Короли садов Мамоны
- -
- 100%
- +
Борясь за своё место под солнцем, они отторгали от себя всё, что не укладывалось в рамки их восприятия. Потому каждый человек, с которым им приходилось общаться, воспринимался как враг, покусившийся на их благополучие и счастье. Этот антагонизм проистекал не от недостатка образования, воспитания, либо каких-нибудь иных причин. Вовсе нет! Сознание того, что этот человек умнее, более приспособлен к продвижению вперёд в достижении своих целей, действовал как самый сильный раздражитель, заставляя изыскивать любые средства для борьбы с этим потенциальным врагом.
Андрей ежедневно видел вокруг себя многих представителей этого клана. Не только Зина Ивановна, но и все обитатели шестого этажа в той или иной степени принадлежали к самому грандиозному и необъятному племени серого люда. У этого племени нет ни национальности, ни убеждений, ни иных достоинств, отличающих их от другой породы людей, для которых интеллект есть первейшее и необходимейшее орудие труда. Но инстинкт самосохранения заставлял таких людей сбиваться в тесные, связанные генетическим отбором, кучки.
Собирая обрывки своих, несколько путаных размышлений в единую картину, Андрей осознавал расстояние между ним и этой серой, безликой массой. Но менять сложившийся «статус кво» он не собирался. Он принял единственную линию поведения в такой обстановке, – возвести вокруг себя некий энергетический кокон из равнодушной осмотрительности и трезвого расчета. Это давало шанс не втянуть себя в нелепую историю по эмоционально-глупой подвижке чувства.
Боже мой! Сколько таких благих намерений погибло, так и не успев реализоваться хоть на малую свою толику! Ну куда ему было тягаться с закаленными в интриганских боях чудо-богатырками! Он и рта не успевал раскрыть в своё оправдание, как его фигурально сажали на такой славный кол, что чувство казни было совершенно реальным…
– Андрей Васильевич, у меня опять на вас лежит докладная. Я хочу, чтобы вы её прочитали.
С этими словами Тамара Витальевна протянули ему листок исписанной бумаги. Андрей недоумённо пожал плечами. Взяв из рук главврача эпистолу, углубился в изучение.
Ещё не вникая в суть текста, он узнал корявый, малопонятный почерк Зины Ивановны и понял, что разговор предстоит не из лёгких. Прочитав, Андрей, внутренне содрогнувшись от чувства гадливости, протянул листок назад. Воззрившись на Трухнову, он, скривившись, спросил:
– Тамара Витальевна, неужели вы в это верите? Есть же пределы, которые нельзя переступать. Вместо того чтобы сказать мне об этом, Зина Ивановна накатала вам вот эту мерзость! За такое, если бы она была мужиком, я набил бы морду!
– Так, Андрей Васильевич, оставим эмоции и давайте по сути. Что вы можете сказать по этому поводу?
– Я уже сказал! Но если хотите знать правду, то походите по подвалу и обнаружите ещё не одну такую залежь. Мне приходилось засыпать эти экскременты землёй. А в тех помещениях, где были замки, естественно, они остались с тех пор, как оттуда ушли строители.
– Вы хотите сказать, что в подвале всё загажено строителями?
– Да, я хочу сказать именно это. В своей мастерской мне пришлось выгрести несколько носилок, но запах стоит до сих пор.
Трухнова хмыкнула. Взяв трубку телефона, она сказала:
– Татьяна Израилевна, разыщите Зину Ивановну и вызовите её ко мне. А, она здесь? Скажите, чтобы вошла.
Зина Ивановна, несомненно, знала, что Андрей у Трухновой. Как только ей было разрешено войти, Зина Ивановна сделала это с энергией и напором маленького боевого танка. С ходу стрельнув в упор глазами на Андрея, она выпалила:
– Я слушаю, Тамара Витальевна!
– Зина Ивановна, я сейчас разбираю с Андреем Васильевичем вашу докладную…
– Тамара Витальевна, а чего её разбирать…
Трухнова поморщилась и махнула рукой:
– Да погоди ты! Тут возникли некоторые вопросы, которые нужно прояснить. Ты мне скажи, проводились ли субботники по уборке подвальных помещений?
– Тамара Витальевна, да когда же успеть-то! – взревела завхозиха. – Вот-вот переехали только, делов по поликлинике невпроворот, руки не доходят.
– А с чего ты решила, что ты измазались, как тут написано, «свежим калом?».
