Девять окон восходящего Солнца
- -
- 100%
- +
Верхняя часть города была защищена полукружьем двойных стен и рвом между ними. Окруженный с трех сторон двойной каменной стеной, город с этого места походил на воронку, рассекаемую хребтами.
Рыночная площадь располагалась на берегу бухты, словно оркестр в античном театре. Вверх по холму полосками ползли горбатые улочки, ограниченные по периметру крепостной стеной. В море, на расстоянии двух выстрелов из лука, виднелся остров Шахринау, где за высокими стенами располагался дворец Зоры, правителя Бакуана. Дворец носил имя Шахринау, по названию острова, на котором он находился.
Юноша смотрел сверху на рыночную площадь, башню и бухту с качающимися на волнах рыбацкими лодками. На горизонте появились первые солнечные лучи, одновременно послышались петушиные крики. Взахлеб орущие крикуны не могли помешать Окдару насладиться рассветом.
Озаряя небо, светило медленно поднималось над синим морем, а юноша с восторгом наблюдал за этим завораживающим зрелищем.
Солнце, показавшись во всей красе, вскоре превратится в ослепительно яркий шар, и дальнейшее наблюдение за ним станет невозможным.
Окдар думал о вчерашней охоте, последних словах раненого незнакомца и кинжале, который он успел спрятать у себя на заднем дворике в тандире, шарообразной печи-жаровне. Он впервые видел подобный кинжал, на рукояти которого была изображена змея, кусающая себя за хвост.
***
С некоторых пор единственным действующим источником пресной воды в Бакуане стал царский колодец, высеченный в камне глубиной в 70 ступеней.
По установленным правилам, каждая семья ежедневно могла забирать из колодца лишь определенное количество питьевой воды. Из-за ее нехватки сильный стал отнимать у слабого, а большой у малого.
Окдар, как и остальные бакуанцы, надеялся, что мучения и мытарства от безводья в его родном городе скоро закончатся. Ему запомнился взгляд, однажды брошенный в его сторону соседом удином, художником, занимавшимся резьбой по камню. Этот отчаявшийся человек был одним из тех, кто, не выдержав безводья, в числе первых принял решение уйти в горы. Он навсегда запомнил его прощальные слова:
– Так было всегда! Когда небеса хотели, чтобы человек покинул обжитую землю, они лишали ее воды…
Во дворце Шахринау воды было в достатке, потому что туда ее привозили в мелкопористых глиняных кувшинах. Родник располагался в пятнадцати привалах или трех днях пути от Бакуана. Привозная вода предназначалась для нужд Зоры и его ближайшего окружения.
***
В то утро вода в царском колодце стала солоноватой на вкус. Люди и без того страдали от ее нехватки, а тут еще и вода в единственном колодце стала негодной.
По городу прошел слух, что кто-то, сделав воду непригодной для питья в единственном колодце с пресной водой, вознамерился вызвать смуту и тем самым навредить правителю Зоре.
На площади женщина свидетельствовала перед людьми, что под полной луной, рядом с полуразрушенной аркой у колодца, видела тень юноши, державшего в левой руке лунный лик и произносившего заклинания. А ведь, затевая недоброе, идола следовало держать именно в левой руке.
«Свидетельница» указала на Окдара, когда он спускался вниз, насладившись видом утренней зари. Она направила в его сторону руки с растопыренными пальцами, словно бросила на него пепел. Так уличали преступников, сопровождая жест выкриками.
Увидев это, люди, собравшиеся на площади, окружили юношу и направили на него свои презрительные взоры.
В момент, когда незнакомая женщина указала на Окдара, его сердце забилось так сильно, как никогда прежде. Юноше показалось, что оно вот-вот выскочит из груди.
Уже позже он осознал: сердце призывало его бежать изо всех сил. Бежать прочь из города… Сердце не говорит. Когда оно хочет что-то сообщить, оно просто бьется сильнее, подавая нам знак. Оно первым чувствует приближение опасности по неявным признакам. Однако понял он это, когда время было упущено. Шаруры уже успели схватить его и повязать.
Лишь седовласый парс вспомнил, как странно повело себя море за день до этого. Море и раньше часто отступало от крепостных стен, оголяя серые скалы. Однако в этот раз море отошло от берега на расстояние выпущенной стрелы внезапно. И вернулось также внезапно.
