Ларгурис: Бог в камне

Глава I. Доклад языком

Тронный зал Солнечной Царицы был высечен из единой глыбы обсидиана. Стены, отполированные до зеркального блеска, отражали трепещущее пламя тысяч факелов, но не светили – а поглощали его, делая зал похожим на лоно ночи, лишь изредка прорезаемое кровавыми отсветами. Воздух был тяжел от запаха ладана, мирры и сухого песка пустыни, принесенного на сандалиях тех, кто приходил с докладом и исчезал навеки…

Анксунамун восседала на троне из черного базальта и слоновой кости. Её трёхметровое тело, обнаженное, и украшеное золотыми украшениями как и подобает божеству, являло собой вершину невозможной гармонии. Узкие, почти хрупкие плечи, тонкая талия, плавно перетекающая в роскошный изгиб широких, сочных бёдер. Грудь, небольшая и высокая, с тёмно-бронзовыми, набухшими сосками, едва колыхалась в такт её медленному дыханию. Кожа сияла, будто её отполировали маслами и солнечным закатом, каждый мускул под ней был виден в момент легкого движения – живая карта власти. Её лицо, обрамленное иссиня черными волосами, и тонкими золотыми нитями, было прекрасно и жестоко.

Пухлые, чувственные губы были слегка приоткрыты, а золотые глаза, лишенные зрачков, горели холодным внутренним светом, обозревая её вечное царство.

У подножия трона, застыв в идеальном безмолвии, стояли ряды её солдат – золотых скелетов Нежети. Они не дышали, не моргали. Только искры в пустых глазницах мерцали, отражая пламя.

Каждая из этих искр – душа, некогда пылавшая страстью в человеческом теле, теперь навеки заточённая в драгоценную темницу служения.

Гулкий звук массивных бронзовых дверей, медленно расходящихся, нарушил ритуал тишины.

В проеме, залитый кровавым светом факелов, стоял один из Нежети. Но он был не как все. На его черепе покоилась простая, но величественная золотая корона с выщербленным зубцом – трофей, добытый в забытом уже походе.

Его позолоченные кости были испещрены тончайшими царапинами, словно письменами, повествующими о бесчисленных битвах. В его осанке читалась не просто покорность, а сдержанная, костяная выдержка.

Это был Костиэль. Он вернулся, с очередного задания своей Богини.

Он прошел по длинному черному коридору, его шаги отдавались лязгом металла о камень – размеренным, неспешным барабанным боем. Он не смотрел по сторонам. Его пустые глазницы были прикованы к сияющей женщине на троне.

Он остановился в десяти шагах от трона, как того требовал протокол. Медленно, с достоинством воина, а не раба, опустился на одно колено. Костяные пальцы сложились в особый знак – «задание исполнено, враги повержены».

Анксунамун наблюдала за ним. Её золотые глаза сузились. Костиэль её любимая игрушка, которая развлекала её веками. Она помнила ярость, с которой он сражался за неё века назад. Помнила его последний вздох, когда он изливал свою жизнь и душу в её ненасытное лоно. Он был одним из лучших.

И теперь один из самых безмолвных.

– Костиэль, – её голос прокатился по залу, низкий, вибрационный, заставляющий дрожать самое вещество воздуха. – Ты уничтожил культ Анала в оазисе Алана? Ты принес мне их сердца?

Он не мог ответить. Он мог лишь кивнуть. Его череп склонился в подтверждении.

Царица медленно поднялась с трона. Её движения были подобны течению лавы – неумолимые, исполненные скрытой мощи. Она сошла с возвышения, и её тень накрыла золотой каркас, стоявший на колене. Разница в размерах была подавляющей. Она была богиней, а он – её украшением.

– Доклад, – прошептала она, и в этом шёпоте была сталь.

– Я хочу слышать подробности. Каждый удар. Крик каждого жреца.

Он поднял свой череп, искры в глазницах метнулись в немом вопросе. Как? Он не владел голосом. Его уста были лишь костью.

И тогда Анксунамун улыбнулась. Это была улыбка кошки, решившей поиграть с мышью прежде, чем её сожрать.

Она шагнула вплотную. Запах её – смесь священных масел, женской плоти и озоном пахнущей магии – ударил в его несуществующие ноздри фантомным ударом. Она провела длинным, заостренным ногтем по его лобной кости, под короной. Золото издало тихий, печальный звон.