– А как же не свежий! – вскинулась Зина Ивановна. – Я, почитай, часа два оттирала туфли от этой гадости. Да ещё сверху всё было прикрыто газетами. Я, как стала разбирать в кладовой, так сразу же и влетела.
Трухнова, выслушав её, помолчала немного, а затем спросила:
– На кладовой есть замок?
– А как же! Только под потолком над стеной есть широкая щель, – там свободно пролезть можно!
Трухнова кивнула головой.
– Значит, ты решила, что туда проник Андрей Васильевич и устроил себе нужник.
– Так а кто? Больше некому, он там один, да и всё это там свежее…
Андрей не сдержался и ехидно спросил:
– А что, часто приходилось в свежее вступать?
– Молчал бы уж! – взревела Зина Ивановна. – С тобой одни только хлопоты да неприятности! Уж точно это ты наделал!
– Зина Ивановна, успокойся. Я разобралась в этом. Вся гадость осталась от строителей. Собери в ближайшую субботу людей и проведи в подвале субботник. Вычистите всё, весь строительный мусор и прочее. И потом, у тебя в кладовой ничего не пропадало?
Тамара Витальевна задала этот вопрос так, как бы между прочим, вдогонку предыдущей фразе. Но он произвел на Зину Ивановну такой эффект, словно она в этот же миг собралась прыгнуть в холодную воду. Зина Ивановна вдохнула воздух и, раскрыв широко глаза, застыла как изваяние. Через мгновение она отошла от столбняка. На её лице отобразилась столь явная гримаса сожаления, что стало понятно, какую блестящую возможность она упустила.
– Нет, ничего не пропало. Там у меня только оборудование и мебель. Они под потолком не пройдут.
– Ну, хорошо. Андрей Васильевич идите. Зина Ивановна, постой…
Выдержав паузу, Тамара Витальевна спросила напрямик:
– Говоришь, что у тебя там ничего не пропадало? Ты в этом уверена?
– О чём спрашиваете!
Тамара Витальевна, задумчиво постукивая своим пухлым пальчиком по столу, воззрилась на Зину Ивановну и сказала, как бы рассуждая вслух:
– Говоришь, что в той кладовой приличная щель под потолком? Вполне возможно, что ты могла не заметить какой-нибудь пропажи из этой кладовой… Надо будет тебе ещё раз просмотреть всё внимательно. Вдруг что-то из имущества, на несколько тысяч пропало, а ты вовремя не заметила. Теперь, конечно, и концов не найти. Подготовь акт о пропаже и на списание… что-нибудь из старой мебели. Хорошо бы уложиться тысяч в восемнадцать-двадцать. Кто у нас там работал первые два месяца, – вентиляционщики?
– Тамара Витальевна, да кого там только не было за это время, и все больше со своим транспортом. Разве ж я могу за всеми углядеть! Один Андрей Васильевич торчит там целыми днями!
– Андрея Васильевича сейчас не трогай, – строго произнесла Трухнова, – он мне нужен для другого дела.
Но строгость Трухновой была явно напускной и фальшивой. Зина Ивановна поняла, что её начальница довольна её догадливостью. Желая укрепить её в этом, она таинственным шепотом протрубила:
– Там у меня хороший кафель лежит. Я его приберегла на всякий случай. Мало ли что.
– Пусть лежит, а мне нужен срочно акт о списании и твоя докладная о пропаже имущества. Ты меня поняла?
– Ну! Только вот каким числом оформить документы? Я недавно проводила ревизию и в бухгалтерии все акты в ажуре.
Трухнова, нервно вертя карандаш, спросила:
– Когда ты проводила ревизию?
– Да когда мы диваны новые получали с базы, тогда и проводила, – с полмесяца назад будет.
– Понятно. Зина Ивановна, ты говорила, что где-то на этажах новые диваны уже порвали или проковыряли. Надо будет сделать вот что, – переписать, где, какие повреждения, сколько диванов и кушеток порвано и срочно принести мне эти данные.
Отпустив Зину Ивановну Трухнова задумалась. Идея, возникшая у неё в ходе разговора, показалась ей столь заманчивой, что Тамара Витальевна только покачала слегка головой, как бы говоря этим: «Что ж ты, мол, голубушка! Где же ты была раньше? Прекрасная идея! Черт с ней, твоей кладовкой… Здесь кое-что наклевывается пожирнее…». Легкий прерывистый вздох и мимолетная улыбка, скользнувшая по её лицу, дали понять, что она собой осталась довольна. Трюк, который Тамара Витальевна задумала был прост, как колумбово яйцо. И, вместе с тем, нельзя было не восхититься изящностью решения этого, довольно мудрёного в своём роде, вопроса.