Пожилой парс предположил, что море, отойдя от берега, высосало пресную воду из колодца, а затем вернуло ее обратно, смешав с морской. Потому пресная вода и стала соленой. На его памяти такое уже случалось.
Между тем большинство горожан были уверены, что вода в колодце была кем-то испорчена. Кроме родных юноши никто не сомневался в том, что страшное преступление совершил именно Окдар. В сложившихся условиях людей беспокоило лишь всепоглощающее чувство жажды, и каждый думал только о себе.
***
Окдар сидел в яме. Это был каменный колодец, прикрытый решеткой из толстых железных прутьев. Происходившее воспринималось им словно в тумане. Все тело болело после пыток.
Рядом с поверженным охотником в тот день кинжала не нашли и решили, что его забрал юноша. Кроме того, кто-то заметил, как рум перед смертью что-то шепнул ему.
Несложно было догадаться, что настоящей причиной его пыток являлась не соленая вода в колодце, а именно тот случай на охоте.
Окдар подозревал, что женщина на площади выполняла чью-то злую волю. Но кто это был и какую цель он преследовал, так и осталось для него тайной.
Позже эта женщина, возможно, испугавшись гнева богов, призналась, что могла ошибаться, и увиденная ею тень могла принадлежать кому-то другому. Она сказала даже, что это и вовсе могла быть тень не человека, а дерева, росшего там же, рядом. Но это никого уже не волновало. Отчаявшимся людям нужен был человек, а не дерево.
Пытавшие юношу люди марзибана требовали от него отдать им кинжал и произнести последние слова того чужестранца.
– Что сказал тебе этот проклятый рум? Где ты спрятал кинжал? – кричали ему в ухо, словно глухому.
Окдар впервые слышал о каком-то руме и старался не думать о боли. Он пытался найти в этом каменном мешке хоть что-то, что помогло бы ему на время отвлечься от мучительных страданий, причиняемых пытками.
Подняв глаза, он увидел решетку, сквозь отверстия которой сочился солнечный свет. Сверху свисала паутина, в которой трепыхалась маленькая мошка. Блестя в лучах света, паутина колыхалась от малейшего дуновения ветерка.
Чтобы хоть как-то отвлечь себя от невыносимой боли, он наблюдал за тем, как мошка отчаянно борется за свою жизнь. Терпеть боль стало легче…
Глава IV. Вердикт кушанов
Говорить нужно только тогда, когда твои слова лучше твоего молчания
Утром пятого дня месяца Септамбра на острове Шахринау собрался дворцовый суд – совет кушанов. Его так называли, потому что он состоял исключительно из кушанов, прибывших в город вместе с марзибаном. Местные жители кушанов за глаза брезгливо называли «проклятыми учителями».
Совет восседал в небольшом круглом помещении. По одну сторону сидели члены совета, а по другую, на небольшой возвышенности, визирь.
В самом центре помещения стоял загорелый юноша, закованный в кандалы. Несмотря на боль в руках и спине, юноша старался держаться прямо.
Правитель также тайно присутствовал на судилище. Он принимал участие во всех подобных собраниях. Только его никто не мог видеть, так как наблюдал он за всем сквозь ажурную каменную решетку из потаенной комнатки, расположенной над арочным входом.
Простые дела дворцовый суд не рассматривал. Он разбирал лишь те из них, за которые предполагался самый суровый приговор, и их итог обычно был предопределен.
***
От горячего воздуха, заполнившего помещение, глотки выступающих быстро пересыхали, и они говорили с неохотой.
Визирь вновь и вновь задавал один и тот же вопрос. Он говорил с Окдаром то громко, то тихо, вкрадчивым голосом. От юноши требовали отдать кинжал, а также повторить предсмертные слова чужестранца.
Испорченная вода в колодце, казалось, присутствующих уже не интересовала. Никого не волновало также и то, что город покидают люди, и он медленно пустеет. Создавалось впечатление, что от нехватки воды все сошли с ума. Собравшиеся, не переставая, задавали вопросы про кинжал и предсмертные слова рума.
«Неужели в гибнущем городе людей еще интересуют какие-то мудреные слова и кинжал?», – думал закованный в кандалы Окдар.
