Девять окон восходящего Солнца
- -
- 100%
- +
– Вот две лепешки. Возьми в дорогу одну, а другую надкуси и оставь дома, как у нас заведено. Я сохраню ее, чтобы ты обязательно вернулся. И вот еще что. Когда тебя забрали люди марзибана, я вышла за городские ворота и отправилась в рабат, в нашу старую хижину. Вот что хранилось там, в тайнике…
Она протянула ему пустой мешочек, свитый из тонких веревок. Юноша в недоумении посмотрел на мать.
– Ах, вот же он, на мне, – спохватилась она!
Сняв с себя поясной ремень, Айлин протянула его сыну. Функцию пряжки на нем выполняла голова змеи с загнутым назад зубом в роли зацепа.
– Эта вещь теперь принадлежит тебе. Отец завещал вручить тебе этот ремень, если ты решишь покинуть отчий дом. По-видимому, этот день настал, и я передаю его тебе в качестве оберега. Теперь он твой. Надеюсь, он защитит тебя вдали от дома.
Окдар взял ремень в руки.
– На нем какие-то узоры, – заметил он удивленно. – Крючки и закорючки. Невероятно! Возможно, это она и есть…
– Кто она? О чем это ты?
– Змея, которую искали люди марзибана, рыская по всем домам. Шаруры ведь и к нам приходили. Помнишь?
– Помню, – ответила Айлин. – Странно. Этот ремень хранился в черном рабате, в нашей старой лачуге. По словам твоего отца, он издавна передавался по наследству старшему сыну в качестве оберега. Еще змея эта таит в себе какую-то тайну, которая откроется тому, кто увидит, как она кусает себя за хвост. Но для того, чтобы это произошло, нужно раздобыть какой-то чубук, вроде короткой трости. Больше мне ничего не известно. Мы пережили тяжелое время, когда узнали, что тебя бросили на «Плечо страха». Я надела этот ремень в надежде, что нам поможет его таинственная сила. Кто знает, может быть, это он помог тебе спуститься с башни невредимым. Страшно стало жить в этом городе. Очень беспокойно. Кушаны, кажется, делают все, чтобы город покинули жители, населявшие его испокон веков.
Окдар посветил на ремень лучиной, и в змеиных глазницах что-то блеснуло.
Мать заметила немой вопрос на его лице и сказала:
– Это блеснул солнечный камень шама.
Однажды в храме Атропата, в верхнем городе, Окдар уже видел подобный камень. Некий странник, вращая в руке перстень с кристаллом, демонстрировал сходящиеся на стене лучи. Он тогда рассказал об этом камне много интересного. С помощью этого кристалла мореходы ориентируются в облачную погоду днем, когда не видно солнца. Точка схождения лучей, пропускаемых этим кристаллом, позволяет безошибочно определять положение светила за облаками. Отсюда и название – солнечный камень.
Недолго думая, Окдар в ответ достал из свертка кинжал и показал его матери. На его рукояти была изображена змея, кусающая себя за хвост. И снова змея… Айлин была удивлена странному совпадению.
Окдар надел ремень, заткнул за него кинжал, а сверху повязал холщовую повязку, которую подала ему мать.
– Теперь это будет их местом, – сказал он. – У меня появилась еще одна загадка – ремень.
– Да, вот еще что, – произнесла мать, когда он уже готов был бежать. – Вдали от родной земли сходись лишь с надежными людьми.
Ему показалось, что она ищет любой способ, чтобы отсрочить неизбежное расставание.
– А как узнать, надежен ли человек? – спросил он на всякий случай.
– Стань подозрительным… У надежного человека всеми частями тела движет свободный дух. Смотри одновременно на губы и глаза. Они не в состоянии лгать одновременно. Так смотрел твой отец. Его глаза всегда были к говорящему ближе его ушей. Потому и боялись все… Все, кроме меня!
Сказав это, она гордо улыбнулась. И в этой улыбке он узрел тихую грусть – вечную спутницу расставаний.
***
Окдар выбежал на веранду, перескочил через поручень и побежал обратно к рыночной площади. Днем здесь вновь выставят на продажу съестные продукты, различную домашнюю утварь и шелковые полотна с изображениями небесных светил, сцен охоты и поединков борцов.