Первоначальное намерение о списании якобы пропавшей мебели из кладовой имело свои преимущества, но и изъянов в нём было предостаточно. Во-первых, эти действия до мельчайших подробностей становились известны ещё одному лицу, хоть и верному и многократно проверенному. И все же, это не могло полностью устроить нашу великую комбинаторшу. Во-вторых, Тамаре Витальевне не хотелось никаких усложнений рабочего процесса, если особенно он был с криминальным душком.
Теперь же простая перетасовка имеющегося в наличии имущества давала ей в руки искомые двадцать тысяч, имея при этом и скушанную птичку, и свое прочное и очень приятное для женщины положение на одном известном предмете. Мебель, которой была уготована участь исчезнувшей таинственным образом при переезде, благополучно оставалась там, где и находилась сейчас. Пару обойщиков для перетяжки и ремонта найти не составит никакого труда. Бумагу, то бишь смету-калькуляцию и акты на произведённые работы они подпишут не глядя, лишь бы получить работу. Время сейчас такое, что не больно-то покочевряжишься. А с теми диванами, которые лежат в подсобке вполне может справиться и рабочий. Они потом пригодятся, – кому-нибудь на дачу пойдут по дешевке.
Весь основной процесс в ходе подготовительных работ по осуществлению задуманной операции Трухнова, ничтоже сумняшеся, перевалила на плечи Зины Ивановны. В результате получалось полное впечатление самоличной инициативы рьяного зама. И трудовой договор с обойщиками заключала Давилина, и рабочий производил ремонт мебели в подсобке по её распоряжению, и сметы-калькуляции на требуемый объём работ составляла она же.
В свое время Тамара Витальевна позаботилась о том, чтобы в «интересах дела» некоторые документы, минуя её подпись, визировались самолично её замами. С этой целью даже был издан соответствующий приказ. Столь дальновидный и блестящий ход давал возможность всегда проконтролировать любое дело. В самых уязвимых моментах Трухнова всегда оставалась над схваткой. Хорошо натасканные подручные туго знали свое дело, мёртвой хваткой вцеплявшихся в очередных партнёров по бизнесу.
Случалось, что её креатура допускала промахи. Случившаяся проверка выявляла факты финансового либо материального нарушения. Вот тогда, держа в руках своевременно заготовленный документ, на сцену выступала главное лицо разыгрываемого спектакля. Потрясая оной индульгенцией, Тамара Витальевна заверяла аудиторских лиц в непременнейшем наказании виновных по всей строгости силами местной администрации. Заверения подкреплялись дружеским обедом. А скромные сувениры, которые, впрочем, могли быть расценены иными, как значительная материальная ценность, завершали столь приятно закончившееся недоразумение. Вульгарное слово «взятка» было как-то не в ходу среди участвующих с обеих сторон в деле уважаемых людей. Вот потому Тамаре Витальевне всегда удавались такие благополучные концовки. Тем самым её авторитет оставался на недосягаемой высоте и, соответственно, вне всяких посягательств на него с чьей бы то ни было стороны.
Глава 3
Струйки дыма, тонкой вязью поднимавшиеся от сигареты, бесследно исчезали под крышей роскошной «Ауди». Расцвеченные предзакатным солнцем, они завораживали взгляд нечаянной игрой света. Эти завитки прихотливых узоров сигаретного дыма, казавшиеся игрой случая, представлялись Князеву многорадужными перстами изменчивой, капризной Фортуны. Столь неожиданное обретение давно потерянного друга стало для него явлением почти что мистическим.
Вся жизнь Князева складывалась как железнодорожное расписание с более или менее значительными вехами на пути. Случалось быть на нем и небольшим полустанкам. Они, как и в жизни всякого другого, ничего не определяли, а лишь подчеркивали монотонную будничность бытия.