***
Совет кушанов заседал во дворце почти все время, пока солнце рисовало дугу над островом Шахринау. Юноша не проронил ни единого слова.
Визирь и члены совета так и не смогли справиться со своей задачей, и поэтому правитель Зора, наблюдавший за происходящим из своей потаенной комнатки, был вне себя от злости. К несчастью, юноша попался несговорчивый. Он стоял и молчал. Не защищался и не молил о пощаде. Он просто молчал. Хоть этот юноша и оказался стойким малым, правитель все же не терял надежды сломить его волю.
«Как же сильно хочется пить, – думал Окдар. – Чтобы разговорить, меня непременно бросят на «Плечо страха»3[1], где жизнь будет медленно угасать».
У Окдара раньше не было ничего, что могло бы заинтересовать кого-либо. Теперь в его владении были кинжал и слова рума.
В этом мире ничего не случается просто так, и все происходящее должно иметь какой-то смысл. Если тот чужестранец окажется его гядиром, то и кинжал, и его последние слова предназначены именно Окдару. В таком случае не следует ни с кем делиться этим посланием. Он твердо решил, что не станет отвечать на вопросы своих палачей и не отдаст кинжал. Он не пойдет на сделку с ними, пока не разберется во всем сам. Нужно было время, чтобы могло произойти что-то хорошее или плохое.
Ныло все тело. Во рту пересохло. У него не было иного выхода. Ему оставалось терпеть и ждать. Терпеть, как выяснилось, он может, а ждать, наверное, будет легче…
Глава V. На «Плече страха»
Пока человек жив, у него есть шанс на решительный шаг…
Как и предполагал Окдар, не добившись желаемого, совет кушанов вынес решение бросить его на «Плечо страха». На эту площадку изогнутой формы, венчающую каменный выступ Царь-башни, бросали оголтелых преступников.
Нахождение на ограниченном пространстве под открытым небом, на высоте шестидесяти локтей, являлось, по сути, отсроченной казнью. Оттого и было у этого места такое название – «Плечо страха».
Оказавшись рядом с башней, люди предпочитали не смотреть наверх, туда, откуда время от времени доносились стоны и душераздирающие крики.
В детстве, наверное, каждый мальчишка шахристана, внутреннего города, не раз глядел в сторону башни и в мыслях представлял себя ее узником, воображая самые невероятные способы побега.
Для спасения сначала пришлось бы взобраться наверх, на край башни, что было немыслимо, так как без посторонней помощи он был недосягаем. Затем спуститься вниз по каменной лестнице, проложенной в толще стены, а потом по винтовой деревянной.
После этого нужно было бы еще взломать массивную железную дверь, но сделать это бесшумно, не привлекая внимания стражников, охраняющих вход снаружи. И в конце еще пришлось бы незаметно пройти мимо этой самой стражи.
Был, правда, еще один путь вниз, но Окдар не умел летать, чтобы осуществить его и при этом остаться в живых.
Многие, оказавшись там и намучившись без еды и воды, бросались с высоты в надежде обрести свободу хотя бы на короткий миг полета.
У основания башни была неровная насыпь, огороженная со всех сторон решеткой. Туда обычно и падали несчастные узники, решившиеся на отчаянный прыжок.
Всем было известно, что живым покинуть это место еще никому не удавалось.
***
Над большей частью спящего города уже нависла черная тень крепостной стены, и узенькие улочки погрузились во мрак. Только для Окдара день еще не закончился. Солнце все еще освещало верхнюю часть башни.
Какое-то время снизу еще были слышны железный лязг и возня стражников. Звуки доносились все реже, а через некоторое время и вовсе утихли. Ему показалось, что стражники, охранявшие вход в башню, уснули.
Окдар вспомнил, как ради забавы не раз взбирался вверх по крепостной стене, слева от Шамаханских ворот. Ему вспомнились восторженные взгляды сверстников, с завистью наблюдавших за тем, как он ловко взбирается вверх.
Юноша посмотрел сверху вниз и, недолго думая, решил, что должен попробовать. Возможно, ему удастся совершить рискованный спуск по ребристой башенной стене. Это был хоть и совершенно ненадежный, но все же единственный путь к свободе.
