгляд на книгу, словно искала ответ на обложке, но там не было ничего, только дешёвая пожелтевшая бумага с названием.

— К сожалению, я не знаю, как пахнут пионы и какие они на ощупь. Они не растут в нашей стране, но я слышала, что их можно увидеть в Восточно-Азиатском регионе, на Японском архипелаге и иногда даже в Северной Резервации.

Дети воодушевлённо охнули; их лица были такими же живыми, как у обычных детей, но взгляд — пустой, как у кукол. Девушка старалась не смотреть им в глаза, уводя взгляд на их разноцветные кофточки и штанишки, которые выдают всем детям поликлиники, но в случае с этими детьми этот добрый жест выглядел как издевательство. Оживлённое общение детей разносилось по всей палате и, возможно, даже проникало в приоткрытое окно, одаривая мир тёплыми лучами детской радости. Казалось, что в такие моменты сам мир улыбался.

— Скажите, — звонкий голос Гриши выбился из гущи обсуждений. — А это правда, что ваш отец — апостол?

Глаза девушки расширились, она сжала пальцами переплёт книги, откуда, словно кишки, торчали нитки и едва держали страницы вместе. Меньше всего ей хотелось, чтобы она ассоциировалась с дочерью тирана. В палату открылась дверь, молодая медсестра суетливо зашла внутрь, мягко закрыв за собой дверь; она теребила руками белый фартук на поясе.

— Госпожа Децим, ваш отец здесь, — попыталась она сказать как можно тише, но её слова слышали все. Затем так же суетливо и беззвучно убежала.

— Мне пора.

Девушка опустила взгляд, словно могла встретиться с любопытными глазами детей. Она быстро схватила сумку, попрощалась, игнорируя расспросы и восклицания любопытных ребятишек с пустыми глазами.

В коридоре стоял полумрак — лампа над палатой не горела уже давно. Позади ещё были слышны голоса детей. Девушка стояла на границе тёплого и холодного света, в полосе темноты, не решаясь сделать шаг в один из миров. Она сама не знала, как давно оказалась на этой грани и что ждёт за её пределами, но одно знала точно: выбор сделать придётся, это вопрос времени.

— Тресса.

До боли строгий и холодный тон отца эхом пронёсся по коридору, впиваясь в висок девушки.

— Да, пап.

Девушка поспешно спрятала книгу за спину, словно это были сигареты или что похуже. Она взглянула на отца исподлобья. Прямо в коридоре, под холодным светом, стоял седеющий мужчина. Он стар, но по-прежнему крепок и может посоревноваться с молодыми солдатами в рукопашном бою. Чёрная облегающая одежда подчёркивала его седину и дымчатого цвета глаза. Когда Тресса смотрела ему в глаза (что бывало нечасто), ей виделось в них движение темно-серой мглы, словно внутри у него постоянно что-то горело, отчего ей почему-то было его жаль. Но самая важная вещь, без которой он не выходит на улицу, — это изысканный золотого цвета плащ, который тонкими цепями обнимал его ключицы и спадал по плечам до самых колен. Этот плащ не просто красивая вещь, это говорящий за него символ, его статус, его власть — именно то, что делает его двенадцатым апостолом. Каждый апостол видел себя особенным и лучшим, поэтому у каждого был свой золотой плащ с уникальным узором. У первого апостола был узор паутины, у четвёртого — узор драгоценных камней, у седьмого — узор с птицами, а у двенадцатого — странные, но чарующие цветы.

— Идём, поздороваешься с бабушкой.

Мужчина говорил тёплым тоном, но лицо его было холодным и ровным, как камень, словно голос отца доносился из-под маски другого человека. Тресса молча кивнула и, не поднимая глаз, двинулась в сторону холодного света за отцом, тихо постукивая каблуками. Как только отец отвернулся, девушка поспешно запихнула книжку в сумку, отчего несколько страниц согнулись, и теперь книга выглядела ещё небрежнее, чем обычно.