Ветер, поменявший свое направление, дул с юга, и рыбой уже не пахло. Юноша пересек рыночную площадь и, обогнув место захоронения некоего святого4[1], вновь оказался рядом с башней. Стражники еще спали. Лунный свет упал на каменную плиту у входа, и он в который уже раз прочел затертое предписание: «Вступающий в храм, дотронься до своей тени на земле, и ты узнаешь известное мне!». Говаривали, что написал ее некий странствующий старец, посетивший когда-то этот город. Никто уже и не помнил, когда это было. Остались от того времени только эта надпись, а также огонь, зажженный им в храме.
Окдар поднял глаза, посмотрел на башню и подумал: «Мне все же удалось спуститься с нее!». Обогнув башню, он побежал наверх по узкой, вьющейся лентой дорожке. Он бежал, а в голове у него вертелось: «…Узнаешь известное мне!».
Пробираясь тесными дворами по извилистым узким улочкам, он направлялся к мидийской арке, расположенной в квартале гилянцев. Проскочив под аркой, он оказался перед храмом Атропата. По обе стороны от бронзовых ступеней, ведущих во двор храма, красовались башенки, а вдоль стен стоял жертвенный алтарь в форме бараньей головы с рогами. Пол храмового дворика был выложен каменными плитами и испещрен разными письменами.
За кварталом гилянцев располагался квартал ремесленников. Запахло жженой глиной.
Окдар остановился перед ремесленной мастерской своего учителя, где он служил подмастерьем. Вместе со своим мастером здесь они лепили на заказ глиняные светильники-чираги, кувшины и родовые тамги.
Из-за двери послышалась песнь: «Йа-Ра-Амон-Амон-Амон-Амооон…». Звучал мугам, посвященный богу Солнца – великому Амону Ра. Это была песнь-молитва мугов или магов, как их еще называли. Старожилы рассказывали, что эту песню сначала пели странствующие паломники, прибывавшие из Египта, с берегов великой реки жизни.
С давних времен, чтобы поклониться священным огням и послушать их песни, в город стекались отшельники-скитальцы с дальних и ближних окраин.
Жителям Бакуана нравилась печальная песнь-молитва, и местные певцы с чувственными голосами выучились петь ее не хуже самих мугов.
Никому уже и не известно точно, как все произошло на самом деле. А может, эта красивая песнь зародилась здесь… Очень уж задушевно и чувственно поют ее местные муги. И его учитель пел не хуже их.
Возможно, учитель остался в мастерской на ночь. Ведь и сам Окдар часто оставался в мастерской, когда нужно было выполнить чей-то срочный заказ.
Переведя дыхание, юноша поспешил наверх к Шамаханским воротам. Каждую ночь, с заходом солнца, ворота запирались на железный засов крепостным кутвалом. Это был смуглый старичок невысокого роста с серебристой бородкой, смотревший на окружающий мир сквозь щелочки почти всегда смеющихся глаз.
«Ворота, должно быть, уже давно закрыты», – решил Окдар.
Крепость и ворота передаются по наследству, подобно тому, как наследуются дворцы, дома, лавки и мастерские.
Этот кутвал не первый в своем роду и, наверное, не последний ответственный за городские ворота. Он отвечал за то, чтобы с наступлением темноты и нижние, и верхние городские ворота были крепко заперты на засов. Еще он должен был несколько раз в течение ночи проверять положение засова. Для этого ему следовало подняться наверх по веревочной лестнице и постучать по нему.
Обычно, когда кутвал крепости стучал по засову, некоторое время еще слышался гул наподобие жужжания потревоженного пчелиного улья. Однажды Окдару довелось услышать этот звук близко, и он запомнил его на всю жизнь.
Помимо запирания крепости и железной двери башни, в обязанности кутвала входила еще смазка засовов и петель, а также ежедневный осмотр крепостной стены по периметру.
С внутренней стороны стены, слева от Шамаханских ворот, имелась неровность: еле заметные выступы и углубления, по которым возможно было взобраться на верхний край стены. Окдар не раз играючи поднимался наверх с этого места. Добирался почти до самого верха и оттуда прыгал обратно на землю.