Он хорошо понимал, что может разбиться, упав в бездну. Его решение выглядело безрассудным, но это был его шанс, воспользовавшись которым, он мог бы спастись от медленного усыхания под лучами солнца, в полдень для узников превращавшегося в «белого убийцу».
Окдар должен воспользоваться своим шансом, как поступали те газели во время загонной охоты. Он уже знал, что пока человек жив, у него всегда есть шанс, и успех в любом деле сопутствует лишь самым решительным…
В голове Окдара зазвучала незамысловатая мелодия, которую часто играл его отец на дудке. Он взглянул на свои пальцы с запекшейся кровью.
Нужно было спешить. Солнце окончательно исчезло. Из-за синей горы показалась желтая луна. Запахло морем. Успех возможен только в случае, если спуск будет совершен под покровом ночи.
Башня видна со всех сторон, и даже если ему удастся с нее спуститься после восхода солнца, его обнаружат и вернут на то же место, но уже для большей надежности закованным в цепи.
Юноша с ужасом посмотрел вниз, сердце его заколотилось. Как в тот раз на площади. Оно вновь билось, словно птица, и так же, как тогда, казалось, что вот-вот выскочит из груди. Сердце неудержимо стучит и будет колотиться до тех пор, пока мы не поймем, к чему оно призывает.
Окдару показалось, что он верно понял призыв своего сердца. Он решил, что пора…
Верхнюю часть башенной стены освещал теперь уже лунный свет, делая заметными все ее неровности. Хоть и сущую малость, но это облегчало его задачу.
«Спуск, если и окажется возможным, будет весьма нелегким», – подумал он.
Окдар перебрался через край площадки и, используя неровности ребристой стены, а также лощинки, проделанные в ней птицами и ветром, начал свой путь в бездну.
По сравнению с подъемом на крепостную стену, спуск по отвесной башенной стене оказался гораздо более сложным занятием. Однако понял он это только теперь, спускаясь.
Под ногти забивались каменные крошки. Превозмогая жгучую боль в руках, он, словно раненый паук, опасливо и очень медленно сползал вниз.
Треть пути была уже позади. Торчащие из стены грубо обтесанные камни царапали подбородок и плечи. Окдар нащупал рукой очередную расщелину и ухватился за нее. Тут нога его соскользнула, и он повис на руках. Посмотрев в пустоту, он испытал ни с чем не сравнимый животный страх.
«Вниз или наверх?», – спросил он себя.
Чувство панического страха переполняло его, но спуск был тем самым единственным шансом. С трудом нащупав ногой небольшой выступ, он оперся на него обеими ногами и замер. Простояв немного в этой позе и отойдя от леденящего душу волнения, он продолжил спуск.
С огромным трудом ему удалось продвинуться еще немного вниз, но тут нога скользнула по камню, и он вновь завис над пропастью. В этот раз он не успел ухватиться за выступ и всем телом повис на одной руке. Заныло плечо. Рука предательски немела. Он уже почти не чувствовал ее.
Нижняя часть стены находилась в тени и сверху не была видна. Вокруг тишина и только свист ветра в ушах.
Окдар висел на скрюченных пальцах одной руки, а другой пытался нащупать неровность, за которую можно было бы зацепиться. Он содрал руки в кровь и совершенно выбился из сил. В какой-то момент ему показалось, что он не выдержит и на этот раз уж точно сорвется.
«Все равно не спастись, – подумал юноша, – впрочем, я хотя бы попробовал».
Он вспомнил последние слова рума и тихо, почти шепотом, произнес: «Уро-борос…». К сожалению, он так и не узнал, что хотел сообщить ему рум. Сердце заколотилось сильнее, и он сказал себе: «Я должен это сделать».
С огромным трудом ему удалось дотянуться до еще одной спасительной расщелины. Некоторое время он просто висел на обеих руках, прижавшись к стене всем телом. Но вот еще один удачный хват, за ним другой. Он продолжил отчаянный спуск.
«Спокойнее… Аккуратнее… Осторожнее, – увещевал он себя. – Все! Дальше совсем темно».
Остальной путь вниз придется пройти в кромешной темноте.