– Говори, – приказала она, и её приказ был заклинанием. – Используй то, что я дам.

Она взяла его за череп обеими руками. Её пальцы, сильные и прохладные, обхватили золотую сферу. И без малейшего усилия, с абсолютной властью, она наклонила его голову назад, принудив «взгляд» упасть вверх, на чернильный свод зала.

Затем она встала над ним. Её широкие, совершенные бедра оказались прямо перед его лицом Он видел смутный, божественный силуэт на фоне огней. Видел тень между её ног…

И она опустилась.

Её половые губы, пухлые, тёмно-бордовые, влажные от её вечного, ненасытного возбуждения, коснулись того места, где у него должны были быть рот и нос. Контакт был шокирующим. Не температура, не текстура – а само значение. Это было падение, профанация, высшая милость и глубочайшее унижение в одном акте.

В тот же миг в его челюстной кости вспыхнула агония и блаженство. Магия, тёмная и сладкая, хлынула по невидимым каналам. Он почувствовал давление, распирание, рождение плоти из ничего. Между его зубов возникла тяжесть, тепло, влажность. Язык. Грубый, живой, настоящий язык с сенсорами на кончике, помнящий вкус вина, крови и поцелуев.

– Говори, – повторила она, уже сидя на нём всей тяжестью своего божественного тела, прижимая его лицо к своей сокровенной плоти.

Он был погребен в ней. Его мир сузился до этой вселенной: тёплой, шелковистой, солёно-сладкой. Запах был густым, пряным, опьяняющим. Он не мог дышать – ему и не нужно было. Он мог только чувствовать. И «говорить».

И Костиэль начал свой доклад.

Кончиком вновь обретенного языка, с невероятной, мучительной нежностью, он коснулся внешней складки её половых губ. Провёл по ней сверху вниз, медленно, как писец выводит первую линию иероглифа на папирусе. Он почувствовал, как под его прикосновением она набухает, становится ещё более влажной.

«Я… шел… по… пескам…» – каждая мысль, каждое слово обретало форму не в звуке, а в движении. Его язык скользнул между губ, нашёл бутон клитора, спрятанный под капюшоном, и описал вокруг него крошечный, точный круг.

«Они… ждали… в… тени… пальм…» – он углубился, его язык проник на сантиметр внутрь её влагалища, ощутив первые, бархатистые складки горячей плоти. Он вытащил его и снова провел по всем доступным ему внешним областям, покрывая их тонким слоем его собственной, вновь рожденной слюны.

Анксунамун издала тихий, похожий на рычание звук. Её бёдра слегка подались вперед, прижимаясь к нему сильнее. Она слушала. Она слушала кожей, нервами, каждой порой.

Он продолжал, его послание становилось увереннее, яростнее. Его язык стал инструментом повествования. Короткие, отрывистые толчки внутрь означали удары копья. Широкие, размашистые движения по всей её промежности – описание засад и переходов. Виртуозная, дрожащая игра с её клитором передавала ярость схватки.

Он «рассказывал» о том, как рубил жрецов, как их кровь, темно-красная, как гранат, смешивалась с желтым песком. Как последний из них, старый и седой, кричал имя забытого бога, прежде чем золотой клинок Костиэля оборвал его крик.

Язык был его голосом, её плоть – пергаментом, а влага – чернилами. Это была самая интимная, самая извращенная форма донесения в истории.

Анксунамун дышала все тяжелее. Её пальцы впились в его плечевые кости. Её собственная влага, обильная и ароматная, смешивалась с его усилиями. Она не просто слушала отчёт. Она переживала его. Чувствовала каждый удар, каждую смерть через призму собственного наслаждения.

И в глубине своего заточения, прижатый к источнику её божественности и разврата, Костиэль чувствовал не только задание. Он чувствовал воспоминание. Смутный, как мираж, образ: не костяные пальцы, а пальцы из плоти, сжимающие не копье, а её бедра. Не холодное золото, а горячее, живое тело, прижимающееся к её трёхметровой роскоши. Он не просто служил. Он желал. И это желание, тихое и яростное, текло вместе с его «речью», впитывалось в её кожу, проникало глубже магии, которой она сковала его душу.