Если кутвал крепости вдруг замечал ребятишек у нижних или верхних ворот, то, бранясь, отгонял их. Через некоторое время они вновь возвращались, и все повторялось…
Когда кутвалу надоедало озорство ребят, он обычно подзывал к себе Окдара и почти слезно просил прекратить эти игры. Тот по-детски горделиво выслушивал просьбу, после чего уводил друзей в сторонку, и они играли в другие игры. Кутвал был благодарен ему за это и в другое время всегда улыбался, когда на рынке или городской площади они случайно встречались взглядами.
Юноша подбежал к воротам и в сумраке, потрогав на ощупь стену, нашел то самое место. Вновь, как уже делал не раз, он взобрался по стене к ее верхнему краю и сел на него. За стеной был ров, а за ним другая стена – ложная.
Кутвал крепости как-то рассказывал ребятишкам, что внешняя стена возведена ниже внутренней, с целью визуального обмана неприятеля. Окдар подумал, что с внешней ложной стеной он справится без особого труда. Сложнее будет с первой стеной. С обратной стороны она не имела характерных выступов, за которые можно было бы зацепиться. Все щели в стене были заделаны каким-то раствором. Ему придется второй раз за ночь прыгать вниз на дно рва с достаточно большой высоты. Вновь он рискует переломать ноги.
В этот раз в свете луны, к счастью, сверху он видел всю стену и имел четкое представление о расстоянии до земли. В другое время никто бы не смог заставить его спрыгнуть с такой высоты, но теперь у него не было иного выхода.
Окдар вспомнил слова своего отца: «Не следует бояться смерти. Она ко всем одинаково близка».
Юноша глубоко вдохнул и прыгнул вниз…
Глава VII. Встреча у Волчьих ворот
– Ты так красиво извиваешься на песке, – восхищались змеей.
– Хочу понравиться своей жертве! – призналась она…
Окдар выбрался из Бакуана в сумерки. Устремившись вверх на пригорок, он все дальше уходил от городских стен. Юноша направлялся туда, где боги слышат молитвы и исполняют желания. Там он попросит их помочь разгадать тайну кинжала, ремня и последних слов раненого охотника.
Окдар миновал местечко Чембери-кенд и побежал дальше наверх. Оказавшись на приличном расстоянии от города, он решил передохнуть и остановился на возвышенности у двух скал, названных когда-то Волчьими воротами. Их назвали так из-за доносившихся оттуда завывающих звуков. Никто не знал, выли ли это волки, или же это был звук ветра, гулявшего меж скал. Эти ворота навсегда останутся Волчьими, и не важно, по какому поводу, кто и когда их так назвал.
Окдар сидел на камне лицом к городу. Может быть, он никогда больше не увидит его. Ему не хотелось в это верить.
Жители Бакуана проснулись, и вдалеке можно было заметить движущиеся светящиеся точки. Это шаруры марзибана с зажженными факелами искали его, рыща вдоль улочек предрассветного шахристана.
Увиденное напомнило ему празднование дня весеннего равноденствия. Как-то в детстве вместе со своими сверстниками он так же, только с близкого расстояния, смотрел на город сверху, взобравшись на одну из площадок на крепостной стене. То были дни весенних праздников. Люди жгли костры и прыгали через них, очищаясь перед наступлением нового года. Потому, наверное, тот весенний праздник огня еще называли праздником очищения. Но сейчас костры и факелы горели совсем по другому поводу…
***
Светало. Окдар взял в одну руку кинжал, а в другую ремень и стал их рассматривать.
Издали послышались лай собак и овечье блеяние. Он вгляделся в даль, в сторону узкой долины, через цепь холмов, ведущих на противоположный склон. В сторону Волчьих ворот двигалась отара овец. За ними он увидел и пастуха.
Сначала юноша хотел притаиться за одной из скал, но потом решил этого не делать. В погоню за ним непременно пошлют шаруров верхом на лошадях. Так что было полезным узнать у этого пастуха про пешие тропы, на которых он мог бы укрыться от преследователей. Кто знает о пеших тропах лучше? Однако пастух не сказал ничего путного. Да и знал он, казалось, немного. Похоже, его интересовали только места, где растет солянка или любая другая трава, пригодная овцам в пищу.
Окдару показалось, что пастух как-то странно улыбнулся. Интересно, какую угрозу таила в себе его улыбка. Кто знает, что было у него на уме… Так улыбаются, чтобы понравиться своей жертве.