В конце коридора холодный свет рассеивался, плавно перетекая в плотную чернь в замкнутом тупике. Трессе вспомнилось, как раньше она шутливо подначивала подругу Эсму зайти в самую тьму, но Эсма всегда боялась темноты, и даже безобидный тёмный коридор казался ей хищным зверем с разинутой пастью, а внутри ждёт только смерть. Но теперь Тресса не смеялась над подругой, теперь она слишком много знала. Знала, что в темноте действительно может оказаться хищник, только лицо его человеческое.

В черноте открылась дверь, разрезая белым светом черноту пополам, словно меч вспарывал живот страшного чудовища. В дверях показалась седая старушка в белом; она не спеша вышла навстречу Дьюсу и тихо, но восторженно поприветствовала мужчину, уступила дорогу в палату к его матери.

Дьюс зашёл к матери; в глаза бросилась его детская фотография — мать всегда держала её рядом. Весёлый мальчишка на фото только пошёл в школу и предвкушал много нового и интересного. Его мать спала сидя, облокотившись на большую подушку; во сне она выглядела довольной, хотел бы он почаще видеть её такой. Солнечные лучи падали на койку, где лежала мать, они стелились у неё в ногах, словно солнечные кошки рядом с хозяйкой. Лёгкое шуршание штор от дуновения тёплого ветерка погружало его в ностальгию по тем временам, когда он был счастлив, когда мама была счастлива. Палата была наполнена тёплым естественным светом, разливающимся из большого открытого окна. Ветер приносил с собой нотку озона, предвещая скорый дождь.

Дьюс аккуратно сел на жёсткий железный стул; набивка в нём сильно продавилась, и теперь можно было прочувствовать весь внутренний каркас. Тресса зашла следом, встала позади отца и замерла, как пластиковая фигурка; только её глаза обшаривали комнату. Она была тут уже много раз, и все вещи по-прежнему там, где им положено. Фотография сына на прикроватной тумбочке, там же — букет засохших гвоздик в вазе, подаренный Дьюсом, и там же маленькая открытка с жёлтыми цветами на белом фоне. Внутри открытки Тресса написала слова поддержки, пожелания здоровья бабушке. Было видно, что на открытке остались засаленные отпечатки пальцев, в то время как на фотографии сына не было никаких следов. Дьюс окинул взглядом комнату, и его взгляд опять уцепился за луч, падающий на ноги матери, но в этот раз он почувствовал что-то странное в груди, будто там играли военный марш. Он поймал себя на мысли, что ждёт, когда одеяло загорится от света, что всё, что когда-либо причиняло ему боль, сгорит в очищающем огне. Он представил крики матери, страдающей от невыносимого жара, плавящего кожу, мышцы и жир до самых костей; как от неё останется лишь обгоревший манекен, который помоют и поставят в школьном классе биологии. Он сжал челюсть так сильно, что почувствовал хруст во рту, глаза и ноздри обжигало горячим воздухом, исходящим из его лёгких.

— Сынок… — голос матери выбил Дьюса из кошмарных фантазий. — Как хорошо, что вы пришли. Я как раз сегодня утром смотрела новости и хотела узнать, что мой великий сын ответит на новую разработку азиатского рынка.

Пожилая женщина в белом больничном халате смотрела на сына; её худое лицо с впалыми щеками было приподнято, отчего она смотрела на сына сверху вниз. Она всегда так смотрела на него, какого бы успеха он ни добился; мать всегда смотрела на него свысока и всегда требовала большего.

— Здравствуйте, бабушка Демиен… — робкий девичий голос прозвучал за спиной Дьюса.

— Здравствуй, милая, — старуха улыбнулась уголками губ, переведя взгляд на внучку, но тут же улыбка сошла с её лица, как только она посмотрела на сына.

Тресса принялась рассматривать узор плитки на потолке, чтобы не вслушиваться в разговор старших.

— О чём ты? — проскрипел грубый голос сына.

Демиен Децим всматривалась в лицо сына, молча и не шевелясь, словно застыла в своей горделивой позе.