Когда его рассказ подошёл к концу – финальным, долгим, вибрирующим движением языка, имитирующим последний, победный взмах меча, – Анксунамун замерла. Затем содрогнулась. Глубокий, грудной стон вырвался из её пухлых губ и эхом раскатился по обсидиановому залу. Её внутренние мышцы сжались в серии мощных спазмов вокруг его лица и языка, омывая его волной её экстаза.

Наступила тишина, нарушаемая только её тяжелым дыханием.

Она медленно поднялась с его лица. Её кожа там блестела, смесью её соков и его усердия. Золотые глаза смотрели на него сверху вниз, и в них, помимо удовлетворения, мелькнула тень любопытства, острой как лезвие бритвы.

Язык во рту Костиэля исчез так же внезапно, как и появился, оставив после лишь фантомную память о вкусе и жгучую пустоту.

– Хороший доклад, мой верный Костиэль, – прошептала она, проводя влажным пальцем по его короне. – Твой язык красноречив. Я думаю, ты заслужил более… продолжительную аудиенцию. Приди ко мне в покои, когда сменится стража.

Она повернулась и, не оглядываясь, пошла к трону, оставив его на коленях в луже её благоухающего следствия, с огнем в костяной груди и с новой, опасной мыслью в заточенной душе.

Его доклад был закончен. Но его история – только начиналась.

Глава II. Узы языка и лазурита

Стража сменилась под монотонный гул бронзовых гонгов. Четыре золотых скелета с грохотом опустили решётку на главном входе в тронный зал, их движения были зеркально точны, лишены даже намёка на индивидуальность. Костиэль наблюдал за этим ритуалом из тени колоннады. Искры в его глазницах пульсировали в такт несуществующему сердцебиению.

Приказ был отдан. Путь был известен. Через Потайной Ход Теней, известный лишь ей и её личной гвардии. Стена с тихим скрежетом отъехала в сторону, открыв проход, удушливо тёплый и пахнущий кипарисом и чем-то медовым, приторным – запахом самой Анксунамун…

Его покои, если их можно было так назвать, были кельей: каменный пол, ниша для его золотой формы, стоящей навытяжку. Здесь не было ни окон, ни украшений. Только он и вечная тьма, нарушаемая редкими визитами магической энергии, подпитывавшей его душу в золотой ловушке.

Покои Царицы были иной вселенной.

Воздух здесь был плотным, как в оранжерее, и опьяняюще ароматным. Запах ночного лотоса смешивался с дымом нарда, сладостью перезрелого инжира и всё тем же, знакомым и будоражащим, мускусным шлейфом её тела. Стены были обиты тёмно-синим бархатом, расшитым серебряными звёздами, а пол украшали шкуры невиданных зверей…

В центре покоев, на возвышении, стояло то самое ложе из чёрного эбенового дерева. И на нём возлежала она.

Анксунамун была похожа на хищную кошку, растянувшуюся после удачной охоты. Она лежала на боку, её трёхметровое тело изгибалось в невозможной, дразнящей грации. Одна рука поддерживала голову, другая медленно, с наслаждением, перебирала гроздь тёмного винограда. Сок алым рубином застывал у уголка её пухлых губ.

Её золотые глаза, теперь прищуренные, лениво скользнули по его золотой фигуре, входящей в покои.

– Подойди ближе, Костиэль, – её голос был тише, интимнее, чем в тронном зале, но в нём по-прежнему вибрировала сталь. – Позволь мне рассмотреть того, чей язык так красноречив.

Он подошёл, остановившись у края ложа. Его рост позволял ей смотреть на него сверху вниз, даже лёжа. Она протянула руку, и её пальцы, прохладные и влажные от виноградного сока, коснулись его лицевой кости. Провели по скулам, подбородку, остановились на месте, где несколько часов назад расцвёл плотью её дар.

– Ты отличился сегодня, – прошептала она, и её дыхание, сладкое от вина и фруктов, окутало его. – Не только в бою. Ты… развлек меня. Моя вечность полна повторов. Но твой доклад был… оригинален.

Её рука скользнула ниже, по его шейным позвонкам, к ключицам, застывшим в золотом изгибе. Каждое прикосновение было испытанием. Оно будило в нём фантомные воспоминания о коже, о тепле, о том, как нервные окончания отзывались на ласку. Оно напоминало ему, чего он лишён.