Князев прекрасно понимал, что его более-менее удачно сложившийся жизненный путь не является эталоном для остальных представителей рода человеческого. Скорее его жизнь представляет собой счастливое исключение в бесконечном многообразии судеб «гомо сапиенс». Но, что бывает чаще всего, собственный опыт кажется лучшим и единственным мерилом жизненных ситуаций и ценностей. А посему, исходя из этой преамбулы, он невидимым, но прочным занавесом отделяет собственное сознание от других. Такая препона не давала вникнуть по-иному в непредсказуемые извивы реки жизни.
Многое Князеву, казалось, зависело и от самого «неудачника». Так он сам для себя так определял тех, кому, что называется, «не повезло» в жизни. Таким, изливавшим ему свои скорби и недоумения, он всего лишь сочувственно кивал головой. Иногда он озвучивал свои кивки чем-то нейтральным, вроде «да-да… конечно, я понимаю… крепись, брат… все будет хорошо». Тем не менее, Князев был твердо уверен в собственных фатальных ошибках его визави.
По своей натуре он не был ни бесчувственным сухарём, ни равнодушным эгоистом. Но всё же, слушая поначалу Андрея, Князев не мог отделаться от привычного хода мыслей, примеряя к его словам всё те же удобные рамки жизненного шаблона. И только с некоторым опозданием почувствовал, что он испытывает некий дискомфорт.
С самых первых минут разговора Князев был уверен, что история Андрея во всех деталях повторит бытописание типичного неудачника, спившегося на этой почве. А, в конце концов, все закончится банальнейшей просьбой дать денег до получки со всенепременнейшими уверениями в скорой их отдаче. Но всё складывалось не так. Не было просьб о деньгах, не было жалоб на судьбу и обстоятельства, не было многого из того, чего он ожидал, томясь в нетерпеливом стремлении поскорее закончить это рандеву. Ещё он не мог понять, как этот талантливый и «фартовый» человек, каким Князев знал своего друга много лет назад, стал тем, кого он видел перед собой…
– У, парень, куда-то ты далеко уплыл, сморила тебя моя болтовня? – услышал Князев голос Андрея. – Укатали сивку крутые горки.… Помнишь, как мы в общаге ночами напролёт спорили до хрипоты о вопросах бытия и, само собой, о нашей жизни? Что день грядущий ей готовит? Так вот, жизнь, дорогой мой Володичка, оказалась куда как норовистой штукой! И не всякому дано удержать её в руках так, как хотелось, как задумал. Смотришь вперёд и видишь, – дорога прямая, широкая, длинная-длинная…
Андрей хмыкнул и затянулся из бутылки.
– Вот и рвешься, как оглашенный, по молодости-то… без оглядки. А как же иначе – впереди ждет первый приз, не меньше, на меньшее мы были не согласны. А жизнь – она выкидывает в самый неожиданный момент свой чудный фортель и всё, – ты уже плетёшься совсем по другой дорожке, а там грязь, ухабы и всё такое прочее…
Князев не перебивал Андрея. Он вдруг почувствовал, что этот нескончаемый монолог обрушился на него, как в единственную, сохраненную с тех давних пор отдушину человеческого понимания. Он чувствовал, что если остановить Андрея сейчас, то он задохнётся, умрёт от нестерпимого желания выговориться за десятки лет молчания израненной души. Боль, облекшаяся в скорбный, недоуменный вопрос «за что», медленно точила его душу все эти годы. Князев понял, что Андрей сейчас видит в нем давнего дружка Володьку. Он не желал видеть пропасть лет, навсегда изменившую их.
– Так-так, – не выдержал Князев надрывной последней сентенции, стряхнул пепел за окно и покачал головой. – Значит, говоришь, тебя судьба обидела? И что, все эти годы ты провел в оплакивании своей несчастной доли и погубленной жизни, ничего не пытаясь сделать? Что-то на тебя это не похоже, если ты, конечно, тот, за кого себя держал тогда. М-м, что скажешь?