Только после того, как пастух исчез из виду, так и не сказав ничего стоящего, юноша вспомнил, как тот внимательно смотрел на кинжал и ремень в его руках, и не на шутку встревожился.
В Бакуане, наверное, уже объявили о награде тому, кто поможет обнаружить беглеца.
Окдар пожалел, что заговорил с тем пастухом. Толку от той беседы не было никакого, а вред был возможен.
***
Утром правителю доложили о том, что осужденному удалось спуститься с башни, а также о том, что шаруры не смогли его найти, хотя и обыскали весь город.
Зора рассвирепел и напал на шаруров, бранясь: «Сыны блудливой ослицы и нечистого верблюда… Нубийские козлы с говорящими головами… Вы убили рума, хотя приказа убивать его не было. Вдобавок вы позволили сбежать этому мальчишке…».
Правитель грозился карами небесными и сыпал на своих слуг проклятия. Мало того, что им так и не удалось заставить этого юнца отдать кинжал и выудить у него сказанное румом перед смертью, так они еще позволили ему уйти живым и невредимым. Юноша сбежал из-за преступной небрежности стражников.
Правителю не пристало делиться своими планами с кем-либо. Как и подобает, ему нужно было не только принимать решения, но и действовать.
Беглеца нужно было схватить, пока он не ушел слишком далеко. С этой целью Зора послал в погоню за юношей конный отряд шаруров из десяти всадников. Вдобавок Зора послал за ним еще и своего шаргаза – царского палача, который обычно занимался ликвидацией врагов правителя. Это было сделано на тот случай, если юноше удастся уйти от шаруров.
Шаргаз служил последним аргументом в решении проблемы, которую невозможно было уладить иным способом. Его посылали находить и уничтожать неугодных правителю людей.
В обычное время шаргазу не разрешалось появляться в пределах города. Он жил среди мардов5[1], в отдельном крепостном поселении Мард-акан, где был обеспечен всем необходимым. Правитель строго следил за тем, чтобы он жил в достатке, тренировался, ел, спал и развлекался, в ожидании особых приказов. А чтобы личные привязанности не мешали выполнять подобные приказы, ему запрещалось иметь друзей и поддерживать связь с родственниками. Шаргаз был абсолютно лишен всяческих контактов с обычными людьми. Ему лишь изредка дозволялось общаться с шарурами, в основном во время совместных боевых тренировок.
Как правило, шаргазов отбирали из рода калантаров, среди которых было много мистиков и воинов. Их специально лишали всякой растительности на теле и голове.
Этот шаргаз, как и полагалось, тоже был начисто выбрит. Он был высокого роста и крупного телосложения, а лицо его было отмечено огромным косым шрамом.
Все слышали о шаргазе, но никто из горожан, кроме шаруров, в лицо его не знал. Если кому и доводилось видеть его, то случалось это в самый последний миг жизни.
Несмотря на то, что никто из горожан никогда его не видел, всем было известно его прозвище – Ленг-шаргаз. Этим именем его наградили шаруры за хромоту при ходьбе. Горожане пугали им непослушных детей, и те замирали от страха, едва услышав его прозвище.
Помимо перечисленных мер, Зора приказал также разослать гонцов в соседние земли с просьбой к тамошним правителям схватить сбежавшего преступника и вернуть в Бакуан, если тот к ним заявится.
Никто не осмелится скрывать у себя человека, испортившего воду в единственном городском колодце. Для надежности Зора также пообещал награду любому, кто поможет вернуть беглеца.
Убив на охоте рума вместо того, чтобы ранить, слуги марзибана уже допустили непростительную оплошность. Правителю нужен был живой рум, а не мертвый.
Один из охотников должен был слегка ранить его, якобы случайно, а лекарь марзибана потом должен был бы его спасти. Вот и все, что нужно было сделать. Раненый, а затем спасенный, рум стал бы гораздо сговорчивее.
Второй раз подобную оплошность совершать было нельзя. Шаргазу было приказано вернуть беглеца живым. Жизнь юноше нужно было сохранить, по крайней мере, до того, как он произнесет последние слова рума и отдаст кинжал.
Когда шаруры схватили юношу, всем показалось, что не составит труда добиться от него желаемого. Казалось, достаточно будет немного дожать, и тот не выдержит пыток. Правитель ждал, что он попросит пощады. Подверженные жестоким пыткам, а затем брошенные на «Плечо страха» обычно так и поступали. И не таким храбрецам языки развязывали. Однако юноша этот оказался на редкость упертым, и план правителя провалился.