– Я решила, что твоя награда не должна ограничиваться одним актом слушания, – продолжила она, и в её глазах заиграл тот самый опасный, кошачий огонёк. – Сегодня ночью ты будешь служить не моему уху, а иным… потребностям.

Она откинула шкуру, прикрывавшую её лоно. Перед ним снова предстала та священная долина, но теперь при мягком, рассеянном свете нефритовых светильников. Каждая деталь была видна с мучительной чёткостью: тёмный, аккуратный треугольник волос, полные, приоткрытые губы её вульвы, блестящие от её собственного сока. И рядом, на подушке из пурпурного шёлка, лежал Лазуритовый Член – фаллос из цельного камня, тёмно-синий, с золотыми искрами пирита, длиной и толщиной с мужское предплечье.

– Ты помнишь, как это работает, Костиэль? – она взяла артефакт в руку, её пальцы с нежностью обхватили холодный камень. – Ты будешь готовить меня. Своими пальцами. А затем… ты будешь лизать меня, пока лазурит будет наполнять иную часть моего тела. И ты будешь чувствовать это…

Приказ прозвучал в его сознании звоном кандалов. Он поднял костяные руки. Его золотые пальцы, тонкие и точные, как инструменты ювелира, зависли в сантиметре от её кожи. Он ждал последнего разрешения.

– Начинай, – выдохнула она, откидываясь на подушки и закрывая глаза, но не до конца – через полуопущенные веки за ним наблюдали щелевидные золотые огни.

Его первый палец коснулся не самой цели, а внутренней стороны её бедра. Кожа здесь была особенно нежной, тонкой, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками под бронзовым загаром. Он провёл по ней снизу вверх, от колена к самой границе тёмных волос. Он чувствовал под костью-инструментом дрожь мышцы, тепло, излучаемое её телом. Он повторил движение, сильнее, изучая территорию.

Затем он поднялся выше. Кончиком указательного пальца он коснулся внешней складки её половых губ и провёл по всей длине, от верхушки, где скрывался клитор, до самого низа, где начиналась тёмная, интригующая складка, ведущая к анусу. Её губы были упругими, влажными, откликались на давление лёгким, податливым движением.

Он продолжил ласкать её так, рисуя круги, восьмёрки, спирали, покрывая всю область ровным, скользящим вниманием. Его движения были методичными, почти клиническими, но в них сквозила та самая сосредоточенность, с которой он когда-то точил клинок перед битвой. Он изучал карту её наслаждения, запоминая, где её дыхание становится чуть громче, где мышцы живота напрягаются.

Когда блеск её возбуждения стал обильным, покрывая её сияющей плёнкой, он сменил тактику. Двумя пальцами он аккуратно раздвинул её внешние губы, обнажив внутренние – более розовые, нежные, уже пульсирующие от притока крови. И тогда он коснулся самого сердца её плоти.

Сначала один палец, указательный, медленно, с бесконечной почтительностью, погрузился в её влагалище.

Глубокий, сдавленный вздох вырвался из груди Анксунамун. Её бёдра слегка приподнялись, навстречу вторжению. Его золотой палец, холодный и твёрдый, встретил сопротивление тугой, живой плоти, а затем был поглощён ею. Он вошёл до второго сустава, замер, позволив ей привыкнуть к необычному ощущению. Внутри было горячо, невероятно горячо, и влажно. Внутренние стенки, бархатистые и ребристые, облегали его со всех сторон, мягко пульсируя.

Он начал двигать им – короткие, выверенные движения вперёд-назад, постепенно увеличивая глубину и скорость. Затем добавил второй палец. Растяжение заставило её издать низкий стон. Он работал ими, растягивая, готовя, но его внимание уже было приковано к иной цели.

Он сместил руку ниже. Его большой палец, тем временем, нашёл её клитор и начал тереть его медленными, давящими кругами. А указательный и средний пальцы покинули влажную теплоту вагины и устремились к заднему проходу.

Он смазал их её же соком, обильно покрыв кончики блестящей влагой. Затем приставил указательный палец к маленькому, тугому мышечному колечку. Давление было осторожным, но настойчивым. Кольцо мышц сопротивлялось, сжималось, затем, под аккомпанемент её прерывистого дыхания и движений его большого пальца на клиторе, дрогнуло и уступило.