Но Андрей, видимо, не торопясь отвечать, допил пиво. Скорбно качнув головой, прерывисто вздохнул:
– Болезнь убила того человека, кого, Володя, ты знал, как своего друга, и оставила вот эту оболочку, которую ты видишь перед собой. Когда я осознал в полной мере, что со мной приключилось, я не смог даже покончить с собой, настолько я был опустошён и уничтожен. Впрочем, тебе простительны эти вопросы. Ты не мог знать всего. Я получал твои письма. Мне передавали, что ты звонил и приезжал, как только случалось быть в Москве. Но я не хотел никого видеть и встречаться, а уж тем более с тобой. Надеюсь, ты понимаешь, почему? Мать, братья, жена, – все говорили мне о твоих успехах, и ты сам понимаешь, почему все, что бы ты ни сказал при встрече, звучало бы для меня как соболезнование умершему… М-да, шесть операций на руках за полгода приговорили меня к пожизненной каторге, вот так! Вдобавок, обидно то, что даже для родных я оставался совершенно нормальным человеком, полным сил и здоровья… Ждал я этих слов, конечно, ждал. Боже, сколько же я выслушал их за свою жизнь! Вся эта черствятина с душонками поганых козлов, пытавших меня всю жизнь этими вопросами, даже не давали себе труда понять, чем была для меня та катастрофа! Никто, понимаешь, никто не видел, что я инвалид, человек без рук при полной их видимости и наличии. Я не мог переступить через себя и заставить прикоснуться ими ещё до какого-нибудь дела кроме клавиш рояля. Всё представлялось мне убогим и позорным!..
Андрей замолчал. Проступившие на его лбу прожилки и капли пота сделали его лицо каким-то неприятно-грязным и измятым. Он не стал вытирать его. Повернувшись к Князеву, Андрей, с какой-то ёрнической интонацией, сдобренной мелким смешком, спросил:
– Ты-то, небось, думаешь, что вся моя последующая жизнь была сплошным запоем? Ошибаешься, брат… то-сё, всяко было. Всё было у меня в полном наборе, как и у других… одного только не было – смысла… Конечно, я иногда взбрыкивал, пытался шебаршиться, заполнить жизнь какими-то суррогатами этого смысла, но… фиг с два… Вот после таких-то попыток я и уходил в запои.
Он замолчал. Вытащил из сумки пару банок с пивом. Сухо облизнув губы, припал к одной из них:
– И-э-эх! Хорошо! Давно не пивал такого классного пивка!.. Андрей сглотнул пиво и шумно перевёл дух. – Вот недавно была одна такая попытка, – это я о смысле жизни и суррогатах. Пару лет назад меня пытался облагодетельствовать никто иной, как сам муженёк главврачихи. Соус, которым он меня обливал с головы до ног, по его представлению был для меня ничем иным, как манной небесной. Чёрт меня дёрнул сказать в своё время о своих высших образованиях! Мужику запало это в башку, и он меня буквально замотал своими предложениями перейти работать к нему. Хрен моржовый!
Чего он только ни сулил – кучи баксов, престиж, чистая и непыльная работа, – в общем, ты понимаешь, трудно было хотя бы не попробовать этой кашки. Сам он занимался изготовлением и продажей компакт-дисков, – классика и всякая там народная-хороводная музыка. Здесь он записывал, в Германии ему их делали и здесь же он их реализовывал через киоски, – несколько точек у него по Москве было. Но уже через месячишко с небольшим я в полной мере понял, что вольному воля, а соблазнённому – шиш! и что вкусный и бесплатный сыр бывает только сам знаешь где.
Изготовив ему кучи макетов обложек, рекламных щитов, вдосталь набегавшись по всей нашей необъятной столице, утрясая, согласовывая и перевозя не хилые по весу коробочки с продукцией, я в урочный час расплаты понял, на ком воду возят…
Господин Аркадий Ермолович, или как-то так, я уже и забыл, как его зовут, вежливо и ненавязчиво попросил меня повременить с моими законными требованиями соблюдения наших договоренностей об оплате труда. Дескать, он сейчас не при деньгах и пару-другую месяцев их не предвидится. Но как только они образуются, – так сразу рассчитается, в первую очередь со мной. Все подождут, а со мной – так сразу. Ну что было тут делать? Как ты сам догадываешься, стоило мне только рыпнуться, как я в одночасье вылетел бы со своего подвала вместе с манатками. Одно слово – муж главврачихи!
– М-да, ситуёвинка, ничего не скажешь! И что же ты, бедолага, сделал?
Андрей коротко хохотнул и с весёлой ехидцей в голосе спросил в свою очередь:
– А сам не догадываешься? Все элементарно просто! Пару раз я пришёл к моему новоявленному начальничку хорошо поддатым, а с утра вдобавок от меня разило так, что несчастный не смог даже сидеть рядом, его чуть не вывернуло. Проверенное средство в ближнем бою! Всё на этом благополучно и закончилось.