Через какое-то время Окдару показалось, что земля совсем рядом. Это было непонятное чувство. Он словно ощущал поднимающиеся снизу потоки теплого воздуха, но не был в этом абсолютно уверен. Эта мысль могла посетить Окдара в связи с тем, что у него не было больше сил спускаться, цепляясь за стену в кровь разодранными пальцами.
«А что, если до земли далеко? – спросил он себя, тщетно всматриваясь в пустоту. – В таком случае, прыгнув в неизвестность, я разобьюсь о поверхность скалы или упаду прямо на железную ограду».
Онемевшие руки уже не держали его. Сердце застучало сильнее, и он решил рискнуть. Кто-то словно приказал ему: «Прыгай!». Он вдохнул побольше воздуха, оттолкнулся ногами от стены и, отпустив руки, полетел вниз…
***
Ощущения обманули Окдара, но ненамного. Он лежал навзничь на сухой и твердой земле, посреди треугольной площадки. Ладони и ступни болели так, словно в них вонзились колючки. Он лежал и тяжело дышал.
Оглядевшись по сторонам, во мраке он обнаружил решетчатое препятствие, сплетенное из железных прутьев. Это препятствие в виде ограды выглядело непреодолимым, пока в углу, между нею и неровной поверхностью скалы, он не заметил узкий лаз. Его могли проделать грызуны, повсюду снующие в поисках спасительной влаги.
Юноша перевернулся на живот и, упершись ладонями в сухой песок, занесенный сюда знойными ветрами, прополз под оградой.
«Неужели спуск с Царь-башни удался? – спрашивал он себя. – Теперь это место под решеткой непременно заделают».
С моря подул северный ветер, запахло рыбой. Окдар перепрыгнул через невысокое ограждение, сложенное из бесформенных камней, и оказался на торговой площади. К ней примыкала главная улица, вдоль которой располагались торговые ряды лавочников, а также караван-сарай в верхней ее части.
Между нижним краем площади и морем расстояние небольшое. Это свойство береговой полосы позволяло кораблям приближаться к ней и разгружать товары в непосредственной близости от торговых рядов.
Окдару невероятно повезло. Удалось спуститься с башни и, к тому же, остаться незамеченным.
Глава VI. Странный ремень
Нас учили бояться волков, а мы у них учились…
Спустившись с башни, Окдар побежал по горбатым улочкам в сторону своей хижины. Лицо его щекотала паутина, прилипшая к волосам, когда он проползал под железной изгородью.
Болела спина и нестерпимо хотелось пить. Прежде чем оставить город под покровом ночи, он намеревался попасть домой, чтобы забрать кинжал.
До того, как переселиться в шахристан, его семья жила на окраине в рабате. В той его части, которую называли черной. Там имелся источник, беспрерывно изливающий легковоспламеняющуюся жидкость – белый ноут. Ее заливали в чираги-светильники.
Ноут белый, а местечко называли черным. Лужи маслянистого ноута иногда произвольно воспламенялись, и повсюду распространялся едкий черный дым, покрывавший копотью стены лачуг. Оттого и называли эту часть рабата черным городом.
Может быть, когда-нибудь название этого местечка переименуют, и оно будет называться белым, в соответствии с цветом добываемого там ноута.
Не так много воспоминаний о тех днях сохранилось в его памяти: маленький дворик, серая стена лачуги и заикающаяся юная соседка с густыми кудряшками. Еще он помнил, как отец брал его с собой на охоту и учил премудростям охотничьего дела.
В детстве Окдара часто забирала к себе домой родственница. Она жила в шахристане, в пределах крепостной стены. В раннем детстве, не будучи способным произнести ее имя, он называл ее Фолей. Сначала лишь ему одному она позволяла называть себя так. Однако вскоре имя так пристало к этой доброй женщине, что и остальные стали звать ее так же.
Фоля учила Окдара грамоте и рассказывала ему разные интересные истории. Посвятив много времени его воспитанию, она так и не обзавелась собственной семьей. Однажды она поделилась с ним посетившим ее странным видением, в котором из ночной темноты вышел юноша, в одной руке державший змею, а в другой – кинжал.