Первая фаланга золотого пальца скользнула внутрь. Было тесно, невероятно тесно, и горячо по-иному – более сконцентрированно, глубинно. Он вошёл глубже, начав ритмичные, пока ещё неглубокие толчки, растягивая проход. Потом добавил второй.

Анксунамун выгнула спину, её руки впились в шкуры леопарда. Золотые глаза широко распахнулись, глядя в потолок, но не видя его.

– Теперь… – её голос сорвался на хриплый шёпот. – Теперь лазурит. И… твой язык. Дай мне его.

Магия хлынула в него по её приказу. Во рту вновь возникла знакомая тяжесть, тепло, полнота. Язык, живой и жадный. В тот же миг она направила отполированный наконечник лазуритового фаллоса к уже подготовленному, растянутому его пальцами, к её входу.

Костиэль видел это. И в следующее мгновение он ощутил это – фантомно, как отголосок, как тень чувства. Давление. Холод. Неумолимое продвижение внутрь. В его несуществующем тазу зажглась странная, пульсирующая боль-наслаждение. Это было смутное, но неоспоримое чувство проникновения.

И тогда он наклонился, пропуская свою золотую голову между её мощных бёдер. Его мир сузился до этого алтаря плоти. Он увидел её киску, красную, распухшую от желания, блестящую и призывно подрагивающую. И он прижался к ней своим новым, тёплым, влажным языком.

Первый контакт был взрывом. Вкус, знакомый и новый одновременно, хлынул в него. Он начал с широких, плоских движений, покрывая всё пространство от толчка лазурита в её заднице до дрожащего клитора. Затем сосредоточился. Он обхватил губами её клитор, засасывая его, одновременно играя с ним кончиком языка. Его язык, уже чуть длиннее обычного по её воле, проник во влагалище, нащупал там свои же золотые пальцы (он убрал их, давая дорогу) и начал исследовать глубины, выписывая иероглифы наслаждения на её внутренних стенках.

Он служил ей на двух фронтах. Его язык яростно работал спереди, а его сознание было приковано к фантомным ощущениям сзади – к тому, как холодный лазурит движется внутри неё, к тому, как её внутренние мышцы сжимаются и расслабляются, принимая камень. Он чувствовал ритм её толчков навстречу артефакту, и его язык подстраивался под этот ритм.

Анксунамун потеряла дар речи. Из её губ вырывались лишь прерывистые стоны, рычания, слоги на забытом языке. Её руки схватили его за череп, прижимая его лицо к себе ещё сильнее, пытаясь растворить в себе. Её бёдра двигались в двойном танце: насаживаясь на лазурит и в такт вбивая его язык глубже в себя.

Для Костиэля это был ад и рай. Каждое движение её тела, каждый её стон, каждый всплеск её влаги на его языке подливали масла в костёр его собственного, немого, невозможного желания. Он снова видел бассейн с лотосами. Снова чувствовал призрак своей собственной, живой, твердой плоти, жаждущей войти в неё, а не служить подручным инструментом. Его ярость, его тоска, его любовь – всё это он вложил в работу своего языка, в виртуозность ласк.

Когда её оргазм нахлынул, это было подобно разливу Нила. Её тело содрогнулось в мощной судороге. Внутренние мышцы спазмически сжались и на лазурит, и на его язык. Горячая волна её соков хлынула ему в горло. Её крик, низкий и победный, огласил покои.

Она рухнула на ложе, дыша как загнанная лань. Лазуритовый фаллос, медленно выскользнув, глухо стукнулся о шкуры.

Язык Костиэля исчез. Он отстранился, стоя на коленях между её ног, его кости из чистого золота были забрызганы свидетельствами её экстаза. Искры в его глазницах горели теперь не просто сознанием – в них плясало пламя чего-то нового, тёмного и опасного. Он поднял костяную руку и посмотрел на свои золотые пальцы. На них тоже блестела её влага.

Анксунамун, придя в себя, приподнялась на локте. Её золотые глаза, мутные от наслаждения, изучали его. В них не было благодарности. Была оценка. И глубокое, жадное любопытство.