— Я про то, что азиатская корпорация выпустила новую модель имплантов первого порядка — полностью автономное сердце. Кто бы мог подумать, что узкоглазые учёные идут на шаг впереди нашей процветающей страны, впереди моего сына?

Каждое слово пожилой женщины ощущалось как укол, игла, вонзающаяся в мозг и пропускающая по себе токсичное вещество. Старуха отвела взгляд в окно, откуда уже слышались далёкие раскаты грома.

— Тресса, — строгий приказной тон отца заставил вздрогнуть девушку, — иди в машину, я скоро приду.

Тресса попрощалась с бабушкой своей нежной улыбкой и, блеснув чистыми озёрами глаз, поспешно вышла из палаты. Её снова окутал мрак, только в этот раз выход был только один — идти к холодному свету, потому что оставаться в темноте — худший вариант из всех.

Выйдя на улицу, девушка сразу заметила гигантскую грозовую тучу, которая ползла по небу из-за горизонта. Туча рычала и громыхала, но молний не было видно. Запах озона щекотал ноздри, смешиваясь с ароматом травы. Несмотря на обилие зелени и внешнюю опрятность, больница казалась заброшенной; в ней стояла тишина, даже голосов детей не было слышно под окном. Белые стены больницы вертикально пересекались двумя рядами тёмных окон, а над зданием парила квадратная платформа, испускающая из своих граней прозрачно-зелёные лучи, похожие на стекло. Они закрывали всю территорию больницы, изолируя её от вредной среды пустоши. Кажется, это называется «платформа преобразования биосферы» или «живительный лёд», как это обычно называют в новостях, когда рассказывают о новых постройках с использованием этой технологии. Живительный лёд мог бы сильно упростить жизнь обычным людям, облагородить города, очищать воздух от смога; может, тогда город снова наполнился бы живыми птицами или уличными животными, помимо тараканов и крыс. Но то ли из-за дороговизны оборудования, то ли из-за жадности элитных слоёв общества, живительный лёд используется только для загородных построек, дач или дорогих отелей.

Тресса подошла к машине. На блестящем бронзовом седане на капоте был титановый значок абстрактного черепа в короне, а ниже поблёскивала надпись из карбона «Valerius Imperator». Девушка почему-то всегда всматривалась в этот значок, пытаясь понять, что производитель хотел сказать этим образом: что машина может прожить дольше водителя или что именно из-за машины водитель может умереть. Девушка не торопилась садиться внутрь железного монстра; ей гораздо приятнее было находиться на улице, здесь, вдали от города, на парковке частной клиники «Асклепий», окружённой остролистным клёном, магнолией, космеей и другими цветами, названия которых Тресса не знала. Но они все были похожи друг на друга, и непонятно, зачем для одинаковых цветов давать разные имена. Интересно, есть ли среди всех этих цветов пионы? Знать бы ещё, как они выглядят.

Раскат грома отвлёк Трессу от раздумий. Девушка подошла к стене полупрозрачного зелёного биосферного поля и протянула руку. Ладонь беспрепятственно прошла сквозь мерцающие полоски, складывающиеся в единый танцующий узор. Снаружи ощущалась неприятная духота, а на ладони чувствовались редкие капли холодной влаги, вызывая дрожь по позвоночнику. Тресса вернула руку и всмотрелась вдаль, за танцующее поле. Между ней и городом на несколько десятков километров простиралась пустошь, усеянная выжженными кустами блёкло-жёлтого цвета, местами рыжего. А прямо за ней возвышался город, и вверх он был больше, чем вширь. Возможно, так казалось из-за массивной цитадели, которая затмевала остальные небоскрёбы, а может, потому что город действительно был не таким уж большим. Отсюда город казался сплошным рекламным щитом; прожекторы проецировали рекламу на стены небоскрёбов, от крыши одного из них прямо в небо исходила голограмма, со стороны напоминающая трапецию, на которой постоянно мелькали яркие образы.

— Купи белковый гель всего за девяносто девять юни за штуку! — кричал мужчина с идеально белыми зубами и в одежде какого-то ковбоя. — Импланты первого порядка от лучших производителей мира по доступной цене! Только в LifeLine Inc.!