Палачи, пытавшие его, заподозрили даже, что выстоять перед лицом столь тяжелых испытаний ему помогло колдовство. Проплаченные ворчуны и глашатаи, шастая по шахристану, кричали: «Колдун! Колдун! Спустился с башни и сбежал… Это не человек, а колдун под личиной юноши!».
Глава VIII. Старик
Влекомый глазами будет вечно скитаться. Домой вернется влекомый сердцем…
Сгущались сумерки. Окдар продолжал удаляться от города, сожалея о том, что спросил дорогу у пастуха.
«Безопаснее всего будет передвигаться ночью», – подумал Окдар.
Он решил для себя, что до тех пор, пока не отдалится от родной земли на значительное расстояние, рассвет не застанет его там же, где он встретил закат.
Окдар переходил с одной лесистой горы на другую, прислушиваясь к крикам ночных птиц. Они не похожи на крики дневных. Крики ночных птиц звучат зловеще, в отличие от верещания дневных, которые поют, чтобы понравиться.
В пути Окдар питался дикорастущими фруктами и ягодами. Наконец, он дошел до реки Кюр. Эту полноводную равнинную реку ему удалось переплыть без особого труда.
За долгое время, что он находился в пути, ему впервые удалось вдоволь напиться чистой прохладной воды. Впереди ему предстояло пересечь еще одну полноводную реку, о которой он, так же, как и об этой, не раз слышал от посещавших Бакуан путников.
Ночью он шел, а утром искал укромное место для отдыха и сна. Это позволяло ему избегать общения с людьми. Окдару вовсе не хотелось раскрывать истинную причину своего побега. Правдивый рассказ представлял опасность, а ложь претила ему с детства, сколько он себя помнил.
***
Юноша провел в пути несколько дней, пока не дошел до широкой и шумной реки Арас. Он спустился к воде, чтобы насладиться речной прохладой. В небе висела луна.
Окдар выбрал место для короткого отдыха, расположившись возле большого каменного валуна, выброшенного на берег половодьем.
С раннего детства он стремился к познанию всевозможных тайн. В его родном Бакуане, на клочке прибрежной полосы, обнесенной с трех сторон каменной стеной, было много чудесного и таинственного. Это и загадочная древняя башня-храм, и горящие колодцы, и языки пламени, выходящие из расщелин на склоне горы Янардаг, а также огонь, стелющийся по водной глади и не гаснущий вопреки противоестественному соседству. Еще эти паломники со всего Востока. Да и много других тайн и загадок. Ведь должно же быть какое-то разумное объяснение множеству чудесных явлений, сосредоточенных в одном месте, на столь небольшом клочке земли.
Окдар был уверен, что случайностей не бывает. Если все эти чудесные явления сосредоточены в одном месте, значит, уготована этой земле особая участь. Слишком много совпадений случилось и в его жизни. Если допустить, что произошедшее с ним в последнее время также имеет смысл, то не зря его оговорили, заключили под стражу и бросили на «Плечо страха». И не зря он сбежал, спустившись с Царь-башни.
«А что, если и та встреча с раненым охотником была не случайной? Ведь именно я оказался тогда рядом и услышал его последние слова», – подумал Окдар.
«Уро-борос, уро-борос… Какая тайна кроется в этом непонятном слове?», – спрашивал себя юноша.
Внезапно послышался шум за спиной. Окдар повернулся и увидел старичка. На нем был хитон с длинными рукавами, поверх которого была накинута овечья шкура. Он стоял, опираясь на посох. Юношу удивило то, как старик подошел совсем близко, оставаясь незамеченным.
– Человек, – произнес старик почти шепотом, – гость на земле. Он ничем не владеет. Он лишь обретает что-либо на короткое время, а затем теряет это навсегда… Откуда ты родом, юноша?
– Я родился в городе, где земля дышит огнем!
Окдар сообщил об этом свойстве его земли с неуместной в данном случае торжественностью. Так, словно хотел отметить некое преимущество данного свойства его земли.