«Странное видение», – подумал он тогда, помня о том, что больше всего на свете Фоля боялась именно змей…
***
Окдар пробрался в дом через веранду и прошел мимо тесной комнатки, где обычно спали его мать Айлин, сестра Дильбяр и младший брат Эм-Иль. Он зажег лучину, поднял ее над головой, и слабый свет осветил пестрые узоры висевшего на стене коврика.
Ковры вешали на стену или стелили на пол. Этот коврик хранился в их семье с незапамятных времен. На нем были изображены лошади, буйволы, овцы и другие животные, но только не волки. Отец рассказывал, что их предки гюнсары учились жизни, наблюдая за волками, но на коврах их никогда не изображали.
«Волки были нашими первыми учителями, – сказал однажды отец. – Мы учились у них, и невозможно было даже помыслить о том, что их изображения окажутся на полу под чьими-либо ногами».
В середине ковра был изображен их родовой знак – тамга. Расположение ворот и оборонительных укреплений Бакуана удивительным образом совпадало с местом расположения арок и круглых башенок на этом ковре. Отец был уверен, что город основали их предки по рисунку этого коврика. По крайней мере, так гласило семейное предание.
Окдар намеревался забрать кинжал, попрощаться с матерью и уйти. Ему необходимо было выйти из города до того, как стражники поднимут шум, обнаружив на рассвете его исчезновение.
Пройдя во внутренний дворик, юноша приподнял крышку тандира, достал оттуда глиняный кувшин и вынул из него тугой сверток. Намереваясь вернуться в дом, он вдруг услышал шорох за спиной и обернулся. Перед ним стояла его мать Айлин.
– Тебе удалось спуститься с башни?! – воскликнула она. – Ты смог это сделать?! Какое счастье! Теперь нужно будет так спрятаться, чтобы люди марзибана не смогли тебя найти.
Он молча взял ее за руку, и они вернулись в дом.
– Мне показалось, что вы спите.
– Нет, я не спала. Я не могла уснуть.
– Я должен бежать из города, – с тревогой в голосе произнес Окдар. – До рассвета осталось мало времени. Нужно спешить.
Мать смотрела на сына, испытывая смешанные чувства. Она ведь уже почти потеряла надежду вновь увидеть его.
– Тебе известно, что я не виноват? – спросил он шепотом.
– Да, известно! Об этом многие уже знают. Вода в колодце вновь стала пресной, хотя по-прежнему ее не хватает.
– От меня требовали отдать им кинжал.
– Какой кинжал?
– Тот самый, которым ранили чужестранца на охоте. До того, как меня схватили, мне удалось спрятать его здесь. Еще от меня требовали произнести его последние слова.
– Какие еще слова?
– Слова чужестранца, которые мог слышать только я.
– И это все? – с удивлением спросила мать. – Может быть, тебе следовало отдать злополучный кинжал и произнести его последние слова?
– Я не мог этого сделать. Тот рум мог оказаться моим гядиром, потому мне нельзя никому отдавать кинжал и раскрывать сказанное мне шепотом.
– Странно все это. А еще эта невиданная доселе засуха. Если бы твой отец был жив, мы бы давно ушли в горы вместе с другими.
– Уйти пока придется мне одному. Отправлюсь в Священный город, о котором ты мне когда-то рассказывала. Ты сама говорила, что боги там ближе к человеку, чем его яремная вена. Буду в Каабе молить богов помочь разгадать тайну кинжала и последних слов раненого рума.
– Да! Говорила, помню! Иди и знай, что я всегда буду верить в тебя. Даже в случае, если весь мир отвернется. Буду всегда на твоей стороне, потому что в тебе течет моя кровь!
Окдар, конечно же, мог спрятаться, укрывшись в тандире или в большом винном кувшине, зарытом в землю. Но рано или поздно ему пришлось бы выйти из укрытия, и тогда его все равно схватили бы. Кроме того, он не хотел подвергать опасности своих родных. Он вспомнил слова отца, первого своего учителя, который сказал ему однажды: «Когда поймешь, что для тебя лучше уйти, чем остаться, отбрось все сомнения и отправляйся в путь».
Айлин с грустью смотрела на сына. Он повзрослел за те несколько дней, что они не виделись.
– Подожди, – произнесла она шепотом, – я должна кое-что передать тебе.
Сказав это, она скрылась в темноте и через мгновение вернулась.