На экране наигранно улыбались пожилые люди, приобнимая друг друга, пока закадровый голос внушал потребителю чувство отчаяния — ведь не каждый сможет позволить себе качественные импланты. Зачем занимать столько места рекламой, если уже никто не обращает на неё внимания? Каждый житель города и так знал, что он будет есть, что будет пить, что будет носить из одежды, и мало кто из них мог позволить себе стейк из почти настоящего мяса или салат из свежих овощей, фруктов; даже расплодившиеся по пустоши жуки продавались в городе втридорога. Но у неё почему-то всегда была настоящая еда: настоящая говядина, овощи и фрукты. К тому же бабушка лежала в самой престижной больнице. Почему семья Децим может позволить себе такое существование, а обычные люди — нет? Раньше Тресса не придавала этому значения, но с возрастом у неё в голове стали возникать неудобные вопросы по отношению к отцу. Ведь она до сих пор не уверена: действительно ли люди боятся его из-за высокого статуса или дело в другом, о чём она не знает?

Размышления девушки прервал скрип открывшейся двери главного входа больницы позади неё. Сердце Трессы пропустило удар; она не знала, кто вышел из больницы, но лучше сесть в машину сейчас же, иначе ей придётся встретиться с гневом отца.

Внутри салона пахло кожей и немного сладкой ванилью. Чёрный салон с вставками шоколадного цвета был достаточно просторным и удобным; кресло из натуральной кожи под весом девушки издавало приятный хруст, а ретростиль приборной панели явно выделялся на фоне большинства минималистичных и ржавых авто. Интересно, почему Дьюс купил именно эту машину? Что ему понравилось больше всего: дизайн, ретростиль, цветовая гамма, бренд или просто значок черепа в короне?

Только Тресса пристегнулась на пассажирском сиденье, как за руль сел Дьюс и выглядел он мрачнее, чем обычно. В детстве Тресса спрашивала отца, о чём он беспокоится, почему такой хмурый, но, заметив однотипные ответы, поняла: нет смысла спрашивать, ведь правду он не скажет.

— Кажется, я тебе внятно сказал идти в машину.

Дьюс смотрел куда-то за лобовое стекло, словно говорил сам с собой; над его глазами нависла тень от густых седеющих бровей. Он положил одну руку на руль, а вторая безвольно висела на бедре. По его статичной позе Тресса поняла: они не поедут, пока она не скажет что-то в оправдание.

— Да, пап, прости. — Девушка опустила взгляд на свои руки, в висках немного сдавило. — Я задумалась.

— Будешь много думать — будешь плохо спать. А я напомню тебе, что у тебя скоро экзамены.

Дьюс провёл ногтем по кожаной поверхности руля, царапая обивку. Было видно, что в том месте кожаный материал изрядно содрался, и казалось, что машина болезненно стонет от обнажившейся раны.

— После экзаменов ты поедешь учиться в самый лучший колледж в стране — Institute of Ancient Technologies. А если не справишься…

Дьюс достал из кармана чёрный блестящий портсигар с золотым узором, складывающимся в какой-то цветок, вынул сигарету и закурил от прикуривателя. Эта пауза, казалось, длилась вечность. Тресса уже предчувствовала, что отец скажет; она даже не заметила, как начала теребить свои прекрасные чёрные волосы, растягивая и ломая их дёргаными движениями.

— …Если не справишься, то я лично отправлю тебя в ЭПЗ (Экваториальную Перерабатывающую Зону) прислуживать Агеру в качестве шлюхи.

Ком в горле Трессы мешал дышать; казалось, что в глотке застряло сердце и пульсировало, отдавая в виски; жар пронизывал лицо.

— Ты меня поняла?

Дьюс наконец-то посмотрел на дочь; та больше походила на белый манекен, чем на живого человека. Почему он всегда к ней так строг? Почему она не может просто быть собой, быть Трессой? Почему она кому-то постоянно обязана и почему от неё всегда чего-то ждут? От этих мыслей глаза Трессы стали влажнеть, но плакать было запрещено — надо потерпеть, скоро всё закончится. Тресса сделала максимально беззвучный вдох, глаза высохли.