Князев понимающе хмыкнул:
– Испугался за свой бизнес… Что ж, я его понимаю. Но, с другой стороны, таких только так и надо лечить. Ну и что дальше, финт остался без последствий?
– Ну, а что мне можно было предъявить? С Аркадием у меня никаких официальных отношений не было, выглядело это всего лишь как любезность с моей стороны! Так что разошлись мы, как говориться, с полпинка. Сам он мужик ничего, толковый и понимающий, – одно слово – «Вова с Ростова». У Тамары он второй муж. Первый, что называется, не вписался в её понятия «новой русской» и она его бортанула. Аркадию надо было прорваться в Москву, и он принес себя в жертву этому жирному куску сала…
За окнами машины заметно завечерелось. Князев нажал кнопку и съехавшее вниз стекло впустило внутрь салона синеватые клубы морозного декабрьского воздуха. Он взглянул на часы. Прошло полтора часа, как он слушал Андрея. То состояние дискомфорта, в котором Владимир пребывал с самого начала, стало вырисовываться во вполне понятное ощущение равнодушной, цепкой безысходности, в которую был погружен его старинный приятель.
Князев пытался было спрашивать Андрея о его жизни и прочих вещах, сопутствующих долгой разлуке, но натыкался на стойкое нежелание Андрея уходить от этой темы. Тема эта настолько замкнула всё существо его друга в своих границах, что стала поистине единственным миром и чувствами. Миром, проведенных Андреем в иноческом одиночестве, без души, сочувствующей и знающей, какую борьбу пришлось вести с самым беспощадным и безжалостным врагом – сомнениями в нужности выбранного пути. Когда в часы неудач, слушая назойливо-саркастический шёпот неутомимого врага в напрасности усилий, он замыкал себя в броню надежды и шел вперёд…
Едва обосновавшись в новых палестинах, Андрей окунулся в кипучий водоворот трудового процесса. Обустраивая свое весьма обширное хозяйство, он не подозревал и не ведал, что неведомые силы судьбы уготовили ему очередное испытание. Слухи о переезде в новое здание, будоражившие дружный коллектив поликлиники за полгода до прихода Андрея, наконец-то обрели реальное подтверждение. Они материализовались в виде краткого и лаконичного приказа главврача подготовить всем отделениям свое оборудование для последующего исхода в землю обетованную.
Кутерьма поднялась страшная. Андрею, как рабочему по обслуживанию здания, пришлось вкусить все прелести предстоящего переезда одному из первых и, что называется, по полной программе. Памятуя о клятвенных уверениях Андрея располагать всеми его потрохами, Трухнова немедленно принялась пихать его рабочую субстанцию во все мало-мальски прорывы и заторы.
Как страшный сон он вспоминал те дни, когда телефонный трезвон озвучивался наполненным металлом голосом завхоза. Энергичная Зина Ивановна, следуя сугубым наказам повелителя, поднимала его с постели ни свет, ни заря. И отпускала она его от себя только тогда, когда неяркое апрельское солнце посылало прощальный привет вечному огню капотненского факела, не в силах конкурировать с ним своим блеском.
Но, как говорится, нет худа без добра. За дни переезда эта полезная истина раскрыла перед Андреем кучу разнообразных сведений. У каждого вновь влившегося в коллектив работника бывает период, когда все окружающие его коллеги кажутся милыми и добрыми людьми. Но эти эмпатии быстро улетучиваются по прошествии некоторого, весьма незначительного времени. Карнавал кончается. Сбрасываются маски и личины, за которыми укрывшиеся «добрые люди» выясняли, каков ты на вкус и с чем тебя можно скушать для своей пользы. И горе тому несчастному, который в силу обстоятельств, либо слабости характера не сможет вовремя разобраться в истинных намерениях своих коллег.
Нечто подобное произошло и с нашим «фигаро». Зина Ивановна быстро усекла ненадобность в излишних церемониях и сделала для себя надлежащие выводы. Вполне возможно, что их прямой директивой спустили с местного Олимпа. Так или иначе, Андрей с самого начала попал в разряд «рабочих лошадок» со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Изрядно побегав по всем отделениям поликлиники, Андрей за самое кратчайшее время успел перезнакомиться со всеми чуть ли не накоротко. За разговорами он успел узнать, что многим не по душе затеянный переезд. Причина этого явления была проста и прозаична: местоположение для большей половины работающих людей их рабочего тягла было исключительно удобным по отношению к их родному семейному гнезду.