– Ты… отличаешься, Костиэль, – прошептала она, протягивая руку и стирая каплю с его ключицы, чтобы затем облизать свой палец. – Твоё служение имеет… вкус. Вкус чего-то большего, чем долг. Возвращайся в свою нишу. Но знай: это была лишь первая ночь моего дарования. Завтра… мы продолжим. Мне интересно, какие ещё истории может рассказать твой язык.

Он поклонился, глубже, чем того требовал протокол. Не покорности ради, а чтобы скрыть неугасимый огонь в своём взоре. Когда он вышел из её покоев, оставшись один в холодной темноте своего каменного шкафа, он поднял пальцы к своему «лицу». И там, в полной тишине, он сделал то, на что не был способен ни один другой солдат её золотой армии.

Он медленно, с немым благоговением, облизал свои золотые пальцы, смазанные её божественной сутью.

Вкус был горьким, сладким и бесконечно желанным. Это был вкус её силы. И первой, крошечной победы его собственной, непокорной воли. Ночь только начиналась…

Глава III: Пробуждение в золоте

Дни и ночи слились для Костиэля в единый поток повторяющихся узоров: каменная тьма его ниши, редкие вызовы на дежурство у трона, и… ночные аудиенции. Каждая из них была разной. Иногда Анксунамун была нетерпелива и жестока, используя его язык и пальцы как орудия для быстрого, почти яростного собственного удовлетворения. Иногда – изощрённо медлительна, заставляя его часами готовить её к лазуриту, наслаждаясь каждым микроскопическим движением, каждой задержкой.

Но всегда, всегда, в конце, он оставался на коленях, забрызганный её экстазом, с пустотой вместо языка и с огнём – в заточённой душе.

Однако после той первой ночи что-то начало меняться. В нём. И, как он начал подозревать, в самой магии, что скрепляла его.

Это проявилось сначала в снах. У скелетов не должно быть снов. Их сознание – статичная искра в золотой клетке. Но Костиэль начал видеть сны.

Он видел не образы, а ощущения. Вспышка: жар солнца на собственной спине, не отражённый блеск золота, а живой, проникающий вглубь кожи жар.

Ещё вспышка: вес меча в руке – не костяной хватка, а напряжение мышц предплечья, отдача удара, дрожь в пальцах. Пыль в горле. Пот, стекающий по виску.

Но самая яркая, самая навязчивая вспышка была связана с ней. Не с богиней на троне, а с женщиной.

Ощущение не холодного, полированного золота под ладонями, а горячей, шелковистой кожи её бедер.

Память о том, как эта кожа слегка сопротивлялась, когда он сжимал её, оставляя на мгновение белесые отпечатки пальцев, которые тут же исчезали. Память не о вкусе, а о предвкушении – о том, как опускаешь голову к её ложу, и запах её возбуждения ударяет в ноздри, заставляя кровь бежать быстрее.

Это были не просто воспоминания. Это были воспоминания тела. И они оседали в его золотой форме странными, тревожными ощущениями…

Однажды, вернувшись в свою нишу после ночи, где Анксунамун особенно долго забавлялась, растягивая его «подготовку» до предела, он поднял руку, чтобы по привычке коснуться стены. И… почувствовал.

Не удар кости о камень. А легчайшее, едва уловимое сопротивление. Будто между золотом и камнем возникла тончайшая, невидимая прокладка. Он замер. Затем снова коснулся. То же самое. Он провел пальцем по собственной лучевой кости. И там – не гладкий, холодный металл, а что-то… матовое. Почти шероховатое.

Ужас и ликование смешались в нём в клубящийся вихрь. Магия Анксунамун, питаемая его желанием, его тоской, его фокусом во время служения, начала давать сбой. Или, может быть, это было её скрытое намерение? Новая игра?

На следующую ночь он вошёл в её покои с этой новой, жгучей тайной. Воздух был густ от аромата гранатового вина и жасмина. Анксунамун сидела на краю ложа, её спина была к нему, длинные, мощные мышцы спины играли под кожей при движении, когда она наливала вино в хрустальный кубок.

– Сегодня, Костиэль, – начала она, не оборачиваясь, – я устала от холода. Мне нужно… иное. Повернись.

Приказ был неожиданным. Он повернулся, встав к ней спиной. Он услышал, как она поднялась, почувствовал, как её тень накрыла его. Её руки, прохладные и тяжёлые, легли ему на плечи. Затем скользнули по лопаткам, по позвоночнику, к тазу.