Сказал и сразу пожалел об этом. Он понимал, что человеку не пристало гордиться свойствами земли, его породившей, как, впрочем, и другими обстоятельствами, от него никак не зависящими. Подобная гордость есть не что иное, как признак отчаяния, и всегда будет уделом тех, кому больше нечем гордиться. Просто хочется иногда похвастаться, вот он и поддался искушению.
Нужно будет следить за своей речью. Вид и голос старичка располагали к беседе, а этого ему нужно было опасаться более всего. Можно будет, конечно, и поговорить, только беседа должна быть ни о чем.
– С разных земель, – продолжил он, – прибывают к нам люди. Путникам, прибывающим к нам с южных земель и со стороны великой реки жизни, моя страна известна как страна горящих колодцев или место огня Асер. Византийские румы именуют мой город Албанусом, а мы сами зовем его Бакуаном. Впрочем, и наше Хазарское море румы зовут Албанским или Гирканским. Другие же племена называют его Джурджанским, Каспийским и Гуаленским…
– Я бывал в твоем городе, – прервал его старик. – Вряд ли ты сможешь что-либо добавить к тому, что я уже видел собственными глазами. И про румов мне известно. Они же, если тебе интересно, нарекли и эту реку на свой лад, назвав ее Аракс, хотя местные зовут ее Арас… Есть у румов такая привычка – называть все по-своему. Наверное, наступит время, когда они будут сильно гордиться тем, что почти всему на свете придумали названия, переиначив их на свой лад.
Старик снова замолчал. Казалось, он просто слушает шум реки. После недолгой паузы он решил продолжить разговор и спросил у юноши, как он здесь оказался и куда держит путь.
Это был уже конкретный вопрос. Окдар не настолько далеко отдалился от Бакуана, чтобы открываться первому встречному. Он уже готов был прекратить беседу, но, подумав о том, что старичок может оказаться его гядиром, на всякий случай решил ответить кратко.
– Меня чуть не казнили за дело, которое я не совершил. И вот я здесь. А что будет завтра, мне не известно.
– Да уж! – сказал старик. – Коротко и почти ясно! Видать, тяжелые дни ты пережил. Нелегко пришлось тебе.
– Со мной случилось то, что случилось. В городе остались мои родные и друзья. У них не было возможности помочь мне, как и сил противостоять сложившимся обстоятельствам. Впрочем, до дня своего пленения и спуска с башни я и сам совершал лишь то, что мне было под силу.
Наступила тишина. Старик протянул юноше лепешку, приготовленную из толченого и прожаренного миндаля.
– Возьми это. Ты, наверное, голоден.
Лепешка приятно пахла. Окдар почувствовал знакомый с детства аромат. То был запах травы, росшей за городом на горных склонах с солнечной стороны.
– Благодарю тебя, но пищу в дороге я привык добывать собственными руками.
– Все же прошу тебя отведать угощение, – продолжал настаивать старик. – Меня мучил голод, и случайно на моем пути оказалось миндальное дерево. Я собрал немного миндаля и пожарил его на огне. Мир вокруг меня устроен таким образом, что если я в чем-то нуждаюсь, то мне улыбается удача, и я это получаю.
Старик говорил хоть и тихо, но уверенно и твердо.
Окдару хотелось есть, но он не привык получать еду даром. Он не знал, к чему это его обяжет.
– Знаешь, – продолжил старик, – мне непременно нужно правильно распорядиться этой удачей. Ведь я отношусь к подобным дарам судьбы как к испытаниям! Возьми половину того, что было ниспослано мне, и помоги достойно пройти испытание на жадность.
Сказав это, он улыбнулся самой искренней улыбкой, которую юноша когда-либо видел.
– Что же ты скажешь относительно того, какому испытанию подвергнусь я, приняв половину ниспосланного тебе? – спросил Окдар, улыбнувшись в ответ.
– Это все же мое испытание, – стоял на своем старичок, – а не твое.
Им обоим стало ясно, что говорят они на одном языке и понимают друг друга с полуслова.
«У него такая искренняя улыбка, – подумал Окдар. – Он смотрит в глаза точно так, как говорила мать».
Окдар решил, что ему можно довериться.
– Ты говоришь, – продолжил юноша, – что тебе повезло с миндальным деревом? Но если удача повернулась к тебе лицом, это означает, что она отвернулась от путника, следовавшего за тобой. Ему ведь миндаль не достался. Всем его все равно не хватит…