— Да, пап, поняла.

Тресса сглотнула, челюсть свело от напряжения.

Дьюс наконец-то завёл машину, нажав на сенсорную кнопку под рулём. Это означало, что разговор окончен и ближайшие полчаса они будут молчать по дороге домой. Машина неспешно покинула территорию больницы, проехала через биосферное поле и направилась по небрежному асфальту в сторону города под проливным дождём. Воздух напитался прохладой и приятной влагой; Тресса любила дождь — он успокаивал её, будто убаюкивая своим шелестом. Маленькие ямки слегка подбрасывали машину, дворники метались из стороны в сторону, но видимость появлялась лишь на долю секунды, а затем вода настойчиво пыталась лишить зрения водителя. Этот цикл будет повторяться ещё долго.

Город встретил их светящейся вывеской «Новый Вавилон». Как это иронично: вавилонцы пытались построить башню, чтобы достать до Бога, а сейчас новые вавилонцы построили башню, чтобы уйти от Бога. Пока машина мчалась по мосту к огням города, Тресса вспоминала историю, которую читала детям. Повезло, что она успела спрятать книгу в сумку — отец не одобряет художественную литературу, для него существует только учебная и научная, остальное — мусор.

Они заехали в район Уоренс, на самую знаменитую его улицу — Ласт Хоуп. Здесь опасно ходить без оружия, потому что в этом районе обитает большинство банд Нового Вавилона и они терпеть не могут чужаков. В лужах отражались мерцающие вывески с названиями дешёвых мотелей, публичных домов и баров, а граффити с черепами в жёлтых и зелёных красках украшали множество домов. Улицы казались безжизненными; ржавеющие времянки стояли вплотную друг к другу, в каждом жилом блоке всего одно окно и одна дверь. На улице гнили древние «Спарки» — дешёвые электромобили от OmniCore, разбитые, обшарпанные. Машины уже никому не принадлежат; те, кто ими владел, скорее всего уже за Порогом, кормят червей, а до жестяных коробок без колёс уже никому нет дела. Печальное зрелище. Интересно, что бы сказали вавилонцы, если бы увидели, как живут люди в городе, который носит название одного из самых процветающих?

Сразу за Уоренс дорога разветвлялась на несколько направлений: Локс-Аллей, Энджайн-Проспект, Платинум-Вэй и несколько жилых районов, которые обычно называют Чаптерами.

Локс-Аллей — узкий проход между доками, где расположены шлюзовые камеры. Здесь часто орудуют банды, грабящие грузы. Энджайн-Проспект — задымлённый, вечно влажный район, над которым клубятся облака пара и дыма из вентиляционных шахт. Вдоль него — дешёвые закусочные и бары для рабочих, усеянные яркими вывесками с изображением фастфуда, пивных бутылок и силуэтов изящных обнажённых женщин. Энджайн-Проспект — производственный район; здесь мало жилых блоков, по крайней мере селятся там чаще всего работяги с фабрик или те, кто не может позволить себе жильё подороже. Расти-Лэйн — бывший металлургический район, где прямо над головой проходят магистральные трубы отопления, покрытые ржавчиной и вечно капающие конденсатом; большинство старых заводов переоборудовали в бары, мотели, стриптиз-клубы и даже клиники. Платинум-Вэй — центральный район города, самый облагороженный, самый чистый и самый дорогой; все магазины здесь продают только люксовые товары — от брендовой одежды и дорогого алкоголя столетней выдержки до премиальной туалетной бумаги и мыла на кокосовом молоке. Здесь возвышаются стеклянные небоскрёбы с огромными вывесками названий корпораций, одну из которых видно издалека: LifeLine — лидер среди корпораций по производству имплантов первого порядка. Именно эта корпорация находится под руководством Дьюса Децима, двенадцатого апостола Нового Вавилона и отца Трессы.